Текст книги "Саксонская трилогия (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/saksonskaya-trilogiya-sbornik-160167.jpg)
Автор книги: Юзеф Крашевский
Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 59 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
После подписания договора короли несколько месяцев совсем не виделись. Карл XII, однако, покидать Саксонию не собирался. По слухам, раздосадованный вконец Август, встречаясь со шведом в Лейпциге, делал вид, что не замечает его.
Забот у бедного короля и помимо шведов хватало, и, чтобы отвлечься от своих горестей, он охотился, занимался любовью, сеял интриги среди придворных. Двор его был все таким же блестящим. Карл XII неустанно муштровал своих солдат. Август II давал балы. Покой его и приятные сновидения отравлял только несносный Фюрстенберг, который по воле случая оказался наместником в Дрездене.
Об этом человеке, ставшем врагом Анны Козель, следует сказать несколько слов. При дворе Августа, состоявшем, чтобы ослабить влияние саксонского дворянства, из чужестранцев и немцев из соседних государств, Фюрстенберг сразу показался чужаком. Приехал он сюда из империи, был католиком, и даже очень ревностным, не отличался ни особенным характером, ни исключительными способностями, но был предприимчив, весел, многоречив, остроумен и обладал даром забивать королю голову всякими нелепостями. Фюрстенберг разыгрывал при дворе роль магната и аристократа, а на самом деле был опытным интриганом и вел тайную борьбу со своими врагами. Преданный графине Рейс, он служил орудием в ее интригах. Дом ее и друзья были к услугам Фюрстенберга. Князь не заметил, как он, собиравшийся дать отпор саксонскому дворянству, сам попал в его силки. Поймали его Фризены с помощью графини Рейс и запрягли в свой воз.
Вскоре после того, как Козель фактически стала королевой, она освободилась от пут графини Вицтум, графини Рейс и ее окружения. Они не были нужны ей, и она даже для вида не хотела поддерживать с ними какие-либо отношения. Это стало поводом для начала тайной войны.
В отсутствие короля доносчики следили за каждым шагом Анны, за каждым ее словом, обсуждали каждый ее поступок, чтобы потом настроить против нее короля. Время для действий еще не наступило, Фюрстенберг выжидал и сдерживал других. Возвращение короля было триумфом для Анны Козель.
Анна не вставала еще с постели и требовала, чтобы Август был все время с ней. Однажды утром королю доложили, что из Варшавы прибыли срочные депеши (у короля были там еще приверженцы). Он собрался было идти, но Анна попросила позвать министра Бозе с бумагами к ней в спальню. В этом не было ничего странного. Деспотичной, властной воле Козель король никогда не противился. Министра Бозе впустили в спальню.
Из трех известных при дворе важных сановников из рода Бозе, входивший сейчас в спальню с церемоннейшими и нижайшими поклонами, был самым старшим и, как говорят, самым умным. Воздавая почести его величеству, он так согнулся, что виден был лишь его весьма потрепанный парик. Таким же поклоном почтил он и прелестную больную, которая, утопая в пуху и кружевах, подобна была бледной розе в снегу.
Под мышкой Бозе нес бумаги. Он еле слышно шепнул королю – срочно, из Варшавы.
Они отошли к единственному приоткрытому слегка окну, остальные были затянуты плотными занавесями. Анна не спускала с них глаз. Она услышала «из Варшавы» и наблюдала издали за выражением лица короля, надеясь отгадать, что содержится в бумагах. Бозе худыми костлявыми руками, торчавшими из накрахмаленных манжет, почтительно подавал его величеству бумагу за бумагой, конверт за конвертом. Пакеты были солидные, с большими печатями. Козель лежала, не шевелясь, подперев рукой голову.
Но вот Бозе шепнул что-то и вручил королю небольшое письмецо какого-то подозрительного вида. Король вскрыл конверт, пробежал письмо, улыбнулся и покраснел; он невольно перенес взгляд на Козель. Она приподнялась, встревоженная.
– Что это за письмо? – спросила Анна.
– Деловое, а что?
– Покажите его мне! – вскрикнула больная.
– Незачем! – холодно ответил король, продолжая читать.
Козель вспыхнула. Забыв о присутствии почтенного старца, который закрыл глаза и отпрянул, как громом пораженный, Анна в одной рубашке вскочила с постели и вырвала письмо из рук Августа. Король смутился, взглянул на советника, тот стоял в смиренной позе человека, не знающего куда деваться.
Козель пожирала письмо глазами, а потом в неописуемом гневе разорвала его на клочки. Предчувствие не обмануло ее: письмо было от Генриетты Дюваль, с которой король, обманывая Анну, завел интрижку в Варшаве, в нем сообщалось о рождении дочери, ставшей потом знаменитой графиней Ожельской. Несчастная мать спрашивала короля, как быть с ребенком.
– Пусть она бросит его в воду, пусть утопит! – закричала Анна. – Как я утопила бы ее, если бы могла!
Король засмеялся, Анна стала плакать. Бозе с поклонами, понимая, что он здесь лишний, попятился к двери.
– Анна, ради бога, успокойся! – промолвил король, подходя к постели.
– Как? Ты, для которого я пожертвовала всем, смеешь обманывать меня, изменять мне, преданной жене своей!
Это была уже не первая сцена ревности, Анна устраивала их после каждой измены Августа и не оставляла его в покое, пока он не вымаливал прощения у ее ног, обещая исправиться. На этот раз добиться прощения было трудно, Август целовал ее руки, не помогало.
– Чего ты требуешь от меня? – спросил он.
– Если ты хоть одно слово напишешь в ответ этой негодяйке, если ты хоть пальцем для нее пошевельнешь, – крикнула Козель с возрастающей горячностью, – клянусь тебе, я поеду на почтовых в Варшаву и убью мать и дочь.
Королю пришлось дать рыцарское обещание, что он ни словом не отзовется, забудет жертв своих прихотей, предоставит воле судьбы их участь. Так закончилась эта сцена, о которой Бозе ни словом не обмолвился, ибо как никто другой боялся восстановить против себя всемогущую госпожу. Его политика заключалась в том, чтобы быть тише воды, ниже травы и не навлекать на себя гнева. Многие считали его простодушным старичком, он помалкивал и делал вид, будто знать ничего не знает.
10
Никто бы и не узнал об утреннем происшествии, если бы король, утомившись за день, не вздумал собрать вечером в малой столовой тесный кружок приближенных, чтобы немного развлечься. В вине топили воспоминания о шведе. После второго или третьего кубка – рюмок там не признавали – король с ухмылкой поглядел на Фюрстенберга.
– Как досадно, – сказал он, – что не ты, а старый Бозе пришел ко мне сегодня с бумагами из Польши. Ты, может, помирился бы с Козель, если бы увидел ее в наряде, в каком она предстала перед стариком.
– А что такое? – спросил князь. – Ведь графиня не встает с постели?
– В том-то и дело, она вскочила в одной рубашке, чтобы устроить мне безобразнейшую сцену из-за письма несчастной Генриетты. Графиня невозможно ревнива, и я ничуть не удивился бы, если бы она в приступе ревности сдержала слово и пустила мне пулю в лоб. Пистолет у нее всегда заряжен.
Фюрстенберг обвел присутствующих настороженным взглядом, чтобы удостовериться – нет ли среди них доносчика: были только свои, все они терпеть не могли Козель.
– Ваше величество, – заговорил он с многозначительной усмешкой, – графиня Козель, которая так ревниво охраняет ваше сердце, что впрочем, вполне понятно, сама уж никак не должна бы давать повода к подозрению и ревности.
Август медленно приподнял голову, нахмурился и ледяным голосом сказал:
– Дорогой Фюрстенберг, кто решается сказать такое, должен хорошо взвесить свои слова и помнить о последствиях. Изволь-ка объясниться.
Князь взглянул на своих единомышленников.
– Уж ежели слова эти вырвались у меня, я обязан доказать их справедливость. Не я один, мы все были свидетелями того, как развлекалась графиня в отсутствие вашего величества. Дворец был всегда полон… полон гостей, поклонников, а старший граф Лешерен, удостоившийся особой благосклонности, из дворца почти не выходил. Часто видели его с братом или одного, выскальзывающего оттуда около полуночи. Каждый день на обеде, каждый день за ужином.
Два брата Лешерен, старший очень красивый, с аристократической осанкой, весьма образованный и тонкого ума человек, и младший, почти ни в чем ему не уступавший, рыцарь Мальтийского ордена, готовившийся к духовной карьере, несколько месяцев тому назад прибыли в Дрезден искать счастья при дворе. Поняв, откуда исходят милости, они сделались преданными друзьями графини. Козель выхлопотала им у короля звание камергеров. Надеясь, по-видимому, и на другие милости, они остались в саксонской столице. Придворные Августа, зная, что он любит окружать себя иностранцами, видели в них опасных соперников. Фюрстенберг заронил в короле подозрение не только для того, чтобы навредить Козель, но еще и для того, чтобы избавиться от старшего Лешерена, который благодаря своим недюжинным способностям мог достичь высокого положения.
Король Август выслушал Фюрстенберга с деланным равнодушием, но князь, да и все присутствующие, прекрасно научились отгадывать его истинные чувства по едва заметному изменению в лице, и все поняли: стрела попала в цель.
– Что ты мелешь, Фюрстенберг, – ответил Август, – зависть говорит в тебе, графиня тебя не любит! Ты что хотел бы, чтобы она сидела, запершись в четырех стенах, и скучала? Ей нужны были развлечения, а Лешерен человек занятный.
– Ваше величество, – произнес наместник с притворным простодушием, – я вовсе не собирался доносить вам об этом, слова вырвались у меня нечаянно. Пользуясь расположением вашего величества, я не так уж ценю благосклонность графини. Но мне, вашему преданному слуге, досадно было видеть, как за любовь, такую верную, пылкую, сильную, платят неблагодарностью.
Август помрачнел. Кубки стояли наполненные, разговор оборвался, король встал.
По впечатлению, произведенному его словами на короля, Фюрстенберг понял, что дело проиграно. Когда Август желал избавится от какой-нибудь фаворитки, он цеплялся за каждый удобный случай, даже сам подсылал придворных, чтобы иметь повод для преследования и разрыва, но сейчас все убедились, что любовь к Козель еще не остыла.
В тот день графиня в первый раз встала с постели. Август не пожелал продолжать вечернее пиршество, попрощался кивком головы с гостями и направился в кабинет.
Фюрстенберг и придворные были смущены, князь заставил себя улыбнуться, чтобы скрыть охватившую его тревогу.
Невольный свидетель подслушал разговор за столом. Заклику, в верности и привязанности которого Анна не сомневалась, она всякий раз посылала с записками к королю, чтобы вручить их в собственные его величества руки. Соскучившись в одиночестве, графиня написала королю письмо и отправила его с Закликой как раз в тот момент, когда были наполнены кубки. Прерывать пиршество не разрешалось. Заклику, однако, слугам велено было впускать в любое время. Незамеченный, он встал позади огромного буфета, ожидая удобного случая, чтобы отдать королю записку. Фюрстенберг как раз в это время говорил о Лешерене. Опасность, грозившая, как ему казалось, Анне, придала Раймунду храбрости, он незаметно улизнул, так и не вручив королю письма, побежал назад во дворец и постучался в спальню графини.
Анна хорошо изучила Заклику, он был единственный слуга, которому она верила, изредка вознаграждая его улыбкой. Когда он вошел, графиня по его бледному лицу поняла, что случилось что-то недоброе.
– Говори, – вскричала она, подбегая. – Что-нибудь случилось с королем?
– Нет, – ответил Заклика, – я, быть может, виноват, что прибежал сюда, но вот чему я был свидетель, что слышал и о чем, мне кажется, обязан вам доложить…
Торопясь, срывающимся голосом Заклика передал слово в слово поклеп Фюрстенберга. Анна слушала его, красная, растерянная, оскорбленная; она молча взяла у Заклики письмо и кивнула, чтобы он ушел. Сердце ее колотилось неистово. Сама не зная зачем, она вышла из спальни и, пройдя кабинет, уселась в огромном пустом зале, как всегда освещенном в тот вечер, хотя приема не ожидалось. Стены зала были увешаны портретами и картинами из жизни Августа II; на одной из них была изображена торжественная церемония его коронации. Блестевшими от слез глазами Анна безучастно глядела на картину, как вдруг услышала шаги Августа. Он шел быстро, разыскивая ее повсюду, бледный, расстроенный, сердитый. Графиня встала и, будто не заметив, что он вошел, подошла к картине.
– Как? – воскликнул Август. В голосе его слышался плохо скрываемый гнев. – Вы изволите смотреть на мое изображение? Глазам своим не верю. Вот уж не ожидал такой чести.
– Ваше величество, – ответила, поборов волнение, Козель, – было бы смешно, если бы вы, зная высокие свои достоинства, могли допустить, что я обращу свой взор на кого-нибудь другого. Даже легкомысленнейшая из женщин никогда бы не позволила себе этого. Откуда у вас такие подозрения?
– Да, – прервал ее король дрожащим голосом, – до сих пор я льстил себе, полагая… думал, что… но видимость бывает обманчива, а причуды женщин необъяснимы.
Слова короля, еле сдерживаемый гнев успокоили Анну, она поняла, что он ревнует, а, следовательно, любит, но все же притворилась оскорбленной.
– Не понимаю, ваше величество, – сказала она, – что значат ваши загадочные слова? Разве я дала повод? Соблаговолите высказаться яснее, чтобы я, по крайней мере, знала, как оправдаться и доказать свою невиновность.
– Невиновность! – прервал ее король так резко, что Анна испугалась. – Есть случаи, когда доказать невиновность невозможно! У меня есть улики.
– Улики! Против меня! – вскричала Анна, заломив руки. – Это сон, бред, мука! Август! Говори, я ничего не понимаю. Я ни в чем не виновата.
Козель бросилась королю на шею; он пытался отстранить ее, но она схватила его за руку и расплакалась.
– Сжалься надо мной! Скажи! Я должна хотя бы знать, за что страдаю. Какой-то мерзкий клеветник посмел возвести на меня страшный поклеп.
Не скоро удалось Анне унять гнев короля, после вина Август был особенно неистов; но, в конце концов, слезы его смягчили.
– Ваше величество, господин мой, объясните, чем вызван ваш гнев, – умоляла Анна, – вы видите, я с ума схожу от горя! Скажите, откройте! Вы больше не любите меня? Ищете повода, чтобы избавиться? Раньше, раньше любовь ваша была так сильна, что вы даже заблуждение бы мне простили, а сейчас сердце ваше где-то далеко…
Август уже немного остыл.
– Хорошо, – сказал он, – слушай же, если тебе так хочется, я только что из замка и говорил там с Фюрстенбергом.
– Все ясно! Он мой враг! – прервала его Козель.
– Князь сказал мне, что весь город возмущен твоим поведением с Лешереном.
– С Лешереном? – переспросила, смеясь и пожимая плечами, Козель.
– Лешерен, – продолжал король, – не считал даже нужным скрывать своих чувств к вам, а вы принимали его каждый день, он просиживал с вами целые вечера, его видели…
– Да, все это верно, – сказала Анна холодно с оскорбленным видом, – Лешерен влюблен в меня, его нежные признания забавны. Но в чем тут моя вина? Я не скрывала этого, потому что мне нечего скрывать! Ты и вправду думаешь, что достаточно влюбиться в меня, чтобы стать моим возлюбленным? Это ужасно! Значит, такой вот Фюрстенберг одним злобным словом может подорвать твое доверие ко мне! Веру в сердце Козель!
Плача, она бросилась на диван. Король был укрощен. Он опустился на колени и стал целовать ее руки.
– Анна, прости меня, – начал он, – я не ревновал бы, если бы не любил. Ты права, Фюрстенберг самая ядовитая змея из всех, кого я пригрел при дворе. Прости меня! Больше никто не посмеет заподозрить тебя, мою Анну.
Анна все еще плакала.
– Ваше величество, – сказала она, рыдая, – если вы будете потворствовать клеветникам, подпустите их к трону, помните, они ни перед чем не остановятся, язык их не пощадит и вашу священную особу, для них нет ничего святого…
– Будь спокойна, будь спокойна, – ответил король, – клянусь, никто больше не осмелится дурного слова сказать о тебе…
Сцена закончилась нежными признаниями и заверениями с обеих сторон. Анне пришлось пообещать, что она и вида не покажет, будто ей известно имя клеветника.
Так благодаря находчивости Заклики графиня Козель одержала победу.
Король, успокоенный, вернулся в замок, он словом не обмолвился с Фюрстенбергом, явно избегая его. Через главного гофмейстера Август приказал уведомить Лешерена, чтобы он немедленно оставил службу и покинул Дрезден. Приказ этот обрушился на молодого графа, как снег на голову, он не поверил ушам своим. Но комендант города подтвердил волю короля, дав графу двадцать четыре часа на сборы. Встревоженный Лешерен, ничего не понимая, помчался во дворец к графине. Заклика доложил о нем. Анна вспыхнула от волнения и беспокойства.
– Скажите ему, сударь, – вымолвила она тихо, – что я не могу принимать тех, кому король запретил показываться на глаза… Скажите ему… – она понизила голос, – мне искренне жаль, что он уезжает.
Анна сняла с руки перстень, недавно подаренный королем:
– Передайте ему этот перстень от меня, – сказала она совсем тихо, отвернувшись от своего верного слуги.
Заклика побледнел.
– Графиня, – осмелился он заметить тоже тихим, приглушенным голосом, – соблаговолите простить меня, но перстень подарен королем.
Козель, не терпевшая, чтобы ей прекословили, грозно нахмурила брови и топнула ногой:
– Я не прошу совета, а приказываю, выполняй!
Зкалика вышел в замешательстве.
Несколько лет тому назад, показывая свою необыкновенную силу, Заклика получил в награду от богемского графа, гостившего тогда при дворе, дорогой перстень с очень схожим камнем. Какое-то предчувствие подсказало ему обменять кольца: свое он отдал Лешерену, а подарок графини спрятал возле сердца.
Дня четыре спустя король вошел к графине, когда она совершала туалет. Анна всегда носила подаренный королем перстень на руке, глаз ревнивого любовника заметил его исчезновение.
– Где мой перстень с изумрудом? – спросил он.
Козель, не теряя самообладания, стала искать его с беспокойством на туалетном столе, на паркете, по всей комнате. Лицо короля покрывалось красными пятнами.
– Куда он девался? – допытывался Август.
Козель спросила у служанки.
– Я уже дня четыре не вижу его у вас на руке, – прошептала та.
Август подсчитал, что с отъезда Лешерена, – о его попытке повидаться с Анной он знал, – прошло как раз четыре дня.
– Не ищите попусту, – промолвил он с издевкой, – я догадываюсь, где он.
Анна невольно смутилась. Король впал в ярость. Он не хотел слушать никаких объяснений. Слуги в страхе разбежались, голос Августа гремел по всему дворцу. Беспокойство охватило всех.
Козель, казалось, вот-вот лишится чувств, глаза ее заблестели от слез, но тут кто-то постучался в двери, графиня увидела бледное и грустное лицо Заклики.
– Простите, графиня, что я вхожу к вам без зова, – промолвил он, – но слуги сказали, что вы ищете перстень, а я час тому назад нашел его возле вашего туалетного стола и ждал удобного случая, чтобы отдать его вам.
Король бросил взгляд на перстень и замолчал. Графиня не взглянула на Заклику, ни слова не сказала королю; она медленно надела перстень на палец и, обдав любовника презрением, вышла из комнаты.
Этого было достаточно, чтобы успокоить короля и заставить его вымаливать на коленях прощения у оскорбленной женщины, но умилостивить ее было не так-то легко.
Король весь день провел во дворце, и Анна никак не могла объясниться с Закликой. Август чувствовал себя униженным и виноватым. Анна холодно принимала его извинения, плакала, на нежности отвечала лишь смиренной покорностью, и это доводило несчастного Августа до отчаяния. Только к вечеру король удостоился прощения, и мир был восстановлен. Происшествие это укрепило в Августе веру в Козель и усилило власть графини; врагам ее пришлось замолчать.
Только после полуночи король ушел в свой кабинет совещаться с ожидавшими его министрами. Карл XII отравлял всем покой; его пренебрежительное отношение к королю, к этому прекраснейшему из рыцарей, оскорбляло саксонский двор. Дикарь, мальчишка – Карлу XII было не многим более двадцати лет, – казался им кем-то вроде Атиллы, святотатственно попирающим великолепие жизни, полной пышности и блеска.
Как только король удалился, Анна вскочила со стула, сверкавший на руке изумруд напомнил ей о Заклике. Анна позвонила. Вошедшего карлу (у нее, как у настоящей королевы, были в услужении карлы) она послала за Закликой.
Верный Раймунд сидел, как всегда, в передней на страже и читал какую-то замусоленную книгу. Увидев карлу, он понял, что час расплаты настал. Он спас графиню, но поступил самовольно, за это придется ответить. Мороз пробежал у него по коже. Раймунд чувствовал себя и счастливым и виноватым. Весь дрожа, он робко вступил на порог, графиня в наспех застегнутом платье, с рассыпавшимися по плечам черными волосами, прекрасная, как богиня, гордая, как всесильная владычица, ходила по залу. Увидев Заклику, она сдвинула брови и с грозным видом встала перед ним.
– Как посмел ты ослушаться, не повиноваться? Кто просил тебя прибегать к хитрости? Что за дерзость!
Заклика долго стоял молча, опустив голову, потом медленно поднял глаза.
– Я признаю свою вину, – сказал он спокойным голосом, – да, на душе моей грех. Вспомните, госпожа моя, Лаубегаст и благоговение, с каким я издали на вас смотрел. Пусть все объяснит вам мое чувство, безумное и нелепое, от которого я до сих пор не могу избавиться. Я хотел спасти вас!
– Ни в чьей помощи я не нуждаюсь, – резко сказала Анна, – от слуги я требую повиновения, и больше ничего; ум его мне не нужен, а чувства холопов я презираю! Вы нанесли мне оскорбление.
Заклика опустил голову.
– Скажи я хоть слово королю, ты завтра же был бы брошен в Кенигштейн или повешен на площади. Откуда тебе знать, что для меня важнее: то, что Лешерен не получил перстня, или то, что ты помог мне выпутаться из минутного затруднения?
– Лешерен получил перстень! – сказал Заклика, и все грозные упреки соскользнули с него.
– Какой перстень?
– Очень схожий с вашим. Мне дал его богемский магнат Штернберг в награду за мою силу. Опасаясь, как бы король не вспомнил о подаренном им перстне, я вручил Лешерену свой.
Графиня, пораженная, взглянула на Раймунда, стоявшего с низко опущенной головой.
– Тебе полагается вознаграждение! – прошептала Анна, растерявшись.
– Нет, только прощение, – ответил Заклика, отойдя к двери, – никакой награды я не приму.
Долго и странно смотрела на него Козель. Сострадание проснулось в ней, но гордость тут же заглушила его. Анна молча подошла к Заклике и протянула ему перстень, предназначавшийся для Лешерена; Раймунд как бы пробудился ото сна, увидев его в белой дрожащей руке.
– Графиня, – сказал он, – я не могу его принять… нет! Он напоминал бы мне о вашем жестокосердии.
Анна переложила кольцо в другую руку, а эту поднесла к губам Заклики, и он с жаром, преклонив колени, поцеловал ее; потом как безумный выскочил из комнаты. Козель осталась одна, в раздумье, со слезами на глазах.
– Так любят бедные люди, – сказала она себе, – короли любят иначе.
Между тем шведы не уходили из Саксонии. Карл XII ни на какие уступки не шел. К Августу он был безжалостен и полон презрения, с дворянством суров, к народу жесток – солдаты его силой вербовали людей в отряды. Сговориться с Карлом было невозможно. Получив приглашение на охоту или пир, он посылал вместо себя придворных, а сам отправлялся муштровать свежезавербованных солдат. Балы, концерты, маскарады не интересовали его. Мир был подписан, Паткуль выдан, а Карл XII все сидел и сидел на саксонской земле.
Беспрестанные унижения и жертвы вконец исчерпали терпение саксонцев. Наглость шведа, свободно, без всякой охраны разъезжавшего в сопровождении двадцати или тридцати всадников по завоеванной стране, вызывала возмущение в сердцах отважных воинов.
Однажды утром, когда король совещался с министрами, ему доложили о приходе графа Шуленбурга. Старого вояку пригласили на это совещание, но там он говорить отказался и попросил короля дать ему аудиенцию. Флемминг, Фюрстенберг и другие придворные вскоре удалились, король с Шуленбургом остались одни.
– Что скажете, генерал? – спросил Август. – Быть может, вы принесли мне радостную весть, что шведы уходят?
Шуленбург горько усмехнулся.
– Нет, ваше величество, – ответил он после минутного раздумья, – но есть средство избавиться от них.
– Должен сознаться, что я такого средства не вижу, разве что сам господь бог ниспошлет нам войско с Михаилом Архангелом во главе под вашу команду.
– Ваше величество, – прервал его Шуленбург, – нужно, по-моему, отважиться на риск, и тогда мы обойдемся без архангелов. Шведов, разбросанных по Саксонии, всего двадцать с лишним тысяч, небольшая горстка, которая стала грозной силой, потому что ее возглавляет один смельчак. Если схватить этого смельчака, остальные будут не страшны.
– Что говоришь ты? Схватить? Когда заключен мир? И он чувствует себя в полной безопасности, доверяет нам?
– Самое время свершить справедливую месть, – ответил Шуленбург. – С офицерами нашей конницы, скрывающимися у Тюрингской границы, мы произвели рекогносцировку штаб-квартиры Карла XII. Она укреплена слабо. Я могу ночью напасть на шведа, схватить его и отвести в Кенигштейн, пусть они осаждают нас потом: мы не сдадимся. Впрочем, голова короля будет служить гарантией нашей безопасности. Карл подпишет такой договор, какой мы захотим.
Август внимательно слушал его.
– А если не повезет? – спросил он.
– Не повезет мне, а не вам, ваше величество, – сказал генерал, – я хочу освободить страну и Европу от молодого разбойника, готового огнем и мечом уничтожить ее.
– Генерал, – буркнул король, – вы, по-моему, бредите, рыцарская честь для меня превыше всего, и напасть на врага таким предательским образом я не в коем случае не позволю; не могу, – добавил он, вспыхнув. – Я ненавижу его, задушил бы своими руками, но схватить его среди ночи, напасть, воспользовавшись его доверием ко мне. Нет! Это не в обычаях Августа Сильного.
Шуленбург мрачно посмотрел на него.
– А с вами, король, всегда поступали по-рыцарски? – спросил он.
– Такие грубияны, такие неотесанные варвары, как этот молокосос, могут поступать, как им заблагорассудится, но Август, которого народ называет Сильным, а монархи Великолепным, не позволит себе такой низости.
Старый вояка покрутил усы, откланиваясь.
– А если это позволит себе ослушавшийся солдат? – спросил он.
– В таком случае мне пришлось бы взять неприятеля под защиту и освободить его, – воскликнул Август, – вне всяких сомнений.
– Необыкновенно благородно и красиво, – сказал Шуленбург, несколько иронически, но…
Он не договорил и низко поклонился. Король взял его за руку.
– Дорогой генерал, прошу вас, забудьте о том, что вы мне сказали. Нет, такой ценой я победы не хочу.
Шуленбург поднял на него потускневшие глаза, и в них был вопрос: разве выдача Паткуля, заключение в тюрьму Имгофа и Пфингстена – поступки более благородные, чем тот, что вызвал в Августе такое негодование? Король, возможно, понял этот немой укор, догадался, что означает молчание генерала, лицо его побагровело.
Шуленбург стоял, опустив голову.
– Нас может спасти только смелый, рискованный шаг, – буркнул он в усы, – обычные средства уже не помогут. Игра идет не на жизнь, а на смерть. А терять нам нечего. Одна корона, стоившая миллионы, потеряна, от другой лишь обломки остались, а дальше что?
Август с усмешкой на губах прошелся по кабинету.
– Что дальше? – промолвил он. – Этот самонадеянный мальчишка не остановится, он пойдет дальше. Несколько побед вдохновили его на дерзкие необдуманные действия. Но однажды наглые замыслы его рухнут, ибо он не рассчитает своих сил. Зачем нам навлекать на себя позор, для того лишь, чтобы ускорить то, что и так неминуемо, неотвратимо? Не лучше ли набраться терпения, чтобы потом воспользоваться плодами чужих побед? Карл XII весь раздулся от спеси, ему кланяется вся перепуганная Европа, эту спесь надо в нем разжигать, пока он не лопнет, наткнувшись где-нибудь на стену.
– А тем временем Саксония… Ваше величество!
– О! Народ все вытерпит! Несомненно! – воскликнул Август. – Народ, генерал, что трава, скот ее вытопчет, а она на другой год еще буйней растет.
– Но это ведь люди! – сказал Шуленбург.
– Чернь, – возразил король, – кто принимает в расчет массы, толпу?
Наступило молчание, генерал откланялся. Но на пороге король остановил его.
– Ты с кем-нибудь об этом говорил? – спросил он.
– Мои офицеры первые подали эту мысль, – прошептал Шуленбург, – я знаю, что ее горячо разделяет Флемминг, он тоже придерживается мнения, что против вероломного захватчика все средства хороши.
– Значит, все знают? – с беспокойством спросил король.
– От меня? Никто, – ответил серьезным тоном генерал. – От других – возможно.
– Ради бога, прикажите молчать! Ни слова об этом!
Генерал откланялся еще раз, король в раздумье опустился на стул.
После выдачи Паткуля столь благородный жест выглядел, по меньшей мере, странно.
11
Дерзкие разъезды Карла XII по стране не только у Шуленбурга вызвали желание захватить его и отомстить за разорение страны. Не говоря о Флемминге, графиня Козель, бесстрашная, смелая, мстительная, пестовала втихомолку эту мысль и готовила тайный заговор. В нем принимал участие весь ее связанный клятвой двор. Это она через офицеров, произведших тайный осмотр квартиры Карла XII и выследивших, что он часто отлучается в сопровождении всего нескольких верховых, подала Шуленбургу такую идею. Она не делилась своими планами с королем, заранее зная, что он на столь смелый шаг не решится. Мстительная женщина шла дальше других заговорщиков, она требовала, чтобы схваченного Карла тотчас убили. Мысль эта засела в ней, мучила ее, не давала покоя.
Но напрасно Анна намекала и как бы случайно пыталась выведать мнение короля, Август не желал даже разговаривать на эту тему. Приходилось действовать за его спиной. Враждебно настроенный к графине, но отважный Флемминг сделался ее союзником, горячо поддерживал ее и Шуленбург, собираясь осуществить заговор с помощью своей конницы.
Графиня утверждала, что Август, возможно, вознегодует, узнав о пленении шведского короля, но свершившимся воспользуется, а в Европе никто не встанет на защиту авантюриста Карла.
Заговорщики советовались в глубочайшей тайне, строили предположения, вынашивали замысел и, наконец, поручили Шуленбургу выведать мнение короля.
Когда Шуленбург вышел из кабинета государя, по лицу его без всяких слов можно было понять, что заговор отвергнут. Весть об этом разнеслась с быстротой молнии. Но Анну Козель ничто не могло остановить; она чувствовала в себе достаточно силы, чтобы действовать даже вопреки воле короля.
У Августа не было тайн от Анны; в тот же вечер он передал ей свой разговор с Шуленбургом. Графиня вскочила со стула.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?