Текст книги "Из семилетней войны"
![](/books_files/covers/thumbs_240/iz-semiletney-voyny-156187.jpg)
Автор книги: Юзеф Крашевский
Жанр: Приключения: прочее, Приключения
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Ну, рассказывайте, – отозвалась старушка, – где вы были, что видели, с кем познакомились?
– До сих пор я никак не могу собраться с мыслями, – ответил Макс, – после всех виденных мною богатств Брюля. Все в голове перепуталось…
Старушка и Фельнер значительно переглянулись между собой.
– Вы, если не ошибаюсь, провели некоторое время в Берлине, – прервал Фельнер. – Да, после той столицы здесь вас все должно поражать. Признаться, я предпочел бы видеть в Саксонии овчарню вместо театра, и обоз – вместо картинных галерей.
Баронесса погрозила ему пальцем.
– Будьте осторожны, капитан. Правда, что Гертруда – глуха, я молчалива, а кавалер де Симонис посторонний человек, но Пепита, эта болтунья, терпеть не может пруссаков. Я даже думаю, что она и меня не может любить, как бы следовало, за то, что я родилась пруссачкой.
– Тетя, – воскликнула красивая девушка, – что ты говоришь!.. Ненавидеть я никого не могу… я так мало знаю свет! А что я люблю свою родину, что мне здесь все кажется лучше, красивее, милее, – так разве это грешно!..
Старушка послала ей поцелуй.
– Я все прощаю тебе.
Гертруда внесла суп, разговор на минуту прервался, но глаза Симониса продолжали разговаривать с племянницей баронессы, которая вовсе не боялась подобного диалога и не опускала своих голубых глаз перед этим нахалом. Нравилось ли это капитану Фельнеру? – трудно сказать, но он сильно гримасничал.
После этого начали говорить о дворе, так как Пепита была одной из фрейлин королевы.
– Что же вы там делаете? – спросила у нее старуха.
– Молимся и собираем сплетни… Да и что нам больше делать; увы, у нас невесело, зато в замке, у министра все только веселятся.
– Ты совершенно права. Ты это верно сказала! – воскликнула старушка. – Действительно, все богатство, жизнь и веселье сосредоточилось в этом дворце.
Капитан ел суп и мельком поглядывал на Симониса. Улучив минуту, он нагнулся к нему и спросил:
– Вы давно из Берлина?
– Несколько дней.
– Что там нового?
– Кроме маршировки солдат, – ответил Симонис, – в Берлине ничего не видно и не слышно.
– А в Сан-Суси?
– И того меньше… только борзые короля лают.
– Никаких политических новостей нет?
– Совершенная тишина.
– Странное дело: никогда еще у нас не было такого движения и суетни, как теперь, хотя для этого нет никакой причины.
При этом он взглянул на баронессу.
– Меня бы нисколько не удивило, если б за этой тишиной скрывалась какая-нибудь неожиданность, которая обнаружила бы наше бездействие… шалопайство…
Хозяйка дома взглядом закрыла ему рот, между тем как Пепита спросила Симониса, весело ли проводят время в Берлине.
– О балах и веселье ничего не слышно, – ответил он. – Королева иногда принимает гостей после обеда… У принца Генриха… там действительно весело, но при дворе некому даже и думать о веселье.
– А старик Пельниц жив еще? – спросила старушка.
– В вожделенном здравии, и верно потому, что король не забывает угощать его своими горькими пилюлями.
Капитан спросил, что поделывают генералы Лентулус и Варнери; баронесса осведомилась о лорде Маришале, а затем поочередно упоминались имена Винтерфельдта, фон Ангальта, Кокцея и др., из чего можно было заключить, что спрашивающие хорошо знали двор Фридриха.
– Вы видели когда-нибудь жену канцлера Кокцея? – спросила Пепита.
– А вы знаете, кто она такая? – спросила Ностиц шепотом.
– Когда-то знаменитая Барберини.
– Ее историю вы, вероятно, слышали, – прибавила словоохотливая старуха. – Я как раз в то время была в Берлине и знаю все до мельчайших подробностей. Только пусть Пепита поменьше слушает, тогда я вам расскажу ее историю.
При этом старушка улыбнулась.
– Говорят, что Фридрих никогда не влюблялся, но это не мешало ему обманывать женщин. Кому же неизвестно, что он увез из Дрездена Формеру и что был влюблен в Орельскую до сумасшествия… А госпожа Врех?.. Только его любовь была непродолжительна… Не помню уже, кто-то расхвалил ему отличавшуюся в то время в Венеции балерину… Эту, как ее… Варвару де Кампанини, которую у нас прозвали Барберини. Правда, что в то время Кампанини уже была известна не только в Венеции, но и в Париже; в Лондоне все восторгались ею. Кажется, что Билефельд рассказал о ней Фридриху… Прусский консул в Венеции уже заключил с нею контракт, на семь тысяч талеров в год, но ей захотелось выйти замуж за шотландца Макензи. В Берлине с нетерпением ожидали ее, между тем она упорхнула… Король не мог простить этой обиды, даже балерине. В то время на прусской территории находился Кампелло, назначенный Венецианской республикой послом в Лондон. Фридрих наложил арест на его багаж до тех пор, пока ему не выдадут Барберини. Это наделало много шуму. Танцовщицу взяли под стражу, и республика отправила ее до австрийской границы, откуда гостеприимные австрийцы отвезли ее до саксонской, а саксонцы вручили ее в целости Пруссии. Макензи, вздыхая, следовал за ней. Она приехала вместе с матерью. Назначено было первое представление. Король остался доволен и, вместо семи, назначил двенадцать тысяч талеров; шотландец был отправлен восвояси… Барберини была не только красива, но вместе с тем ловка, сообразительна, остроумна и весела. Король заходил к ней проводить вечера. На маскарадах во дворце он заходил к ней в ложу… В своей любви Фридрих никогда не признавался Барберини, однако же писал ей довольно часто письма. В нее все влюбились, выбор был большой. За нею ухаживали Роттенбург, граф Альгаротти, кавалер Казот; кроме того, французы, итальянцы, русские и англичане, все были ее поклонниками. Но, нужно отдать ей справедливость, она была восхитительна… Чего только не делал из-за нее Кокцей! На всех спектаклях, в которых участвовала Барберини, он всегда сидел в первом ряду и не спускал с нее глаз, чтобы не утратить ни одного движения ее прелестных ножек… Однажды он заметил возле себя другого поклонника, такого же ревностного, как и он, на которого Барберини несколько раз взглянула. Недолго думая Кокцей схватил своего соперника за шиворот и бросил его, как мячик, на сцену к ногам танцовщицы… Фридрих видел это из своей ложи; все замерли от страха и были уверены, что Кокцей погиб. Его отец побежал к королю умолять его о прощении… В результате Кокцей был сослан в Глогов, а в настоящее время он ее муж; но счастлив ли он и не вздыхает ли она о другом – этого я не знаю…
Старушка устала и замолкла. Во время этого рассказа Симонис больше смотрел на молодую девушку, чем слушал. Пепита явно интересовала его, и он не спускал с нее глаз во все время. Хотя Симонис почти не разговаривал с ней, но оба они чувствовали себя хорошо, как будто давно были знакомы… а если незнакомы, то уже готовились к этому; а это знакомство многое обещало ему…
Старушка любила рассказывать о прошедших временах и хотела уже начать другую историю, но капитан Фельнер перебил ее и перешел на домашние дела.
– Сеньорита, – сказал он, – вам, должно быть, это лучше всех известно… Если не ошибаюсь, на днях кто-то из Вены приезжал к королеве?
– Этого я не знаю, – ответила Пепита, – впрочем, в этом нет ничего невероятного, так как между королевой и родными должны быть постоянные связи…
– Мне передавали, – прибавил Фельнер, – что отношения между ними никогда не были так тесны, как в настоящее время?
Причем он испытующе посмотрел на Пепиту.
– Об этом, право, судить не могу, – тихо ответила она.
Между тем скромный обед приходил к концу; капитан, вместе с Симонисом выпили за здоровье хозяйки дома, а затем были поданы фрукты.
– Король Фридрих имеет в Германии самые лучшие груши, персики и виноград, – отозвалась баронесса, – и, наверно, съедает их больше, чем кто-либо из его подданных.
На этом кончился обеденный разговор, тем более что Гертруда делала знаки, что ждать больше нечего, и все встали.
Капитан подошел к баронессе и начал о чем-то тихо говорить, причем они отошли к окну. Симонис, воспользовавшись этим обстоятельством, подошел к Пепите и обменялся с ней несколькими словами.
Оба они почти с детской наивностью не скрывали друг от друга, что чувствуют взаимную симпатию. Пепита спросила: надолго ли он в Дрездене? В ответ на это он сказал, что был бы очень рад повидаться с ней, но не знает, где и как он может ее встретить.
– О, везде, – живо ответила Пепита, – и чаще всего – у тетки.
Макс хоть не был влюбчив и нелегко было ему вскружить голову, но на этот раз почувствовал сильное биение сердца… Пепита была так красива, мила и казалась такой доступной, что его сердце невольно стремилось к ней.
Но среди самого задушевного между ними разговора хозяйка со смехом вмешалась в него.
– О! О! Только, пожалуйста, не вскружите голову моей племяннице! – обратилась она к Симонису. – Я вас очень, очень об этом прошу.
С другой стороны к Максу подошел капитан Фельнер и, взяв его под руку, сказал ему:
– Пойдемте, я должен с вами поговорить.
Кавалер, хоть неохотно, начал прощаться с баронессами. В этот момент старуха шепнула ему на ухо:
– Поручаю вам капитана!.. Это наш хороший приятель.
Затем они ушли. Симонис не совсем хорошо понял значение последних слов баронессы и думал о них; капитан предложил ему подняться к нему наверх. Симонис охотно согласился на это, и они молча поднялись по лестнице. Войдя в комнату, они удобно расположились у окна; капитан осмотрелся кругом и, наклонившись к Симонису, начал тихо говорить:
– Баронесса говорила мне о вас… Я знаю, что вам можно довериться… Я не требую от вас откровенности, но могу вам быть полезным и, в случае надобности, много интересного вы узнаете от меня…
Симонис немного удивился…
– Но это вас не должно ни тревожить, ни удивлять, – спокойно продолжал барон. – Во всех слоях общества вы найдете много людей, которым надоело теперешнее положение страны и которые готовятся к чему-то иному. Нас здесь больше, чем вы думаете, и все мы работаем над тем, чтобы изменить настоящий строй, угнетающий страну посредством этих бессовестных людей… Причина неудовольствия заключается в том, что они протестанты, а двор католический: но пусть он был бы какой угодно, только бы имел Бога в сердце. Если б вы проехали по Саксонии и увидели ее нищету, а затем сравнили эту голодную нищету с бесподобной роскошью при нашем дворе, тогда бы вы узнали, что происходит в нашей душе. Звуки оркестра напоминают нам стоны, а звук охотничьего рога – предсмертное хрипение… По этим золотым галунам на ливреях текут человеческие слезы. Дальше такой порядок существовать не может. Но короля нельзя винить. Это старый ребенок, которого убаюкивают, чтобы он не плакал, а когда он заплачет, ему дают медведя, так же как ребенку соску или куклу.
Барон встал, тяжело вздохнул, провел рукой по лбу и затем прибавил:
– Я военный, но войску не платят жалованья, и оно умирает с голоду… Войско угнетает крестьян и горожан… Военным все позволено, только бы они не требовали жалованья. Наша армия не выдержит даже двухнедельной кампании.
Симонис слушал, не прерывая.
– Верьте мне, что все то, что я вам сказал, истинная правда, и вы, на основании моих слов, можете писать…
Этими словами Фельнер хотел дать понять Симонису, что он посвящен в его тайну. Последний запротестовал, но капитан рассмеялся…
– Я одобряю вашу осторожность, но относительно меня она была бы излишней… Откуда бы я знал вас, если б мне не сказали, что я могу быть с вами откровенным.
Капитан подумал и прибавил:
– Вы можете рассчитывать на меня и на многих… В Берлине все должно быть известно. За нами следят здесь, не спускают с нас глаз; а вы пока посторонний человек. Вам легче сообщать туда все сведения… Осторожность, однако же, никогда не мешает. Брюль не думая отправит на тот свет человека, который станет ему поперек дороги, а потом он велит отслужить по нем молебен в католической и евангелической церквах… В следующем письме пишите обо всем, что вы видели и слышали. Уверьте, что Саксония еще не подписала договора, но что соблюдение этой формальности не имеет никакого значения… Брюль связан с Австрией и Францией, в этом нет ни малейшего сомнения… Если Фридрих не помешает им окружить себя союзными войсками, то он погибнет, а вместе с ним погибнет и прусское королевство…
Капитан долго еще пичкал Симониса различными сведениями, советуя ему и входя в малейшие подробности сообщаемого; затем он взял шляпу, простился с Симонисом и оставил его.
Разговор их длился больше часа. День был прекрасный, ясный; солнце еще было высоко, и Симонису не хотелось сейчас же сесть за стол и писать: он предпочитал отложить свою корреспонденцию до ночи… После недолгого размышления он взглянул в окно и, увидев, что капитан уже удалился, взял шляпу с намерением пойти осмотреть окрестности. Ему много говорили о фазаньем парке, заведенном Августом Сильным, в котором теперь жили два иезуита и несколько итальянцев.
Он шел не торопясь и прошел уже площадь второго этажа, как за ним открылась дверь баронессы: сердце ему подсказало, раньше чем он оглянулся, что это шла прелестная Пепита.
Действительно, это была она; старая, глухая Гертруда, завернувшись платком, провожала ее. Симонис остановился, приподнял шляпу, чтобы иметь возможность лишний раз заглянуть в прелестные глаза, пропуская ее вперед. Баронесса ускорила шаги, взглянула на него и, поравнявшись с ним, после некоторого колебания, замедлила шаги, оставляя достаточно места Симонису, чтобы он мог идти с ней рядом.
Кавалер не осмеливался начать разговора; Пепита оказалась смелее его.
– Я очень рада, кавалер де Симонис, – начала она, понизив голос. – Признаюсь перед вами, – только не придавайте моим словам дурного значения и не приписывайте слишком многого себе, – вы возбудили во мне симпатию к вам!
Симонис покраснел, как рак. Пепита взглянула на него и расхохоталась самым очаровательным своим смехом.
– Эта симпатия дает мне повод предостеречь вас… Да, именно, предостеречь… Хотя я на вид молода и болтлива, как вы видите меня, но при дворе люди скоро старятся. Итак… как бы вам это объяснить?.. Моя тетка слишком любит пруссаков… ей это простительно… но я опасаюсь, что не слишком ли их любит капитан… Мне не трудно догадаться, чем вы здесь занимаетесь и зачем приехали сюда именно в настоящее время.
– Сударыня! Я не более как путешественник! Никакой другой цели я не имею, кроме веселого препровождения времени и науки…
– Неужели!.. – И Пепита опять расхохоталась. – А что же значит то рекомендательное письмо, с которым вы приехали к тетеньке? Но не будем об этом говорить: я много вижу, хотя мои глаза еще очень молоды… Про нас говорят, что мы слепы… что мы так бешено веселимся, что не заметим, когда под нашими ногами провалится бальный паркет. Может быть… в этом есть доля правды, но есть люди, которые все видят, за всем следят и ничего не теряют из вида. С тетей ничего не случится, но за капитаном следят. Я это знаю, но предостеречь не могу… Да и что мне за дело!.. Но вас мне было бы очень жаль… если б вы попали туда, – тихо прибавила она, – откуда нельзя вырваться… Ох, очень трудно.
И она взглянула ему в глаза.
– Сегодня вы еще, быть может, находитесь вне опасности, но за завтрашний день я не ручаюсь… и мне вас было бы очень жаль…
Сказав это, она остановилась и, как бы испугавшись собственных слов, обеими руками закрыла рот, а затем, взяв за руку Симониса, живо прибавила:
– Слово рыцаря, что вы меня не выдадите!
– Я тогда считал бы себя подлецом!.. Клянусь вам!
– Итак, будьте осторожны!..
И с этими словами Пепита стремительно бросилась вниз по лестнице; Симонис остолбенел и не мог за ней следовать. Глухая старуха, проклиная молодость, старалась, насколько позволяли ей дряхлые ноги, поскорее сойти вниз за своей барышней, между тем как Симонис все еще стоял, как громом пораженный, и, наконец, в раздумье спустился с лестницы. Выйдя на улицу, он оглянулся; но экзальтированной девушки и старухи уже и след простыл: они скрылись за углом.
Это неожиданное предостережение, как и разговор с капитаном, заставили его так сильно призадуматься, что он не решался идти далее. Не отличаясь особенной храбростью, но сообразительный от природы, Симонис имел привычку, прежде чем сделать что-нибудь, обдумывать каждую деталь и только потом решиться.
В душе он благодарил красавицу, но ее предостережение расстроило его план действий, и потому ему пришлось строго обдумать, как дальше поступать. Чтобы скрыть цель своего приезда в Дрезден, Симонис решил ссылаться на свое знакомство с Блюмли и на обещанную последним протекцию у Брюля. Это его наполовину успокоило. Для большей безопасности он считал нужным оставить старуху баронессу и переехать на другую квартиру, но в таком случае он лишился бы удовольствия встречаться с Пепитой. Голубые глаза этого прелестного ребенка слишком глубоко запали в душу юноши.
Ее последнее предостережение, исполненное такой отваги, еще больше привязывало его к ней. Что было делать? Пренебречь ли опасностью или избегать ее?
На этот раз он недолго думал о своей персоне, хотя и очень ею дорожил. Задавшись целью сделать карьеру, раз взявшись за дело, он считал своим долгом исполнить его в точности.
Согретый солнцем и проветрившись на свежем воздухе, Симонис вздохнул свободнее; предостережение Пепиты, брошенное ему на ступеньках темной лестницы, показалось ему пустяком, пустым страхом… Она, должно быть, нарочно преувеличила опасность! Все виденное им до сих пор отзывалось каким-то равнодушием и апатией, и казалось невероятным то шпионство, о котором ему сказала прелестная девушка.
Посоветоваться ему было не с кем.
Блюмли не принадлежал к людям, советами которых можно было бы воспользоваться; к тому же он не внушал к себе доверия; а довериться капитану, не зная его, казалось ему безумством.
Рассуждая таким образом, Симонис очутился на рынке, на повороте которого он заметил того молчаливого старика, который ехал с ним из Берлина в Дрезден. На этот раз старик был прилично одет и имел вид заслуженного чиновника, не менее тайного советника; его гордый взгляд, которым он на всех смотрел, свидетельствовал, что он считает себя много выше окружающих его людей. Он шел медленно, опираясь на палку с золоченым набалдашником, как человек, которому некуда спешить.
Старик останавливал свой взгляд на лучших домах улицы, на прохожих и время от времени машинально вынимал табакерку из кармана, нюхал испанский табак, а затем тщательно стряхивал следы его с жилета.
Эта загадочная личность, очевидно, заметила его и узнала в нем своего спутника; старик вперил в него глаза и, казалось, хотел к нему подойти. Симонис вспомнил, как гордый старик упорно молчал всю дорогу, не имея никакого желания знакомиться с ним, но из принципа быть со всеми вежливым и помня, что его учили не плевать в колодец, в надежде, что придется из него напиться, Симонис, проходя мимо, прикоснулся рукой к шляпе и, поздоровавшись с ним, продолжал свой путь.
Старик ответил поклоном гораздо вежливее, чем можно было от него ожидать и, ускорив шаги, догнал Симониса.
– Ну, как вы себя чувствуете после путешествия? – спросил он каким-то загадочным тонким голосом. – Как вам понравился наш Дрезден?
Удивленный Симонис отвечал, что чувствует себя отлично и что столица Саксонии, которую он почти не знал, кажется ему очень красивой.
– О да, да! Мы, уроженцы Дрездена, можем похвастаться нашей столицей, – продолжал старик. – Мой дед и прадед жили в этом городе, и я здесь родился и безвыездно живу в нем… Только в последний раз, – при этом он понизил голос, – совершенно случайно мне пришлось побывать в Берлине… Нужно было навестить больного приятеля… Но, что хуже всего, – прибавил он еще тише и смущенно, – будучи чиновником, я уезжал, не спросясь позволения у моего начальства, и мне не хотелось, чтобы они знали о моем отсутствии… Это обстоятельство заставило меня заговорить с вами… Надеюсь, если мы встретимся где-нибудь в обществе, вы не проговоритесь о том, что мы вместе ехали из Берлина, и этим не выдадите меня головой.
– О, что касается этого, можете вполне положиться на меня, – смеясь ответил Симонис. – К тому же, я не имею чести с вами быть и знакомым… почти ни у кого не бываю, а потому, наверное, нигде вместе не встретимся. Скорее остальные наши спутники…
– Эти последние не страшны! – расхохотался в свою очередь и старик. – Те принадлежат к совершенно другому слою общества: ремесленник, актриса… с ними я нигде не встречусь и на этот счет совершенно спокоен.
– Ну а насчет меня тем более, – ответил Симонис.
– Вы долго намерены здесь оставаться? – спросил старик. – Смею узнать цель вашего приезда?
– На первый вопрос ответить довольно трудно, – сказал Симонис, – что касается второго, то вы сами легко можете догадаться. Я молод и ищу занятий. Мне не посчастливилось в Берлине и – почем знать, – может быть…
– У вас есть здесь знакомые?
– Да, соотечественники, – ответил Симонис. – Я швейцарец, и нас везде можно найти. Наша прелестная страна небогата, республиканский образ правления лишает нас двора, и наша молодежь вынуждена искать себе службы по всему свету.
Старик слушал с вниманием.
– Да, да! – сухо ответил он. – Наш двор многочислен, а его превосходительство, первый министр, живет, как монарх: найдется и для вас место… Вы, верно, обладаете познаниями…
– Молодостью, силой и охотой трудиться! – ответил Симонис.
В разговоре они незаметно приближались к фазаньему парку и находились уже посреди рубежа, отделявшего город от леса, как из боковой улицы показался капитан Фельнер и от удивления, что встретил Симониса, идущего вместе со стариком, поднял обе руки кверху.
– Что я вижу! Господин советник! – воскликнул он. – И вы знаете этого молодого человека? Это удивительно!
Старик побледнел; одной рукой он сделал какой-то знак капитану, а другой машинально начал доставать табакерку.
Симонис тоже был поражен.
– Мы встретились совершенно случайно, – медленно ответил старый чиновник, – совершенно случайно, первый раз в жизни! И я еще не знаю, с кем имел честь говорить… Этот молодой человек тоже не знает, кто я.
– А, в таком случае само Провидение сблизило вас, господин Ментцель, – сказал Фельнер, – это кавалер де Симонис. Рекомендую этого молодого человека… постоянный посетитель баронессы Ностиц…
Лицо советника немного прояснилось, но губы оставались сжатыми. Фельнер тотчас переменил разговор.
– Кстати, – прибавил он, – эта болтушка, мешавшая нам свободно говорить за столом, не совсем безопасна. Предостерегаю вас, не попадитесь в ее сети. Будьте осторожны. Хотя она племянница баронессы или, вернее, мужа баронессы, но она совершенно различных с ней убеждений. Она всей душой и телом предана двору. Догадливый ребенок и ярый защитник королевы. Еще раз повторяю, будьте осторожны!
Советник что-то шепнул на ухо капитану и затем еще раз поклонился Симонису.
– Но не опасно ли нам средь белого дня гулять вместе, господа? Как вы думаете? – спросил старик.
– Вам это лучше известно, господа, чем мне, – ответил Симонис, – и я предоставляю себя в ваше распоряжение.
На самом деле он и сам побаивался с тех пор, как его предостерегли, а потому, подумав, прибавил:
– Если только является какое-нибудь сомнение, то не лучше ли, действительно, идти каждому порознь?
Фельнер пожал плечами:
– Конечно… хотя для меня это безразлично.
– Ну а для меня, – вставил Ментцель, – вовсе не безразлично.
Симонис взялся уже за шляпу и попрощался с притворной улыбкой, хотя сам беспокоился и далеко не был весел.
В заключение Ментцель, точно нарочно, а может быть и без всякой задней мысли, указывая на открывавшийся перед ними вид к Саксонской Швейцарии, совершенно спокойно сказал:
– Господа, посмотрите-ка, ведь это там, во мгле, далеко, далеко… видите? Ведь это Кенигштейн.
– Да, это Кенигштейн, – пожимая плечами, ответил капитан.
Симонис невольно остановился.
– А сколько там знакомых людей перебывало, – сказал Ментцель, как бы для поучения Симониса, – и барон фон Бенеданотский, и племянник графини де Беллегард, урожденной Рутовской… Ведь и вы, капитан, были знакомы с ним!
Фельнер лаконически ответил:
– Да, товарищ по службе.
– Вам знаком также и Ян Август Герваген, сын советницы Гаусиас?.. Уж второй раз…
– С детства, – ответил капитан.
– Камергер и обер-лейтенант граф Коловрат, племянник графини Брюль… Гм! – откашлялся старик.
– Не может быть!.. – вырвалось у Симониса.
– Так же верно, как то, что вы видите меня, – спокойно ответил Ментцель. – Но реестр моих перечислений будет бесконечным…
И старик, точно читая по книге, продолжал:
– Граф Христиан-Траугот Гольцендорф, сын графа и первого секретаря в консистории, шурин сына графини Жозель – тоже известен вам, капитан?
– Товарищ по службе, – с презрительной улыбкой ответил Фельнер…
– Затем… подождите, господа, вспомню еще несколько лиц… сейчас… – продолжал старик, стуча палкой по земле, – полковник Генрих Ивен фон дер Остен; говорят, что он украл полковые деньги; но вам это лучше известно… так ли это, господин капитан?
– Хитро украсть, когда в продолжение тринадцати лет наши полки не имели ни гроша.
Ментцель рассмеялся.
– Этого я не знаю, – продолжал он, – но, как честный человек, помню еще несколько имен… например, капитан Петтер Эрнест Гермет, барон де Кампо за какую-то пикантную историю!.. Этот еще счастливо отделался, – прибавил он, – потому что дело было частного характера, и хотя как обыкновенный человек он отвечал по закону головой, но бароны…
Фельнер прервал старика:
– Этот мой приятель, и он невинно пострадал.
– Поздравляю, – отвечал старик, – но это еще не конец: я не считаю господ фон Ребеля и фон Зедвица, так как они, должно быть, уже свободны, но не могу пропустить капитана д’Эльбо и юнкера Абелоса, сына моего доброго друга.
Кончив это, он еще раз указал на Кенигштейн, снял шляпу и, подчеркивая слова, произнес:
– Это Кенигштейн. Прощайте, господа!
Капитан свернул в боковую улицу, а Симонис остался один.
Было около шести часов утра. В кабинете первого министра окно, выходящее в сад и на террасу, на Эльбу и на зеленые луга у ее берегов, было открыто; свежий утренний воздух освежал комнату: отсюда открывался прелестный вид на новый город и на далекие горы.
Брюль только что встал с постели, надел роскошный халат из китайской материи и маленький утренний парик, один из полутора тысяч, которые всегда были в запасе, и машинально посмотрел на роскошную природу; лицо его было пасмурно и задумчиво.
На столе лежало раскрытое письмо, которое он несколько раз перечитывал, брал в руки, бросал, сердясь, что не понимает его.
На лице всемогущего министра пережитые года не оставили особенных следов; на нем еще виднелось фальшивое отражение молодости, хотя очерчивалось уже морщинами и пожелтело, это служит признаком хронического переутомления.
На часах Нового города только что пробило шесть.
Видимо, кабинет этот предназначен был для труда и для серьезных занятий; громадная конторка была раскрыта и забросана бумагами; на столах тоже лежали бумаги. Брюль, казалось, ждал кого-то.
Кто-то тихо постучал в двери, и когда они открылись, то в них показался старый патер Гуарини, с палкой в руках, с добродушной улыбкой на губах, в сером длинном гражданском сюртуке.
Брюль торопливо подошел к нему и, взяв его руку, поцеловал ее; иезуит прикоснулся губами к его плечу и медленно поднял на него глаза.
Министр пододвинул ему кресло, в котором тот уселся.
– Прекрасный день, – сказал он тихо, – прекрасная погода.
– Да, – спокойно ответил министр, стоя перед ним, – но и в прекрасные дни бывают тучи… Пока придут те, которых я призывал к себе, у меня есть свободное время. Вы знаете, что от вас у меня нет секретов… Посмотрите, что мне, уже второй раз, пишет Флеминг из Вены.
Гуарини вынул очки и, надев их, начал читать с вниманием поданную ему бумагу. По его лицу пробегали какие-то непонятные тучки. Содержание прочитанного им письма, по-видимому, производило на него впечатление. Лицо его гримасничало, вытягивалось, морщилось… Не говоря ни слова, он пожал плечами и, отдавая Брюлю письмо, сказал:
– Не понимаю!
– И я тоже! – воскликнул министр, разводя руками, – клевета, интриги, желание побахвалиться…
– Нет, Флеминг не может лгать, – прибавил патер Гуарини. – Я слышал от королевы, что и к ней писали о чем-то, в этом роде, из Вены.
Брюль принял строгий вид:
– Какое дело королеве до этого?
– Разумеется, она вовсе не вмешивается в это, но если ей пишут… Послушай, Брюль… изменников везде много, и у тебя их, я думаю, немало.
Он помолчал немного и прибавил:
– Но, да сохранит меня Бог от такой кошки, которая спереди лижет, а сзади – царапает.
В это время постучали в дверь, в которой показалось сияющее, расторопное, но с неприятным выражением лицо так называемого вице-короля, Глобича. Вместе с ним шел второй секретарь министра, Геннике.
Брюль обернулся к ним.
– Господин секретарь, – обратился он к последнему, – будьте любезны, прикажите, чтобы никого больше сюда не впускали… потому что… я пригласил вас для секретного совета.
Брюль принял серьезный, принужденный вид и начал:
– Господа, прежде чем начнем об этом рассуждать, прошу вас прочесть эти два письма от графа Флеминга… Насчет первого я никому не говорил, не придавая ему никакого значения, но второе заставляет меня посоветоваться…
Глобич, привыкший угадывать содержание каждого письма, не имея надобности дочитывать до конца, пробежал взглядом поданные ему бумаги. Стоявший за ним Геннике, прищурив глаза и облизываясь, тоже старался поймать смысл написанного. Брови его нахмурились. Гуарини молча всматривался в обоих читающих.
– Короче говоря, – отозвался Брюль, – дело в том, что Флеминг сообщает нам из Вены о депешах из Петербурга, Парижа и Лондона, которые пересылаются из нашей канцелярии, конечно, не в оригинале, а в копиях, в Берлин.
– Это ложь! Этого не может быть! – воскликнул Глобич.
– Да, не может быть, – тревожно повторил Геннике. – А главное, каким образом об этом знают в Вене?
– Канцелярия ее величества имеет, или, по крайней мере, хвастает своими связями с Берлином, – сказал Брюль, – и знает, что делает король Фридрих по вечерам в Сан-Суси и даже что говорит на ухо своему Лентулусу.
При этом он пожал плечами.
– Как мне сообщает Флеминг, королева, опасаясь, не перехватываются ли ее венские депеши на дороге, приказала устроить по этому поводу строжайшее следствие, которое и произведено в Вене и Праге; но оно не привело ни к каким результатам, и следов не найдено.
– Но и у нас вы ничего не найдете, – горячо воскликнул Глобич, – здесь дело касается моей чести и чести моих чиновников… Это положительно невозможно. Шкаф, в котором хранятся дипломатические депеши, заперт, и ключ находится всегда при мне.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?