Читать книгу "Великий Любовник. Юность Понтия Пилата. Трудный вторник. Роман-свасория"

Тут Феникс попытался прервать ее монолог и произнес:

«Постой. Я…».

Но Юлия обеими руками изо всех сил ударила по табличкам, так что одна из них треснула пополам, а две другие упали на пол, вскочила из-за стола, шагнула к Фениксу с таким выражением на лице, словно и его собиралась ударить, и закричала – не с ненавистью: с обидой и болью:

«Разве так ведут себя любящие мужчины?! И как они смеют говорить о любви?! Как у них духа и наглости хватает?!»

Феникс опять попытался что-то возразить. Но Юлия, подняв руку, зажала ему рот и прошептала:

«Ведь я любила тебя, проклятый поэт. Слышишь, ты? Я только тебя по-настоящему любила и люблю до сих пор».

Юлия с силой толкнула его – в лицо, той рукой, которую прижала к его губам. Фениксу пришлось сделать несколько шагов назад, чтобы удержать равновесие.

«Так не любят», – произнес, наконец, Феникс.

«А как мне тебя любить? – будто испуганно спросила Юлия. – Когда я поняла, что в тебя влюбилась, я испугалась. Мне стало страшно, что я себя потеряю, что буду от тебя зависеть. А я никогда ни от кого не зависела».

«Когда люди любят, они не боятся себя потерять», – сказал Феникс.

Юлия еще испуганнее улыбнулась.

«Я не только за себя испугалась, – прошептала Юлия. – Я подумала: рано или поздно Ливия пронюхает, и тогда за твою жизнь я и секстанта не дам – в лучшем случае сошлют на скалу в дальнем море. А мне, каково мне будет видеть и знать, что ты, мой любимый, из-за меня пострадал?.. Пойми ты: мне тебя не хотелось губить! И я, как могла, тебя от себя отталкивала. Я в Юла вцепилась, надеясь, что ты меня проклянешь и наконец-то разлюбишь… И я, которая всех лишь губила, тебя, мой бедный поэт, сохраню и спасу!.. Не для себя – для тебя… А ты… ты…

Бледные Юлины щеки покрылись красными пятнами. Губы скривились и задрожали.

«Что ты со мной сделал?! Во что превратил? И за что? За то, что я тебя почитала как бога?!» – гневно и хрипло вопрошала Юлия, глядя не на Феникса, а мимо него и чуть в сторону, ему за спину. Феникс невольно обернулся. У него за спиной стоял бронзовый бюст Августа.

А Юлия продолжала:

«Я никого не любила так, как любила тебя. А ты трижды принес меня в жертву. Последний раз – Ливии и ее выродку. Как ты, всевидящий и всезнающий, как ты со мной поступил, со мной, твоей единственной дочерью?!.. Зачем ты позволил уехать Тиберию? Как ты мог не почувствовать, что пока Тиберий в Риме, мне есть кого ненавидеть за мое одиночество? Теперь же, когда его нет – кого?.. Ты не боишься, что кто-нибудь бросит камень в твое войско, и солдаты твои, как колхидские воины… Ты думаешь, такого никогда не случится? Но Язон уже прибыл на Тибр, ты уже вручил ему ядовитые зубы дракона, и он их скоро посеет…»

Она говорила, будто безумная, к бюсту, а не к Фениксу обращаясь. А потом будто снова заметила Феникса, увидела, что он рядом стоит и ее слушает, и, словно опять испугавшись, шагнула к нему, обеими руками схватила его за щеки и стала то вскрикивать, то шептать:

«Я больше так не могу! Я не выдержу!.. Возьми меня. Теперь меня можно любить. Я теперь настоящая… Я всё брошу! Мы с тобой уедем на край света! Там нас никто не найдет!.. Я раньше над тобой издевалась, потому что ты слабый, а мне казалось: мне нужен мужчина сильнее меня… Не нужен мне сильный! Мне нужен тот, кто умеет любить!»

Феникс взял ее за руки, но Юлия, словно обжегшись, скинула их и снова схватила Феникса за лицо.

«Пойми ты, – шептала она, – если мы наконец будем вместе, я перестану его ненавидеть. Ведь ты будешь любить меня. А я – тебя. Любящая женщина не может ненавидеть!»

Юлины пальцы так сильно стиснули его щеки, что Феникс от боли сощурился.

«Он страшный человек, – не замечая этого, говорила Юлия. – Тот, кто его ненавидит, долго не живет. И не потому, что он их со света сживает. Они сами сжигают себя своей ненавистью. Так боги устроили. Так они нас наказывают… Ты этого хочешь, проклятый поэт?! Ты хочешь, чтобы я погибла у тебя на глазах?!..»

Гней Эдий Вардий вновь пошел-побежал по тропинке. И, сделав с десяток шагов, вновь остановился и, выпучив глаза, гневно закричал, как мне сперва показалось, на меня, своего слушателя:

– И что?! Зачем ты мне всё это рассказываешь? Что собираешься мне объявить?!

– Я?

– Да не ты! Ты здесь при чем?! Я Феникса спросил, у него потребовал ответа! – еще сильнее рассвирепел Гней Эдий. – А он смотрел на меня, улыбался и молчал… И тогда я не выдержал и стал выплескивать из себя всё, что во мне накопилось: «Не солнечная она, а темная, как Геката! И никакая она не богиня! Потому что богини не лгут. А она лжет, лжет непрерывно!.. Младенец ее умер не в июне, а в секстилии. Не Тиберий от нее, а она от Тиберия после этой смерти отвернулась. И не мог он писать любовные письма Випсании, своей бывшей жене, – никогда в эту ложь не поверю! Она это выдумала. Или вместе с Юлом Антонием сочинила… Она тебе врет! И при этом даже не заботится о том, чтобы не противоречить самой себе. Ты разве не заметил? Она говорит одно, а следом за этим – совсем другое. Я, говорит, никогда не спала с Гракхом. И тут же начинает описывать, как и зачем она с ним…»

Феникс смотрел на меня всё с той же улыбкой. Глупой какой-то. Иначе не могу ее назвать.

«Да, противоречит, – сказал Феникс. – Но она не врет: она сама себя обманывает и говорит то, во что верит. Она видит мир не таким, каким мы с тобой видим».

Тут я еще больше распалился: «Ты что, поверил, что она тебя любила и любит?! Она любит только себя! Свое божественное величие, которое она для себя выдумала! «Внучка Солнца»! Ты в этом сам ее убедил, воспевая в своих трагедиях!.. Отец ее – действительно великий человек. А она кто такая?.. Стареть, видишь ли, не хочет. Боги на нее во сне любуются! С мужчинами развлекается, как в баню ходит… Самовлюбленная, лживая, развратная по… – Почувствовав, что могу переусердствовать, я решил вовремя остановиться и в заключение добавил: – Она страшная женщина! Пожалуй, самая страшная из тех, кого я знаю».

А Феникс в ответ: «У разных людей разная бывает любовь… Ей такую боги послали… И она действительно страшно мучается оттого, что никто ей на эту ее любовь не может ответить… Не нашла она такого человека. Может быть, его и нет на свете…»

Улыбка на лице Феникса была не просто глупой. Она была какой-то жалкой и виноватой.

«Кого она может найти, когда всех презирает и ненавидит?! – воскликнул я. – Мужей своих. Ливию, которая всё делала и делает для того, чтобы с ней подружиться… со своей падчерицей, единственным родным ребенком своего любимого мужа… Ты мне скажи, как можно любить своего отца, преклоняться перед ним, как перед богом, и при этом ненавидеть его любимую женщину?!.. Она теперь, видишь, сама признается: зря Август позволил уехать Тиберию, мне теперь некого ненавидеть… Она теперь и его ненавидит – Августа, своего отца, которого якобы одного только любила… Врет! Она всегда любила только себя!»

«Ты прав, Тутик, – ответил Феникс. – Но ты лишь отчасти прав. Ты самого главного не разглядел. Сильнее, чем кого бы то ни было, она очень давно, может быть, с детства, презирает саму себя. А это ведь, как с любовью. Когда любишь себя, то и других людей начинаешь любить. А когда себя презираешь… Тогда невозможно полюбить другого человека».

Феникс произнес эту странную фразу. А у меня перед глазами стояла его улыбка: глупая, виноватая и… Теперь мне показалось, что эта улыбка стала как будто бы радостной.

Я воскликнул:

«Но пару она себе, наконец, отыскала – Юла Антония, любовника, или партнера, или соратника, не знаю, как точнее назвать! Для таких… для таких существ, как Юл – я не могу назвать его человеком, потому что он скорее похож на оборотня, – ненависть для них – как кровь для живых покойников, для мстительных манов и ларв: они ею питаются, они ею дышат, они ею… да, если хочешь, они ею любят. Вот он и полюбил Юлию как орудие своей мести. «Ты погубил мою мать и моего брата – а я у тебя твою единственную дочь отниму! Ты отнял у моего великого отца сначала власть, затем честь, а после и жизнь – а я твоей власти не трону, жизнь мне твоя не нужна, но твой семейный покой, твоя слава, честь твоя, о которой ты так ревниво печешься, – вот они, лежат подо мной, вздрагивая от вожделения, корчась от моей грубости и вскрикивая от радости, что я, Юл Антоний, их попираю, над ними царю!»…Клянусь Юпитером, я слышу его мерзкие мысли!.. И он, Антоний, уже давно заразил твою Юлию. Она свою ненависть его ненависти подчинила. Она ведь сама тебе говорила об этом… Боги или демоны ей Юла послали. И она его полюбила!»

Улыбка Феникса, оставаясь глупой, виноватой и радостной, теперь стала еще и презрительной. И с этой улыбкой на губах он мне ответил:

«Нет, она любила и любит только меня. Ей, кроме меня, любить действительно некого… С Юлом она свой позор любит. Не будь у нее этого позора, она была бы еще несчастнее…»

Некоторое время я не знал, что ответить на эту безумную реплику. А потом сказал, стараясь придать своему голосу спокойный ТОН:

«Наивный человек. Неужели ты не видишь, что вот уже несколько лет из тебя как бы делают орудие? Юл этим руководит, а Юлия ему помогает. Сначала он втерся к тебе в доверие и пытался своими рассказами настроить тебя против Августа и близких ему людей. У него это не вышло. Тогда, воспользовавшись твоей доверчивостью, он как твой якобы друг приблизился к Юлии и сделал ее своей тайной любовницей. При этом и он, Юл, и она, Юлия, так поставили дело, что все подозрения пали на тебя. Тебе приписали похабные стихи, в которых высмеивался рогоносец Тиберий. Письмо, которое Юлия написала Августу, многие тоже считали твоим сочинением… Понятно, куда они целили. Этой интригой они хотели поссорить Тиберия с Августом и, может быть, даже Августа с Ливией. Добродетельная Ливия против своего великого мужа, слава богам, не восстала. Но несчастного Тиберия они довели. И он, уезжая на Родос, кого, как ты думаешь, винил в своих злоключениях? Юла Антония? Боюсь, он о нем не догадывался. Но твое имя надолго запомнил. Можешь мне поверить!.. Да, Юл, разумеется, верховодит… Но Юлия, которая якобы только тебя любила и любит, она что, не видела, как тебя подставляют, не понимала, какая опасность тебе угрожает? Она что, не чувствовала, как ты мучаешься и страдаешь? Ей, этой фурии, оказалось мало Тиберия, мало Юла и Гракха. Ей еще подавай влюбленного поэта, беззащитное создание, над которым можно всласть издеваться: когда приспичит – как собачонку, манить пальцем, трепать по загривку, и тут же щелчком по носу, пинком ноги – гнать от себя, мстя за свою женскую несостоятельность, за свою ненависть к людям вообще и к мужчинам – в особенности!.. Ты слышал? Даже Юл назвал ее стервой!.. Прости меня. Я никогда тебе этого не говорил, потому что… боялся… Мне казалось, что, если я всё это выскажу, ты мне никогда не простишь, я тебя потеряю… Но больше я не могу молчать! И я, твой друг, у которого сердце давно обливается кровью, я тебе говорю: если ты сейчас ей поверишь, если снова пойдешь за ней…»

Я не смог договорить и в отчаянии посмотрел на Феникса.

Тот улыбался, но уже не презрительно.

«Ты, Тутик, не понял, – сказал он. – Она действительно у меня спасения искала. И, может быть, даже тогда, когда, как ты говоришь, надо мной издевалась. Потому что так жестоко пошутила над нами судьба, что любить ее могу только я, а она только меня может любить. И когда она спала сначала с одним Юлом, а потом с Юлом и с Гракхом, думаю, любила меня еще сильнее, потому что знала, что я страдаю и, значит, люблю. Но она надеялась, что я ее ненавижу… А я… Видишь, какой я теперь?»

«Я вижу, что ты окончательно спятил», – сказал я.

Улыбка на лице Феникса теперь и глупой быть перестала: только радостной и виноватой одновременно.

«Нет, это она теперь сходит с ума, – возразил Феникс. – А я… Я так долго падал в ее колеснице, что совсем обгорел. Я всё понимаю, но уже ничего не чувствую».

«И она тоже наконец поняла, – продолжал Феникс. – Она вдруг перестала кричать, требовать чтобы я ее спас, увез на край света. Она отпустила мое лицо и стала заглядывать мне в глаза. Но не так, как до этого, когда шептала или кричала. Она попыталась заглянуть мне в самую душу, как ее отец, Август, умеет. У нее почти такой же был взгляд, от которого не скроешься и не спасешься… Да и что я мог от нее скрыть? Зачем мне было спасаться?…Она долго в меня заглядывала. А поняла во мгновение. Вздрогнула – она так сильно вздрогнула, что не только руки и плечи, но и голова у нее дернулась, – и перестала меня разглядывать. То есть, вынула из меня взгляд и, сморщив лицо и скривив губы, сказала:

«Молчи. И не лги… Я могу тебе врать. А у тебя… у тебя не получится».

Она направилась к моему письменному столу и стала ворошить дощечки со стихами. Не найдя того, что искала, она нагнулась и одну из дощечек подняла с пола.

И стала читать стихи, медленно, хрипловато, но нараспев, после каждой фразы оборачиваясь в мою сторону, и глядя не на меня, а куда-то поверх моей головы, а потом читая и снова оборачиваясь.

«Вот это откровенно, – сказала она, дочитав до конца. – И поучительно… Никогда не думала, что ты можешь так написать».

«Это Катулл. Это его стихи», – возразил я.

Но она словно не слышала и спросила:

«Ты их давно написал? Или совсем недавно?»

«Говорю тебе: это одна из од Катулла, – ответил я. – Он ее написал задолго до моего рождения. Боюсь, что и Августа тогда еще не было на свете».

«Ах, вот как! – вдруг радостно и будто с надеждой воскликнула она. – Стихи не твои – Катулла! И мы с тобой еще не родились. И даже Августа не было! Прекрасное было время! В каком это было году?»

Я растерялся от такого вопроса.

«Не помню… Вернее, не знаю», – признался я.

А она подошла ко мне, обняла и уткнулась мне в грудь своей головой. Она сначала уткнулась. А потом принялась меня целовать в подбородок, в щеки, в губы и в лоб. И говорила, вроде бы подсмеиваясь надо мной, но так проникновенно, так нежно, что даже хрипы исчезли из ее голоса:

«Мой бедный. Мой ласковый. Не знает. Не помнит. Всё на свете забыл… Можно, напомню… Я – та самая Коринна… или как ты называешь ту женщину, которую полюбил еще в детстве, еще не встретив ее… Ты ее всю свою жизнь любил и будешь любить. Так боги решили. Не нам с ними спорить… И если с этой единственной твоей женщиной произойдет что-нибудь страшное, если злые люди ее погубят или она сама с собой что-нибудь сделает, ты себе этого никогда не простишь… Потому что это ты погубил ее, нежный мой. Ты ее не почувствовал, мой чуткий. Ты, мой смелый, ее испугался. Ты, верный и преданный, бросил и предал ее, когда она так в тебе нуждалась…»

Я стоял, словно завороженный, не смея пошевелить даже пальцем.

А Юлия, поцеловав меня напоследок в один и в другой глаз, тихо отошла от меня, вернулась к столу, задумчиво взяла с него дощечку со стихами Катулла, прижала к своей груди и направилась к двери. Но на пороге обернулась и расхохоталась, внезапно, надрывно, безумно.

«Ненавижу твоего Катулла! Он глупый и пошлый поэт!» – хрипло крикнула она и с такой силой шмякнула дощечку об пол, что та разлетелась… Она прямо-таки в крупу рассыпалась»…

Гней Эдий Вардий, похоже, опять собирался пойти-побежать в сторону города. Но, сделав одно судорожное движение, снова вернулся ко мне и сказал:

– Феникс мне всё это рассказал. И я в ужасе воскликнул:

«И ты к ней, конечно же, кинулся?»

«Нет. Я не двигался… А она… да, тут же ушла».

«И ты побежал ее догонять?»

«Нет, я стоял на месте… Долго, пока не вернулся Левон и не застал меня в этом… в этом окаменении».

«Ты сегодня к ней побежишь?»

«Нет… Зачем мне теперь бежать?.. У меня не получится», – ответил Феникс, по-прежнему улыбаясь, но теперь только виновато – без всякой радости.

Я возмутился:

«Театр! Комедия! Нет, пошлая ателлана!.. И тут не могла удержаться, чтобы не устроить тебе представление!»

Феникс совсем перестал улыбаться.

Я подумал, что надо обнять его, прижать к груди, сказать ему какие-то дружеские слова. Но слов я не находил, и желания обнять его у меня не было, – может быть, потому, что я боялся его обнять.

И Я спросил:

«А что это была за ода?»

«Какая ода?» – Феникс как-то скучно на меня посмотрел.

«Ну, те стихи, которые Юлия сперва читала, а потом разбила».

«Катуллова. Ты ее знаешь. Пятая у Тукки. И восьмая в издании Руфа».

«Я их не знаю по номерам. Ты мне подскажи», – попросил я.

И Феникс:

«Она начинается:

 
Поэт измученный, оставь свои бредни:
Ведь то, что сгинуло, пора считать мертвым…
 

А заканчивается:

 
Любимая, ответь, что ждет тебя в жизни?
Кого пленишь красотой своей поздней?
Кто так тебя поймет? Кто назовет милой?
Кого ласкать начнешь? Кому кусать губы?
А ты, поэт, терпи! Отныне будь твердым!
 

Феникс читал монотонно и уныло. А потом пояснил:

«Я эти стихи несколько раз переписывал. Пытался проникнуть в тайну их ритма. Но не нащупал, не получилось… Эти-то дощечки у меня и лежали на столе. Моих стихов среди них не было».

XII. Эдий Вардий пошел в сторону Новиодуна и больше не останавливался. И по дороге – теперь он шел медленно и для беседы удобно – он мне по дороге рассказывал о том, как некоторое время, не доверяя Фениксу, он, Вардий, следил за ним и людей посылал следить, опасаясь, чтобы тот не наделал каких-нибудь глупостей: не вернулся к Юлии, чего доброго, не поддался на ее уговоры и не убежал с ней из Рима, чтобы их сразу же хватились, розыски объявили.

Но зря Гней Эдий тревожился. Феникс из Города никуда не отлучался. Юлию ни разу не навестил, и та к нему больше не заявлялась. Феникс начал работать над второй частью своей «Науки», а первую отнес к Плоцию Тукке, решившись ее издать. Книга эта вышла в сентябре, вскоре после Римских игр, и сразу же обрела широкую популярность не только среди всадников – они давно интересовались стихами Пелигна, – но и у плебса. А после того как один очень влиятельный деятель из «первого круга» – Вардий не назвал его имени – в компании консуляров раскритиковал «Науку»: дескать, изобретательно и изящно, но в стихотворном отношении поверхностно, в нравственном плане предосудительно, а в политическом смысле несвоевременно; – после этого замечания чуть ли не все сенаторы устремились в лавки Сосиев, требуя там Фениксову поэму; и Тукка специально для этих читателей велел изготавливать свитки в кипарисных ковчегах, натертые кедровым маслом.

Как Фабий Максим отнесся к «Науке», Вардий мне не сказал. И ни словом не упомянул о реакции Августа на весь этот общественный ажиотаж. Вместо этого Гней Эдий увлекся перечислением различных форматов, в которых издавалась поэма его друга, и подробным описанием чехлов, пеналов, ларцов, сундучков, ковчегов и тех рисунков, иногда очень смелых, которыми они покрывались.

Когда же, наконец, мы дошли до Новиодуна, Вардий наскоро попрощался со мной у Северных ворот, забыв, что обещал зайти на виллу и дать мне на прочтение «Науку любви».

По-гречески пожелав мне «благого демона на остаток дня», Гней Эдий, словно спохватившись, добавил:

– Стало быть, он, действительно сгорел и обуглился к Юлии. Но… – Тут мой собеседник поднял вверх указательный палец и несколько раз провел им туда-сюда перед моим носом. – Юлия еще до конца не сгорела. И скоро такой пожар устроила в Городе!..

С этими словами Вардий удалился, с четырех сторон окруженный своими охранниками, расчищавшими для него дорогу, не то чтобы грубо, но крайне непривычно для нашего городка.

Свасория двадцать вторая. Разжигание пожара

I. «Науку любви» Феникса-Пелигна мне принесли домой на следующий день к вечеру Не в кипарисовом ларце и не в пергаментном пенале, а в обычном холщовом чехольчике, маленького формата, предназначенного для дорожного чтения. Принесла ее та самая молодая рабыня, Юкунда, которая когда-то уже приходила ко мне и – помнишь? – гладила меня по голове и своим телом прижимала к стене (см. 7, Т). В этот раз она меня, однако, не гладила и не прижимала, а просто вручила мне книгу и удалилась, ни слова не произнеся.

Поэму я тут же прочел. На следующий день перечитал после школьных занятий.

Я ожидал приглашения от Вардия. Но оно не последовало ни через день, ни через несколько дней: никто не приходил за мной и не приглашал к «просветителю и благодетелю» – так мой школьный учитель Манций часто называл Гнея Эдия.

Дней через пять мне ждать надоело, и я сам отправился к нему на виллу.

Вардий меня тотчас же радостно принял и спросил укоризненно:

– Неужели тебе не любопытно, чем всё закончилось?

– Любопытно и интересно, – ответил я.

– Так что же сразу не пришел?

– Мне было неудобно…

– Неудобно? – удивился Гней Эдий и сморщил свое гладкое и кругленькое личико; – так сочное пиценское яблоко морщится через полгода, если его выставить на солнце, а Вардий весь сморщился в сущее мгновение.

– Я не хотел тебя беспокоить…

– Беспокоить?! – сердито воскликнул Гней Эдий и еще сильнее сморщился. Но в следующий момент разгладил личико, просиял глазами и радостно объявил:

– Мой юный друг, ты меня никогда не беспокоишь! Клянусь удом Приапа!.. Или чем ты хочешь, чтобы я поклялся?.. Меня другие беспокоят и меня отрывают. А ты – никогда!.. Вот сейчас, например, меня беспокоят мои виноградники. И их ведь за дверь не выставишь, ждать не заставишь. Ибо они – природа и, пожалуй, лучшая ее часть! Сегодня утром, когда я их обходил, они, мои лозы, властно мне приказали: «Ты нас должен подстричь!» Я не могу их ослушаться… Но кто нам мешает во время работы вести нашу беседу?

…Нам и вправду никто не мешал. В его винограднике… Помнишь? я тебе его описывал (см. 8, XI), восхищаясь, в том числе, его правильной геометричностью… я его, кажется, сравнил с выстроившимся на холме легионом… Так вот, у Вардия в винограднике трудилось много работников, судя по всему, не только его собственные рабы, но и наемники. Кстати сказать, никто из них, когда Гней Эдий привел меня на вершину «Нисы» – так он называл свой покрытый виноградниками холм, может быть потому, что, как ты знаешь, Дионис детство свое провел на одноименной горе в Индии, – так я говорю: никто из работников лозы не подстригал. Разбившись на несколько групп, они в разных местах либо выравнивали и очищали канавки, либо рыхлили почву, либо подвязывали лозы, либо готовили новые «рогатки-двурожки», чтобы заменить ими старые ясеневые подпорки. И лишь два человека, по виду гельветы, готовили «зубы Сатурна», специальные серпы, но именно приготовляли: тщательно их точили, заботливо протирали какой-то травой и бережно откладывали в стороны.

Мы с Вардием расположились на самом верху «Нисы», в широком и высоком полотняном шатре – я очень похожие видел в Германии, у римских легатов. Полог шатра был раздвинут и приподнят таким образом, чтобы почти весь виноградник был в нашем поле зрения и солнце над озером нас не слепило. На низком походном столике – фрукты, сладкое печенье, кувшин с уже разбавленным вином. Один был бокал и стул был один, но Вардий крикнул, чтобы принесли еще один стул и бокал для «дорогого гостя»; и хотя непонятно было, кто его мог услышать, приказание его так быстро выполнили, что я не заметил, как это произошло.

В этом шатре с видом на виноградник и на искрящееся озеро Гней Эдий Вардий и завершил свой рассказ о Фениксе, вернее, о Юлии, дочери Августа, и о Юле Антонии.

Рассказывал он в этот раз без ораторских жестов и без присущих ему гримас и ужимок. Рассказывал спокойным, размеренным тоном, как некоторые школьные учителя излагают историю какой-нибудь войны или как на суде выступают свидетели, желающие показать себя непредвзятыми. При этом изредка пригубливал из бокала и маленькими кусочками, чтобы не забивать себе рот, откусывал от фруктов или от печений. И несколько раз, извинившись передо мной, прерывал свой рассказ, выходил из шатра и делал короткие замечания своим работникам, а вернувшись, произносил: «сколько ни учи – до конца не научишь», или «никогда сами правильно не сделают», или «глаз да глаз за ними, и так в каждом деле», и, вновь передо мной извинившись, продолжал прерванное повествование.

И вот что он мне рассказал.

II. Дальнейшее падение Юлии – или, как Вардий именовал этот процесс, «разжигание пожара» – делилось на три этапа. И в каждом этапе было по три стадии.

«Проделки» -

так Гней Эдий окрестил первый этап. А первую стадию назвал забавы. Юлия к ним приступила почти сразу же после того, как в последний раз побывала у Феникса, то есть летом, в июне, в консульство Луция Цезаря и Пассиена Руфа. Как забавлялись? Ну, например:

Переодевшись в мужскую одежду – германские штаны и галльскую рубаху, чтобы удобнее было скакать на лошади, – Юлия стала сопровождать Антония на рыбалку. На рыбалку из женщин никого с собой не брала. Но с Юлией часто отправлялся на озера или на реки некто Пупилий. Этот Пупилий, во-первых, никогда не входил в число Юлиных адептов. Во-вторых, выехав вместе со всеми на рыбалку, по прибытии на место он имел обыкновение исчезать. В-третьих, именно когда исчезал Пупилий, у Юла Антония одна за другой начинали ловиться на крючок огромные рыбины, тащить которых на берег было проще простого, так как они либо очень слабо сопротивлялись, либо, вынутые из воды, вообще были, как греки говорят, «уснувшими». Через какое-то время после того, как клев прекращался и рыбаки усаживались закусывать, выпивать и играть в кости, объявлялся Пупилий, предлагая какую-нибудь смешную историю, объяснявшую его задержку в пути. С каждым разом ему все меньше и меньше верили, однако, как ни старались, не могли обнаружить его присутствия во время самой рыбалки. Он сам себя, наконец, обнаружил. Когда однажды Юл Антоний вытащил из реки не просто «уснувшую», а копченую рыбину, следом за этим уловом из речного водоворота возле коряги появился Пупилий, держа в одной руке полую тростинку, а в другой пояс в ладонь шириной, обитый свинцовыми бляхами…Пупилий, как вскорости выяснилось, был на юге Италии знаменитым ныряльщиком…

Когда в декабре начались Сатурналии, Юл и Юлия не один вечер, а три дня и три ночи подряд не покидали застолья в карин-ском доме, пригласив туда всех адептов, общим числом человек пятьдесят. Все были в рабских одеяниях, даже Пульхра заставили. Рабов же своих Юлия нарядила: женщин – в свои одежды, мужчин – в одежды своего мужа Тиберия, в сенаторскую тогу – истопника и в консульскую тогу – мусорщика. Извели чуть ли не месячные запасы провизии. Одних кабанов было зажарено и съедено не менее пятнадцати. И множество павлинов, журавлей, гусей, африканских цесарок, великое множество краснобородок, мурен, угрей, камбал и касперов, горы дроздов, паштетов и разных колбас. И чего никогда не было в этом доме – были приглашены мимы, шуты и фокусники; бренчали на своих инструментах субуррские кифаристки, приторно надушенные, с желтыми розами в косах, сплетенных узлом на лаконский манер; гадесские танцовщицы распевали свои скабрезные песенки и отплясывали разнузданные, похотливые танцы. И Юлия, всегда презиравшая подобные низменные развлечения, теперь с неподдельным интересом и с видимым удовольствием за ними наблюдала, повторяя за певицами особенно пошлые строки и несколько раз разражаясь внезапным, хриплым, будто припадочным хохотом, от которого у Вардия, как он сам мне признался, холодок пробегал по спине… И факелы, факелы! Их было великое множество. Они висели и блестели в разных местах и притом в таких разнообразных положениях и фигурах, что составляли ромбы, квадраты и круги.

Сатурналии в том году заканчивались на четырнадцатый день до январских календ. Пиры завершились, господа снова стали господами, а рабы – рабами; никто больше не переодевался и не играл в «Сатурновы времена». Но не Юлия и не Юл со своими адептами. На тринадцатый день до календ они так же буйно и невоздержанно в плане еды пировали в доме Юла Антония, попирая закон о роскоши, принятый в консульство Гая Фурния и Гая Юния Силана. На двенадцатый день – у Гракха. На одиннадцатый – у Луция Авдасия, на десятый – у Руфа Сальвидиена. Более того, Юлия так и осталась в платье рабыни, а Феба наряжалась в одежды своей госпожи, каждый день их меняя. В рабской одежде разгуливал и Квинтий Криспин, главный заводила на этой стадии забав.

На девятый день до январских календ после попойки у Вибия Рабирия компания отправилась гулять по ночным римским улицам, шумела возле домов горожан, вызывала хозяев и требовала, чтобы они тотчас присоединились к гуляющим. Гуляли сначала по Субурре. Некоторые хозяева действительно примыкали, другие – отшучивались и уходили спать, третьи – нервничали и ругались. Когда на следующий день, на восьмой, стали шуметь и проказничать на Целии, некоторые сонные горожане уже грозились спустить собак. Когда же на седьмой день перебрались безобразничать на Авентин, один то ли сенатор, то ли богатый всадник вызвал ночную стражу; Гракх, пользуясь своей известностью в Городе и приятельскими отношениями с Сеем Страбоном, префектом Рима, стражников отправил обратно, а перед хозяином почтительно извинился. Но в другом доме, который они принялись осаждать своими криками, рыком труб, писком свирелей, вскриками флейт и грохотом бубнов, в доме этом жил какой-то богатый чужеземец, не знавший в лицо ни консуляра Юла Антония, ни знаменитого Семпрония Гракха, ни сенатора Аппия Пульхра, ни фламина Аполлона Руфа Сальвидиена, – он вооружил палками своих многочисленных рабов и велел им разогнать дебоширов. Возникла нешуточная потасовка, в которой сильнее других пострадал Квинтий Криспин, который в этих ночных походах всегда был, как говорят военные, «на острие атаки», то есть лез вперед со своими шутками и остротами.

Намяли бока также почти всем «амиметобиям» – так Юл Антоний однажды обозвал юных щеголей, крутившихся возле Гракха и вместе с ним принятых в Юлину адептуру. Их было не менее десятка. Их можно было узнать по множеству колец, украшавших их пальцы (иногда до пяти-шести штук на каждом); по редкостной белизне кожи, ежедневно натираемой пемзой; по изящно причесанным и надушенным волосам, по покрытому мягкой пушистой бородкой подбородку, по длине туники и рукавов, по блеску и изяществу тоги, замечательной своей необыкновенной шириной. Они прямо-таки светились в темноте, но драться с рабами умели плохо. Вдобавок были сильно навеселе.

Юл же со своими молодчиками держался в стороне. Он, надо сказать, на этом этапе вообще старался не привлекать к себе особого внимания, словно полководец, высылая в авангард Криспина или амиметобиев. На пирах был немногословен, ел мало и почти не пил вина, сохраняя внимательную и суровую трезвость, что сильно настораживало Вардия.