Текст книги "Король холопов"
![](/books_files/covers/thumbs_240/korol-holopov-2771.jpg)
Автор книги: Юзеф Крашевский
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Часть первая. Маргарита
На дворе краковского замка на скамейке, прислоненной к стене, отдыхали двое молодых людей. Глядя на их изящную одежду, на их смелый и высокомерный вид, самодовольные гордые лица, слыша их громкие голоса, видя их непринужденное поведение, можно было легко догадаться, что они чувствуют тут себя как дома, и принадлежат к королевскому двору, а может быть даже близко стоят к королевской особе.
Весеннее солнце освещало убежище, в котором они скрылись от холодного ветра, и приятно согревало их своими лучами. Весна в этот год была ранняя и не особенно теплая.
Один из них, свободно растянувшись на каменном сиденье, с приподнятыми ногами, подперев голову рукой, задумчиво присматривался к белым облакам, быстро носившимся по небу.
Свободной рукой он изредка покручивал усы и разглаживал свою темную, длинную, вьющуюся бороду.
У него было красивое, выразительное, подвижное лицо, уста его складывались в какие-то странные гримасы, и вся его фигура, ежеминутно меняла положение, подобно волнующейся воде, всколыханной ветром. Кровь в нем играла и не давала ему спокойно лежать; он топал ногами, разражался смехом, срывался с места, ложился обратно и переворачивался с боку на бок.
Второй из них, сидевший на конце скамьи, опираясь о стену и заложив ногу на ногу, держал себя гораздо спокойнее; он производил впечатление сильного, смелого, гордого, надменного. Он смотрел на своего товарища свысока, как на капризное дитя, и не принимал близко к сердцу его выходки и остроты.
Как один, так и другой носили покрой одежды, принятый в то время во всей Европе, в столицах и при княжеских дворах. Обувь с заостренными, приподнятыми кверху носками, узкие брюки, нарядные пояса и куртки с рукавами, плотно прилегавшими к телу. Сверху на них были накинуты плащи с длинными разрезными рукавами, придававшими живописный вид всему наряду. Подвешенные у пояса кошельки, набитые серебром, и маленькие мечи в изящных ножнах дополняли красоту одежды.
Лежавший на скамейке был одет с большим старанием и роскошью, чем сидевший; забота об изяществе – род кокетства, свойственный тем, которые считают себя красивыми, проявлялась в дорогих тканях и в их убранстве. Волосы, спускавшиеся локонами на плечи, были старательно причесаны и даже чем-то смазаны для блеска. Ножны, кошелек и носки обуви блестели серебряными и золотыми украшениями.
Он мог еще называться молодым, но не первой молодости. Красивое и здоровое лицо носило на себе следы невоздержаной жизни; ему вероятно минуло лет тридцать, но он своими манерами и наружностью старался казаться совсем молодым.
Его товарищ, почти одного с ним возраста, здоровый, широкоплечий, хорошего телосложения, не отличался особенной красотой и не заботился о своей внешности. На его щеках был здоровый румянец, серые глаза смело смотрели на каждого, на устах его не было сладкой кокетливой улыбки, а гордое сознание человека, уверенного в своей силе.
Его одежда была такого же покроя, как и у первого, только из более обыкновенной ткани, чистая, хорошо на нем сидела, и на ней не было никаких блесток. Он отличался от лежавшего большой серьезностью и спокойствием.
В замке было довольно тихо, потому что король с небольшой свитой уехал на охоту; вблизи вертелась челядь, и молодые люди могли свободно разговаривать. Они поэтому не соразмеряли голоса, и когда лежавший смеялся, а сидевший громко ему вторил, звуки разносились по всей этой части двора, окруженного стеной.
Роскошно одетый придворный был известный уже нам любимец короля, Кохан Рава; второй назывался Добеславом (Добеком) Боньчей. Оба они занимали хорошее положение при молодом короле. На Добека даже была возложена обязанность разбирать споры между слугами.
Они не были советниками короля в делах государственной важности, потому что Казимир искал совета у других лиц; но они были неизменными спутниками молодого короля во время отдыха, на охоте, в экспедициях; при столе король не брезгал их разговорами и охотно пользовался их услугами для исполнения незначительных поручений.
Кохан был убежден, да и другие, судя по обхождению с ним короля, полагали, что Казимир его очень любит.
Король, уверенный в его любви и преданности, часто доверял ему такие дела, о которых он с другими не говорил. С детских лет они были вместе. Кохан был неизменным спутником его юношеских игр и забав; много раз ему пришлось быть наказанным из-за королевича. Никто лучше его не умел отгадывать желания Казимира и приноровиться к его вкусам. Он его знал, как он выражался, и гордился этим. Часто случалось, что очень серьезные люди обращались к нему за советом, и это увеличивало его самодовольство.
Добеслав также пользовался благоволением Казимира, который на него полагался и охотно пользовался его услугами; но со свойственной ему проницательностью король чувствовал, что Боньча не годится для исполнения всех поручений, потому что он не умел и не хотел льстить.
Оба одинаково были преданны и горячо любили короля, только их характеры были совершенно различные.
– Ты слышишь, Добек, – болтал со смехом и беспокойно двигаясь на скамье Кохан, – я думаю о том, что сказал бы теперь старый покойный король, если бы он вышел из гроба и увидел бы, как за восемь лет со времени его смерти тут все изменилось… Ни замка, ни двора нельзя узнать: но и в стране тоже все иное. Воевать мы как-то медлим, и люди могут по крайней мере хоть отдохнуть! С крестоносцами, которые нам покоя не давали, у нас перемирие за перемирием, и мы в конце концов, не прибегая к оружию, заставим их держаться тихо, пока…
Кохан многозначительно кашлянул и умолк.
Добек посмотрел на него сверху вниз.
– Эх! Эх! – произнес он немного насмешливо. – Что ты или я можем знать о том, как король думает справиться с крестоносцами! Это не наше дело! Кастелян краковский, ксендз Сухвильк, воевода, епископ, – они может быть что-нибудь знают; наш король не всякому доверяет свои планы!
– Как будто я нуждаюсь в том, чтобы мне говорили, о чем я сам могу догадаться! – рассмеялся Кохан. – Разве у меня нет глаз и разума?
Добек недоверчиво пожал плечами.
– Оставь ты это, – повторил он, – это не наше дело.
– Я с тобою согласен, – продолжал Кохан, – что у нас многое изменилось; при покойном старом короле все было просто, а наш молодой пан любит, чтобы все блестело и чтобы Краков ни в чем не уступал Праге и Будапешту.
– Потому что так у нас и должно быть! – воскликнул Кохан убедительно. – Наш король, если бы ему пришлось выступить рядом с императором, не осрамил бы себя и не дал бы никому себя затмить. Он достоин больше, чем королевской короны! На всем свете второго подобного ему нет. Чего ему недостает? Красота, на которую не наглядишься, ум, проницательный глаз, золотое сердце, воинственный вид – всего этого у него вдоволь.
– Лишь счастья у него нет! – пробормотал Добек, насупившись.
Лицо Кохана стало пасмурным, и он ничего не ответил.
– Да, но он еще молод, – отозвался Рава после некоторого размышления. – Все, что он пожелает, он еще сможет иметь. Что значит для мужчины три десятка лет? Впереди вся его жизнь и свет… Если Господь только допустит, он многое и великое сотворит. Я его знаю, в нем, как в рудниках, чем глубже, тем большие сокровища находишь.
– Дай ему Бог всего лучшего! – вздохнул Боньча. – Кто мог бы ему желать зла? Ему, который самого бедного человека, нищего, мужика к себе приближает… Для каждого у него находится ласковое слово и доброе сердце…
Оба замолчали на некоторое время.
Добек вытянул свои длинные, здоровенные руки, как будто ему надоело сидеть, ничего не делая; Кохан ворочался на твердой скамье, затем приподнялся и сел, стараясь выбрать удобное положение. Взглянув на Добека, он шепотом сказал:
– Его необходимо во что бы то ни стало женить!
– Мне кажется, что он и сам об этом мечтает, – возразил Боньча.
– Женитьба как женитьба! – прервал Кохан. – Красивых женщин на белом свете достаточно, а ему нужен сын… Он хочет иметь непременно мужского потомка… Его единственная забота о том, чтобы престол не перешел в наследство по женской линии или в чужие руки… Сын, сын ему нужен, а здесь…
– Вы знаете, что эта баба-ворожея ему предсказала? – добавил он, обращаясь к Добеку.
Последний, покачав головой, лаконически ответил:
– Я ничего не знаю.
– Вы, вероятно, вовсе не любопытны, – произнес Кохан, – ведь все об этом знают. Я считаю своей обязанностью знать обо всем, что касается моего пана. То, что его огорчает, и меня огорчает, что ему больно, то и мне больно… – О! Если б не эта Клара, – продолжал он, – если б не эта Клара, тень которой его преследует, он был бы счастлив! И он не поверил бы этому глупому предсказанию… Он не раз говорил о ней со сна, и сохрани Боже, чтобы кто-нибудь из тех венгерцев попался ему на глаза.
Добек слушал равнодушно, глядя вверх вслед за улетевшей парой голубей.
– Я из этой венгерской истории едва знаю через пятое на десятое, – произнес Добек, – потому что меня в то время не было при дворе. Я еще тогда бродил в отцовских лесах. Об этом разное рассказывают. Вы, кажется, тогда были вместе с ним?
– А как же иначе? Где это я с ним не был? В Пыздрах меня крестоносцы чуть не взяли в плен, – сказал Кохан. – Я был на его свадьбе с язычницей, я ездил с ним в Венгрию, ну и повсюду! Я вам говорю, что он со времени своего пребывания в Вышеграде стал иным человеком. Раньше он всегда был весел, любил поговорить, пошутить, посмеяться, пользовался жизнью… Теперь все это случается с ним очень редко, и то лишь когда он забывается. Он сразу постарел, стал грустным… Лишь тот, кто с ним остается наедине, как я, может понять, как он страдает. Кажется, всего у него вдоволь, а его тяготит какое-то бремя.
– Заботы, потому что их у него много, – возразил Боньча, – со временем все, что его сокрушает… забудется.
– По всей вероятности, – произнес Кохан, – но, для того чтобы стереть все эти печальные воспоминания, необходимо, чтобы его жизнь переменилась к лучшему и согрелась лучами счастья, а мы бессильны это сделать. Теперь как будто просиял какой-то луч надежды, но мне этому верить не хочется.
Добек слушал не особенно охотно, как будто был недоволен разговором на эту тему. Кохан, наоборот, был рад, что мог поговорить с приятелем откровенно, потому что такие вещи он не каждому мог доверить, а он тяжестью лежал на его груди.
– С самого начала ему не везло в семейной жизни, – продолжал Кохан. – Я всему этому был очевидцем. Его женили на литовке не ради него, а потому что покойному королю был необходим союз с Литвой, а Литве союз с ним против крестоносцев. Жена принесла в приданое несколько польских пленников, сосланных в местности, разрушенных татарами, и несколько десятков собольих и куньих мехов.
Про покойницу ничего плохого сказать не могу; она была красива, добра; это было дитя природы, вольная птичка, которую вывезли из лесов и посадили в клетку. Вкусы их были различные. Короля тянуло в одну сторону, ее в другую. Ему хотелось в широкий свет, попасть к таким дворам, как французский, итальянский, венгерский, а Ганну манил лес! Манеры у нее были простые, как у крестьянки: она смеялась вслух, не обращая внимания на присутствующих, говорила все, что ей в голову приходило, и не соблюдала придворных обычаев. Ксендзы были в отчаянии, потому что ее с трудом научили правильному крестному знамению. Возможно, что король полюбил бы ее, но чтобы приспособиться к ней ему нужно было бы превратиться в дикаря, а этого он не мог. Хоть бы она ему сына родила, а то дочку.
Добек нетерпеливо прервал его.
– Если хочешь разговаривать, то лучше расскажи мне всю эту несчастную венгерскую историю. Я ее хорошо не знаю.
– Припоминать старую беду и печаль, – отозвался Кохан после размышления, – это все равно, что бередить зажившую рану. Но раз зашла речь об этом, то я расскажу. Я там был вместе с ним. Мы в то время ездили по распоряжению нашего старого пана в Вышеград, к Кароберту и к жене его, королеве Елизавете. Вы у этих французов никогда не были?! Такой двор, как у них, на всем свете найти трудно. После нашего он казался раем. Роскошь, веселье, пение, музыка, изящество, блеск, а нравы особенные, французские и итальянские. Там собрались из всех стран фокусники, певцы, ремесленники, а одежда их была из парчи или из шелка.
Когда во время праздников выступала королевская чета, то говорили, что даже при дворе императора пышнее не может быть. Там слышны были все языки, начиная с венгерского, которому я никогда не мог научиться, и французский, и итальянский, и немецкий, и латинский. А так как королева, сестра нашего пана, очень любила и по сей день любит забавы, танцы, музыку, турниры, то ежедневно было на что глядеть и чем развлекаться. Она приложила все старания для того, чтобы устроить брату, которого она очень любит, пышный прием, так что не было ни минуты отдыха. Банкеты следовали за банкетами, танцы, пение, разные игры, охота, турниры – весь день проходил в развлечениях. При дворе были и венгерки, и итальянки, и прямо глаза разбегались; я бы даже сказал, красивые как ангелы, но они, к сожалению, не были даже похожи на ангелов. Пригожие девушки, каких у нас не видно, и если которая взглядом обдаст, то словно огнем обожжет. Казалось, что кровь кипит в этих язычниках… Страшно было! Дрожь пробегала по телу! А если, бывало, одну из них пригласишь танцевать, то совсем голову теряешь… Пиршества продолжались больше недели, и мы это время провели, как в раю.
Среди девушек, окружавших королеву, самой красивой была Клара, дочь служащего Кароберта, Фелицина Амадея. О нем говорили, что он начал с малого, служил вначале в имении Мацька из Тренича Семиградского, от которого перешел к Кароберту. Девушка достойна была называться даже королевой: белое как снег лицо, черные глаза, вьющиеся волосы, чудная фигура, гордое величие придавало ей красоту. Зато отец имел страшный вид и выглядел, как разбойник. Высокого роста, как дубина, неуклюжий, косоглазый, с хриплым голосом, если бывало заговорит, то мороз по коже проходил. В нем было что-то дикое, как будто он только что вышел из леса. Он отталкивал от себя своей гордостью, потому что, хоть и простой хлоп, но он короля еле удостаивал кивком головы. Встретиться с ним вечером на проезжей дороге было рискованно даже для самого храброго. Но король любил этого медведя, потому что он своей сильной рукой поддерживал порядок при дворе. Во время танцев я заметил, что Клара очень понравилась нашему королевичу. Однажды вечером, когда мы с ним возвращались в наши комнаты, на отдых, я завел с ним разговор о ней; он ничего не ответил и рассмеялся. На следующий день он сам заговорил и сказал:
– Лакомый кусочек.
Перед моими глазами мысленно предстал верзила отец с косыми глазами, и я королевичу ответил:
– Приглядитесь только к этому старому дьяволу, и с вас спадут чары его дочери.
Пан обратил мои слова в шутку.
Королева Елизавета была довольна тем, что может хорошо принять своего брата и угостить его; заметив, что он глаз не спускает с Клары, она его начала преследовать. Он не отрицал того, что Клара ему приглянулась.
– Я в своей жизни не видел более красивой девушки, – сказал он.
Поэтому Клару постоянно выбирали королевичу для танцев и отводили ей место при столе рядом с ним для того, чтобы он мог вдоволь наглядеться на нее. Он часто рассказывал мне о ней и жаловался.
– Она, как каменное изваяние, – говорил он, – чем больше я стараюсь заслужить ее любовь, тем она строже. Она не хочет принять никакого подарка, а если вынуждена промолвить слово, то словно грудь пронзит острым железом…
Через несколько дней королевич заболел. Ксендз итальянец, доктор короля, велел ему день или два отдохнуть в постели. Заботливая королева, несмотря на протест брата, заставила его лежать, а чтобы ему не было скучно, она все время оставалась при нем. По вечерам она приводила с собою придворных фрейлин, и они играли на цитре и пели. Каждый раз, отправляясь к королевичу, она приказывала Кларе сопровождать себя. Во время этих посещений, нас, как лишних, высылали из комнаты, якобы для того, чтобы развлечься с королевскими придворными.
На третий день болезни, когда я поздно вечером возвращался к королевичу и был недалеко от двери, они внезапно раскрылись и из его комнаты, как обезумевшая, выбежала Клара с распущенными волосами, бледная, заплаканная и, не заметив меня, проскользнула мимо и скрылась.
Меня обуял страх, но, полагая, что королева находится у своего брата, я остался у порога в ожидании. Вдруг я слышу зов моего пана. Я вхожу и застаю его одного в постели, гневного, сумрачного, чем-то обеспокоенного.
– Приготовь все к завтрашнему дню к отъезду! – воскликнул он, увидев меня.
Я хотел завести разговор, чтобы что-нибудь узнать, но он велел мне молчать. На следующий день, несмотря на то, что мы предполагали там остаться дольше и, несмотря на все просьбы короля и королевы, Казимир торопился как можно скорее сбежать оттуда… Зная его хорошо, я уж и не пробовал узнать что-нибудь от него. Он был молчалив, нахмурен и нетерпелив. Из Вышеграда мы выехали впотьмах, как будто нам спешно было попасть в Краков, но остальной путь шел медленно и с частыми остановками для отдыха.
Это было в мае, как теперь; весна была чудная. Дорога не была бы скучной, если б наш пан не был сумрачен и безмолвен. Мы были уже вблизи нашей границы и собирались расположиться на ночлег, вдруг вижу, как нас нагоняет на тройке молодой Януш, придворный королевы Елизаветы, которого я хорошо знал. Не успел он еще слова проговорить, и я уже знал, что случилось несчастье. Королевич, увидев его, выбежал, побледнел и весь затрясся. Он вошел вместе с Янушем в палатку, и мы слышали голоса, крики и разные возгласы. Мы чувствовали, что что-то произошло, но не могли догадаться, какие известия он привез, и мы напрасно себе ломали голову. Его слуги на все расспросы отвечали молчанием. Лишь когда Януш удалился, мы узнали обо всем. Вскоре эта несчастная история не осталась тайной ни для кого. Я по сегодняшний день не знаю, провинился ли королевич перед Кларой или нет, когда королева оставила ее в его покоях, чтобы ухаживать за больным. Я знаю, что девушка будто бы пошла к отцу с жалобой на королеву и на ее брата, а старик впал в бешенство. Другие говорили, что старому разбойнику только этого и нужно было, чтобы найти предлог отомстить королю и королеве, против которых он уже давно составлял заговоры, так как он хотел убить всю королевскую семью и сам властвовать над мадьярами. Во вторник, после нашего отъезда, король Кароберт с королевой и сыновьями Людовиком и Андреем в интимном кругу, почти без придворных, спокойно сидели за обеденным столом в Вышеграде, не опасаясь и не предполагая ничего плохого, как вдруг старый разбойник, вместе с десятком вооруженных товарищей, вломился в столовую. Он набросился с мечом на короля, но королева, желая защитить мужа, ухватилась правой рукой за меч, и четыре отрезанных пальца упали наземь. У короля тоже рука была искалечена.
Испуганная челядь растерялась и не сразу выступила в защиту своего пана; лишь когда обезумевший старик набросился на молодых королевичей, желая их убить, Ян из Потокен, молодой венгерец, рыцарского происхождения обнажил свой меч и всадил его разбойнику, попав между шеей и лопаткой, так что тот на месте упал. На крики сбежались все придворные, слуги, схватили преступников и произвели над ними жестокую расправу. Их живыми привязали к коням и разорвали на куски… Такой страшной смертью погиб отец, а изуродованную Клару возили на показ по всему королевству и в конце концов отрубили ей голову.
По всем городам разосланы были части тела преступников, а голову Фелициана повесили в Будапеште над воротами. Не было оказано сострадания никому; королева Елизавета, прозванная «кикутой», то есть безрукой, с тех пор никогда не снимала с правой руки перчатки, потому что рука была изуродована.
Рассказывавший Кохан немного отдохнул.
– Никогда я своего пана, – добавил Кохан, после перерыва – не видел таким, каким он был в первые дни после прибытия Януша. Он в первый момент хотел ехать обратно к сестре, в Вышеград; мы с трудом его отговорили. Он вскоре после этого заболел и пролежал несколько дней, так что мы были вынуждены оставаться на границе и не могли ехать дальше в Краков. Королевич не знал, на что решиться, и был в отчаянии, хотя я не думаю, чтобы он чувствовал себя виновным; но ему жалко было сестры и Клары, погибшей таким страшным образом. Наконец, мы уже решили двинуться в Краков, как вдруг на рассвете увидели кучку прибежавших венгерцев. Мы испугались, думая, что за нами погоня и хотят нам отомстить. В мгновение ока мы приготовились к защите, но они начали размахивать белыми платками, заклиная именем Бога, просили дать им поговорить с королевичем. Оказалось, что это был один из братьев Клары и несколько родственников несчастной девушки; упав на колени перед королевичем, они умоляли его дать им безопасный приют в Польше. Мы их взяли с собой, и они по сей день живут там спокойно, лишь королю они не должны попадаться на глаза.
Добек покачал головой.
– Я их знаю, их зовут Амадеями, и у них на щите изображен безглавый орел.
– Да, – ответил Кохан, – королевич выпросил для них у отца большие поместья; их никто не тронул; им лишь приказано никогда не показываться при дворе, потому что король их видеть не может, так как они напоминают ему о кровавом событии. Если им что-нибудь нужно, они должны просить через кастеляна, а не лично, но все их желания исполняются.
Боньча, выслушав терпеливо рассказ, произнес:
– Кровавое событие! Лучше о нем не помнить.
– Выслушайте конец о старухе, – добавил Кохан. – Событие, о котором я рассказывал, произошло одиннадцать лет тому назад; спустя несколько лет после кровавого события нам пришлось опять поехать в Венгрию. Воспоминание об Амадеях там немного изгладилось. Мы поехали в Будапешт, где нам снова оказали роскошный прием, но королевич был среди этого веселья сам не свой. Королева «Кикута» хотела опять вовлечь его в вихрь удовольствий, потому что на ней не осталось и следа страха и печали. Она была весела по-прежнему, и при дворе, как и раньше, раздавались звуки музыки и песен. Мы пировали в замке около десяти дней, и, наконец, наступило время возвратиться в Краков. На другой день нашего путешествия случилось так, что мы не могли попасть на ночлег в жилое помещение. Ночь застала нас в лесу, и мы должны были там разбить палатки. Зажгли огни, люди начали жарить мясо и варить кашу, как вдруг к нам в лагерь приплелась какая-то старуха. Слуги хотели прогнать ее хлыстами, но королевич в это время вышел из палатки, а так как он всегда чрезвычайно сострадателен к беднякам, то приказал не обижать старуху, а накормить ее и дать ей подаяние. Баба, узнавшая от слуг, кто мы такие, какими-то страшными глазами начала приглядываться к королевичу, вся дрожа. Наконец, она прямо направилась к нему, и мы все стали бояться какого-то колдовства. Он смело стоял и не трогался с места. На смешанном наречии она принялась плести что-то непонятное, то указывая на небо, то на землю, то ударяя себя в грудь, то плача. Затем она попросила руку королевича, чтобы погадать ему. Я в этот момент стоял рядом с ним и шепнул ему:
– Ради Бога, не давайте ей притронуться к себе.
Но он не послушался и протянул ладонь. Баба, наклонившись над рукой, сдвинув брови, тряслась, бормотала, покачивала головой, вскрикивала. Наконец, начала плести.
– Что? Что? – спросил Добек.
– Она бормотала какую-то чепуху, как в горячке, она сама не знала, что она говорит, – ответил Рава. – Те, которые поняли, рассказывали, что она ему предсказала великую будущность, что королевство его станет сильным и могущественным и он станет наравне с императорами и наибольшими монархами в свете, а затем, насупившись, она добавила, что будет дальше! Над тобою кровь! Амадеи! Амадеи… Ты осчастливишь свой народ, земли твои расцветут, неприятель покорно упадет к твоим ногам, ты завладеешь его землями, но ты лично не познаешь счастья в жизни… Того, чего ты больше всего желаешь, Господь тебе не даст! Амадеи!..
Королевич, поняв немного, беспокойно спросил:
– Чего я так сильно желаю?
И она произнесла:
– Ни одна жена не даст тебе мужского потомка, и на тебе закончится твой род, а корона перейдет в чужие руки.
Мы хотели старуху прогнать, чтобы она не смогла больше говорить, но, докончив последние слова, она схватила себя за волосы и с криком «Амадеи!» убежала в лес. Отойдя немного, она начала бить себя рукою в грудь, указывая на себя и повторяя: «Амадеи!» Но королевич в это время уж был в шатре и ничего не видел и не слышал. Венгерцы, проходившие мимо, нам рассказывали, что она, вероятно, была из рода этих Амадеев. Мы думали, что он скоро об этом забудет, но пророчество это было подобно напитку, действие которого человек не чувствует в то время, когда его пьет, и лишь позже, когда хмель его начинает разбирать. С той поры король постоянно вспоминает об этом предсказании.
– Мало, что глупые бабы ворожат, – отозвался Добек. – На всякое чиханье не наздравствуешься! Откуда такая нищенка может знать, что Господь кому предназначает.
– Ну! Ну! Болтай на здоровье! – отозвался Рава. – Баба, нищенка, бродяга, кто знает, откуда она это берет, какой силой она обладает и кто ей эту силу дает, Господь или сатана, а ведь всем известно, что ведьмы знают будущее.
– Ты этому веришь? – рассмеялся Боньча. – Я, нет. За что Господь его будет наказывать, если он не виновен?
Кохан смолчал.
– Пускай он только женится, – добавил Добек, – я слышал, что он выбрал себе невесту по вкусу и по нраву, и когда у него родится сын, то старуха будет уличена во лжи.
– Да, – шепнул Кохан, – та, которую ему сватает чех; очень пришлась ему по вкусу, но какой прок от этого; говорят, что она его боится и не хочет.
Добек возмутился.
– Если б это было так, то пусть поищет другую, их достаточно. Лишь бы ему не сосватали опять немку. Немцев в роде Ганса фон Пфортена у нас слишком много наплодилось при дворе и в городах. Если б мы еще получили королеву немку, то с ней нахлынули бы придворные и челядь!.. Хоть удирай тогда на конец света.
Разговаривая таким образом, они не заметили, что при последних словах Добека медленно приблизился к ним мужчина, немного старше их обоих, высокий, толстый, шарообразный, с рыжеватыми волосами, с веснушками на лице, на котором выражались гордость и презрение, как будто он считал себя гораздо выше всех тех, на которых он смотрел, и стал подслушивать их разговор. Он вздрогнул, услышав в устах Добека свое имя: Ганс фон Пфортен. Это был немец, несколько лет уже находившийся на службе у короля; ему часто поручали устройство гонок и турниров по западному обычаю. Уверенный в расположении короля, вспыльчивый, гордый, он часто имел столкновения с Добеком Боньчей, который являлся судьей в его спорах с придворными.
Услышав то, что говорили о нем и о немцах, Ганс громко фыркнул и послал их к чертям.
Добек очнулся от изумления, взглянул на него исподлобья, улыбнулся и воскликнул:
– Посмотрите на этого шваба, как ему мои слова не пришлись по вкусу! А я тебе, проклятый немчура, еще раз повторю: Убирайтесь вы все отсюда к тому же самому дьяволу, о котором ты только что вспоминал, или обратно в свою страну. Вы нам тут на наших родных нивах воздух портите».
Немец, ворча, ухватился, за рукоятку меча.
– Молчи ты такой-сякой! – крикнул он. – Молчи! Немцы зловонный запах издают! А между тем вы вынуждены всему учиться у них! Чем вы были бы без нас? Чем? Вы бы до сих пор еще одевались в звериные шкуры!
Не дав ему окончить, Добек величественно с сознанием своего достоинства, без запальчивости поднялся со своего места.
– Наша земля тебя вскормила, ты питаешься нашим хлебом… Молчи, ты – проходимец! – сказал он повелительным тоном.
– Ты мне не можешь запретить говорить! – воскликнул Ганс возмущенный. – Нет, не можешь!
Сделав неожиданно шаг вперед, он вынул меч.
Добек не тронулся с места и не думал прибегать к оружию. Закусив губы и стараясь сохранить самообладание, он воскликнул:
– Ступай же прочь отсюда, пока ты цел! Трогайся живей, ты, немчура! Иначе плохо будет.
– С тобою плохо будет! – крикнул Ганс, поднимая меч, как будто собираясь напасть на беззащитного.
В мгновение ока Добек набросился на немца и, схватив его руку, в которой он держал меч, как железными тисками, он выхватил из его рук оружие и начал бить своего противника. Не успел тяжеловесный немец осмотреться, как он уже лежал на земле, а удары на него сыпались один за другим, пока железный клинок не разломался на куски. Ганс, припертый к земле, тщетно делал усилия, чтобы освободиться от Добка, обрушившегося на него всей тяжестью.
– Friede, Herr! Friede, Herr![3]3
Мир, господин!
[Закрыть] – стонал он, думая, что пришел его последний час, потому что Добек, давно точивший зубы против него, безжалостно наделял его ударами.
На этот шум сбежалась челядь, и со всех сторон прибежали слуги, женщины, придворные, которые, услышав непонятные для них слова, со смехом перевирая их, повторяли:
– Фредро! Фредро! Добка называют Фредрой! Что это означает?..
К счастью побежденного, Добек не был мстителен и не жаждал крови; поколотив изрядно свою жертву, он ее бросил, не желая над ней издеваться.
Поднимаясь со смехом с земли, Боньча взглянул на толпу, которая вдруг стихла, и, к ужасу своему, увидел короля, стоявшего на расстоянии трех шагов.
Казимир, возвращавшийся с охоты, услышав шум, сошел с коня и прямо направился к сборищу; грозно, но вместе с тем и с иронической улыбкой, он глядел на Добека, стоявшего перед ним, как преступник.
В эту эпоху своей жизни Казимир был очень красив. Высокого роста, хорошо сложенный, во цвете сил и здоровья, с благородным лицом, которому оттенок печали придавал особенную привлекательность, он имел в себе что-то величественное, смягченное необычайной кротостью, и вовсе не был горд.
Одетый в охотничий костюм с рожком, привешенным через плечо, с бархатной шапочкой на голове, в плаще и с мечом у пояса, Казимир стоял подбоченившись и переводил глаза с Боньчи на немца, который, весь в пыли, со стоном поднимался с земли и, увидев короля, обратился к нему с жалобой…
– Кто начал? В чем дело? – спросил Казимир, обращаясь к Кохану.
– Немец первый схватился за меч! – возразил Рава.
– Видишь, Ганс! – воскликнул король. – Ты получил по заслугам.
Боньче король погрозил пальцем.
– А ты, чуть что, готов людей убивать, – произнес он, обращаясь к Боньче, и, быстро отвернувшись от него, ушел.
Этим все кончилось; но в тот же вечер король в шутку назвал Боньчу «Фредрой», и это прозвище так и осталось за ним и впоследствии перешло на его род.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?