Текст книги "Аврора"
![](/books_files/covers/thumbs_240/avrora-63542.jpg)
Автор книги: Жюльетта Бенцони
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Первая серия писем завершилась обращениями к шведскому королю и к императору Леопольду I: стокгольмскому выходцу из династии Ваза и венскому Габсбургу молодая графиня напоминала об услугах, оказанных их коронам ее родными, и умоляла повлиять на Ганновер, надеясь на то, чтобы ее брату вернули свободу. Поверить, что ганноверцы осмелились покуситься на жизнь последнего графа Кенигсмарка, она отказывалась. Не стала она писать только новому саксонскому курфюрсту, так как обязанность его оповестить взял на себя ее зять.
Теперь оставалось только ждать…
Это-то и давалось Авроре хуже всего, поскольку терпением она не отличалась. День за днем ее видели бродящей по огромному замку и по парку, откуда она возвращалась, непременно заходя в церковь. В храме она не молилась (хотя не пропускала ежедневную службу), а, как в первый день, обращалась к душам своих прославленных предков – отца, дяди, деда. Она не сомневалась, что своей доблестью они заслужили особое место в воинственном раю, вблизи чертогов Вальгаллы, населенной неистовыми валькириями, а высоко над ними простираются бескрайние небеса, где вокруг трона Всевышнего снуют несчетные ангелы и праведники, славящие Его всемогущество… Этих усопших, в свое время своими подвигами сотрясавших Европу, Аврора тоже молила порадеть потомку, достойному продолжателю их славы.
Первые ответы, пришедшие в Агатенбург, разочаровывали. Это были шедевры лицемерия! Сочувствуя графине Кенигсмарк, семью которой постигла печальная утрата, в ответных письмах князья оговаривались, что не видят способа вмешаться в семейное дело ганноверского правящего дома… Читая эти строки, Аврора и ее сестра не могли сдержать слезы ярости.
– Трусы! Все они жалкие трусы! – негодовала девушка. – Как же они боятся старика Эрнста Августа и его мерзкого сынка!
Амалия, более здравомыслящая и хладнокровная, рассуждала иначе:
– Они боятся их возможного будущего. В Лондоне сейчас свирепствует мор. Что мы значим в сравнении с английской короной? Никто не рискнет ссориться с ней ради нас…
– А как насчет будущей английской королевы? Если трон унаследует Георг Людвиг, то София Доротея последует в Лондон за ним. Разве ее судьба тоже никому не интересна?
Как будто логично, но что толку? Император и тот дал понять графине Кенигсмарк, что не намерен вмешиваться в семейное дело, касающееся исключительно Ганноверского и Целльского герцогств, то есть двух братьев; и действительно, к чему портить отношения с Ганновером, снабжающим Леопольда отменными солдатами и позволяющим ему беречь жизни собственных подданных?
День за днем тучи на горизонте все более сгущались.
Внезапное возвращение Левенгаупта в начале сентября стало лучом света, возродившим надежду. Фридрих Август Саксонский, едва узнав, в чем дело, сам написал своему «кузену» нарочито сухое письмо с требованием возвратить в Дрезден его генерала. Ответ на письмо привел его в ярость. После изложения обычных формул учтивости ганноверский курфюрст грубо потребовал «перестать ломать голову из-за этой истории, ибо указанный господин является закоренелым распутником, привычным к развратной жизни, да и вообще никому не ведомо, что с ним стряслось».
– Этот ответ вывел государя из себя, – объяснял супруг Амалии. – Всякой грубости есть предел. Поэтому он отправил в Ганновер своего советника, генерала Баннера, потребовать от его имени выдачи «генерала саксонской кавалерии графа Кенигсмарка» и пригрозить в случае отказа местью. Пока что это все. Баннер еще в Ганновере, произносит все более грозные речи и требует по крайней мере следствия по делу об этом необъяснимом исчезновении.
– Слава богу! – Аврора со вздохом опустилась в кресло. – Наконец-то у нас появился защитник.
Это стало таким облегчением, что семья отправилась вместе со слугами в церковь, петь псалмы во славу Всевышнего. Теперь оставалось только надеяться и ждать исхода саксонского вмешательства. Разве Фридрих Август Саксонский, прусский и баварский курфюрсты – не самые могущественные среди германских князей? Саксонский владыка превосходил их всех богатством, и призрак будущей британской короны оставлял его равнодушным.
Целую неделю все переводили дух, занимаясь привычными делами. Аврора вернулась к своей чернильнице, но только лишь с целью дать волю воображению. Вспомнила она и про клавесин, игрой на котором владела мастерски. Осень пришла раньше срока, а с ней тучи и дожди, но это не мешало двум сестрам надолго уезжать верхом в поля или прогуливаться пешком то в парке, то вдоль реки. Когда начались холода, в огромных мраморных каминах запылал огонь, и они допоздна грелись у огня с книгами или с рукоделием в руках, слушая треск поленьев и наслаждаясь последними деньками в Агатенбурге, где Кенигсмарки обычно проводили только лето. Холодное время года обе сестры всегда коротали в Гамбурге, в красивом доме, доставшемся им в наследство от матери. Размерами он сильно уступал дворцу в Штаде, а это создавало уют. Здесь родились и провели детство сыновья Амалии, отправленные затем в сопровождении слуг и гувернеров в отцовские владения в Швеции, как это было принято в знатных семействах. Поэтому так понятно желание их матери родить дочь – ведь ее оставили бы дома, с мамой. В Дрезден графиня Левенгаупт наведывалась нечасто, так как там у ее супруга, как у любого солдата на службе у иностранного властелина, было всего лишь временное пристанище, отвечавшее его пристрастию к свободе и некоторой скаредности. Женившись на состоятельной представительнице рода Кенигсмарков, он считал нормальным, чтобы она три четверти года проводила в родовых владениях, в обществе сестры.
В конце этой недели блаженства мажордом объявил сестрам, вышедшим к вечерней трапезе, о том, что к замку подъехал кортеж из четырех крытых экипажей и трех всадников. На этом ему пришлось прерваться: за его спиной вырос Михаэль Гильдебрандт, промокший до нитки. Погода и впрямь была отвратительная – с Балтики, бушевавшей неподалеку, дул пронизывающий ветер, и до отъезда в Гамбург оставались считаные дни.
– Прошу извинить меня, благородные дамы, за внезапное вторжение, но меня принудили покинуть Ганновер, как только все вещи были упакованы, и я, учитывая погоду, решил не медлить. Нас всего трое, и нам пришлось бы защищать обоз, если бы мы вдруг встретили злоумышленников…
– Извинения излишни, – сказала Аврора. – Вы доставили имущество нашего брата?
– Его личные вещи. Мне повезло: я получил разрешение забрать их до проведения торгов.
– Какие еще торги? – возмутилась Амалия. – Допустим, с графом Филиппом стряслась беда. Разве не мы вправе распоряжаться его собственностью?
Аврора ощутила ком в горле.
– Неужели его уже сочли… погибшим?
– И да, и нет. Там шепчутся – очень опасливо! – о его дуэли с неким офицером графом Липпе, исход которой был не в пользу графа Филиппа.
Произнеся эту новость, секретарь вдруг так расчихался, что девушка сжалилась над ним.
– Мой бедный друг, вы страшно продрогли, а мы учиняем вам допрос! Немедленно высушитесь, переоденьтесь, выпейте чего-нибудь горячего – и милости просим опять к нам. Мы ждем вас к ужину.
– Как я вам благодарен! За груз будьте спокойны, ваши и мои люди наверняка уже поставили его под навес.
Когда Гильдебрандт вернулся, сухой и снова безукоризненный, сестры сначала заставили его поесть и только потом возобновили свои расспросы. Начала Аврора:
– Какая-то сомнительная эта история с Липпе… Я отлично его знаю: будучи одним из любовников «этой Платен», он пытался ухаживать и за мной. С моим братом он не перекинулся и парой слов. К тому же никто никогда не делал из дуэлей тайн. Если бы Филипп погиб, то тело принесли бы домой, а победитель не стал бы спасаться бегством. И потом, что послужило причиной ссоры?
– Госпожа фон Платен. Якобы граф Филипп к ней вернулся, и Липпе это не понравилось.
– Драться из-за этой старой потаскухи? – всплеснула руками Аврора. – Если бы из-за нее бились насмерть, то мужское население Ганновера сократилось бы по меньшей мере вдвое!
– Тем не менее двор Херрензаузена придерживается именно этого объяснения: якобы граф Липпе убил соперника и скрылся…
– Утащив с собой тело? Так и я поверила!
– Как бы то ни было, граф Филипп больше не появлялся в Ганновере, где стал нежелательным лицом. Хотя было бы странно, если бы о его возвращении стало кому-то известно: я свидетель тому, насколько он был осторожен. Но ведь надо было что-то ответить генералу Баннеру, показывавшему клыки от имени саксонского князя-курфюрста и грозившего вот-вот выйти из терпения!
– И генерал этим удовлетворился? – теперь уже изумилась Амалия. – Надо требовать розыска Эберхарда фон Липпе. Он обязательно найдется: он не из тех, кто прячется, тем более из-за дуэли.
– Об этом потом, – постановила Аврора. – Сначала о доме! Какое право они имеют его продавать, не ставя в известность нас?
– Все из-за кредиторов, фрейлейн! Видит бог, у вашего брата их целая толпа!
– Вот как? Но ведь мой брат был… то есть он богат! Это известно абсолютно всем!
Гильдебрандт в заметном смущении отхлебнул пива, вытер с губ пену и тщательно откашлялся.
– Я тоже так думал. Тем не менее – никуда от этого не деться – я обнаружил в бумагах моего господина многочисленные долговые расписки, часто на крупные суммы. Граф жил на широкую ногу, не скупился на свои прихоти, на роскошь своего жилища и на элегантный облик слуг. К тому же он был необыкновенно щедрым к просителям. И наконец, карты…
– Он был игроком? – ахнула Амалия. – А я была уверена, что он презирает азартные игры!
– Я тоже, – поддержала ее младшая сестра.
– Я могу говорить только о том, что знаю, любезные дамы, а именно, что герцог Эрнст Август приказал продать дом, лошадей и обстановку. К счастью, вырученной суммы хватило на погашение долгов, к тому же я успел спасти все личные вещи графа.
– Вернемся к этому завтра, – сказала со вздохом Аврора. – Можете нам поведать, что стало с принцессой Софией Доротеей?
– После той роковой июльской ночи никто ее не видел. Ее заперли в покоях и поставили у дверей военную стражу. За ней присматривают врач и двое слуг. Слуги госпожи фон Платен!
Аврора подпрыгнула.
– Слуги этой фурии? По какому праву? Невероятно! Разве во дворце не хватает служанок?
– Все они слишком привязаны к наследной принцессе и могли бы помочь ей сбежать, чего не приходится опасаться, когда к ней приставлены люди…
– …«этой Платен»? – закончила за него девушка. – Как я раньше не догадалась? Она же сходила по моему брату с ума, а он вернулся только ради Софии Доротеи! Увы, она вертит стариком Эрнстом Августом как хочет…
– Сейчас ее влияние значительно усилилось. Дошло до того, что ее супруга назначили первым министром.
– Достойный выбор! Марионетка с целым лесом рогов на голове. Ну, теперь я совершенно уверена: этой женщине точно известна судьба моего брата. С нее станется превратить его в пленника! А ведь это лучший способ сделать его своей собственностью!
Аврора вскочила и принялась расхаживать со сложенными на груди руками, глаза ее метали молнии, а ярость буквально захлестывала девушку.
– Я заставлю ее вернуть мне брата! Пусть для этого мне даже придется похитить ее саму, как она похитила Филиппа, и допрашивать до тех пор, пока у нее не развяжется язык! Я не успокоюсь, пока не узнаю всю правду! Филипп, я клянусь тебе установить истину!..
Амалия, волнуясь за душевное равновесие сестры, подошла к ней и обняла.
– Мы обязательно этого добьемся! Я буду помогать тебе изо всех сил. А сейчас, ради бога, успокойся. Что проку убиваться? Теперь мы больше, чем когда-либо, нуждаемся в хладнокровии и рассудительности. Если эта женщина похитила Филиппа, то уличить ее будет непросто, она наверняка соблюдает крайнюю осторожность и уверена в своей неуязвимости.
– Знаю. Будет много препятствий, но я всю жизнь положу на то, чтобы до нее добраться, куда бы она ни спряталась!
У себя в комнате Аврора потушила все свечи, пододвинула кресло к окну и приготовилась всю ночь слушать вой ветра. Разыгравшаяся буря была созвучна состоянию ее души. Она угадывала в ней отклик небес на ее собственное смятение, поощрение той безжалостной борьбы, в которую она собралась вступить ради спасения Филиппа, ее Филиппа… Он был единственным, к кому она испытывала до сих пор любовь, значительно превосходившую чувство сестры к брату. Ветер проникал в дверные щели и сотрясал высокие окна, извлекая из рам протяжные стоны. Все уловки, к которым они прибегала до сих пор, грозили вот-вот рухнуть, но она расстанется с ними без сожаления, оставаясь один на один с жестокой, слепящей истиной: если в свои двадцать четыре года она еще хранила невинность, если при своей несравненной красоте упорно отвергала воздыхателей и претендентов на ее руку, то только потому, что единственным, кому она согласилась бы отдать всю себя, был он! Одним словом, Аврора была в него страстно, без памяти влюблена…
Когда на Аврору хлынул свет этой уничтожающей правды, пронзивший ее вместе со сверкнувшей на небе молнией, она рухнула на колени и стала, сотрясаясь от рыданий, молиться, чтобы эта запретная любовь не навлекла на Филиппа и на нее проклятия Всевышнего.
Глава IV
Странный документ
К удивлению Амалии, уже на рассвете Аврора, не обращая внимания на ненастье, – которое, впрочем, уже начало стихать, – приказала вскрыть ждавшие под навесом ящики и перенести их содержимое в главные господские покои, много лет остававшиеся свободными, ибо последний их житель, ее старший брат, скончался на Морее, на руках у венецианского дядюшки. Филипп никогда не ночевал здесь в свои редкие и всегда краткие посещения замка, предпочитая собственную спальню. Тем не менее эти покои по праву принадлежали ему как главе семьи и носителю ее герба, и Аврора, велев относить туда его вещи, подчеркивала свою уверенность в том, что он жив. Она потребовала, чтобы многочисленные наряды брата сложили в шкафах со всем тщанием, трофейное оружие развесили по стенам, часы и воинские награды, многие с драгоценными камнями, заперли в сундуки. Все должно было выглядеть так, словно со дня на день нагрянет сам хозяин всех этих сокровищ. По ее приказу огромную кровать под балдахином застелили лучшим бельем и накрыли парчовой накидкой. Зная его любовь к письму, пусть и без особой заботы об орфографии, она позаботилась, чтобы на письменном столе лежала бумага, перья, стояла полная чернильница, был песок и воск для запечатывания; здесь же находилась и сама гербовая печать – вообще все, что могло бы пригодиться. Амалия, сидя в кресле, наблюдала за ее стараниями.
– Ты не думаешь, что это чересчур? Знаю, ты, как и я, свято веришь, что мы рано или поздно его увидим, но не испытываешь ли ты судьбу, готовя все эти вещицы так, словно он должен объявиться здесь не сегодня завтра?
– Нет. Теперь он здесь господин, и даже в его отсутствие все должно свидетельствовать об этом. Я распоряжусь, чтобы и без меня все поддерживалось в том же самом состоянии. – Обернувшись к мажордому Поттеру, она добавила: – Позаботьтесь о дровах для камина.
Амалия повздыхала, покачала головой.
– Раз мы уезжаем, то ты могла бы забрать что-то отсюда в Гамбург.
– Ты подслушала мои мысли. Я кое-что уже отложила. – Она указала на великолепную парадную шпагу с усыпанной бриллиантами головкой эфеса, которую Филипп часто надевал в ганноверском дворце, простые золотые часы, которые он брал с собой в походы, и самую старую его накидку из толстого серого сукна, подбитую мехом выдры: он носил ее чаще всего, и она хранила его запах. Все это были драгоценности, при взгляде на которые перед ее мысленным взором представал сам Филипп.
Когда хлопоты закончились, Аврора приказала закрыть ставни и двери, отдала Поттеру ключи и удалилась к себе в спальню, собираться в дорогу.
Назавтра две сестры покинули Агатенбург вслед за Михаэлем Гильдебрандтом, которому нужно было вернуть в Ганновер пустые повозки и позаботиться о собственных делах. Он-то уезжал радостный, ведь фрейлейн фон Кенигсмарк приняла его к себе на службу из-за его неоднократно доказанной верности Филиппу.
Госпожа фон Левенгаупт была согласна, что девушке в ее положении необходим помощник, посвященный во все сложности. Молодой ганноверец был тронут проявленным к нему доверием чуть ли не до слез, потому что влюбился в молодую графиню с первого взгляда. Он, конечно, ни за что не посмел бы это показать, но сама мысль, что отныне он все время будет рядом с Авророй, делала его таким счастливым, что ему приходилось постоянно быть начеку, чтобы не выдать своего приподнятого настроения. Впрочем, он заступал на свою новую должность не сразу: Аврора попросила его побыть еще какое-то время в Ганновере и понаблюдать за событиями во дворце. Невозможно было представить, чтобы София Доротея осталась взаперти до конца своих дней! Рано или поздно курфюрсту придется на что-то решиться, если только он не предпочтет – этого Аврора и побаивалась! – замять все это дело, окружив его заговором молчания. В этом случае не исключался даже смертельный исход. В распоряжении не ведающего угрызений совести князя были всевозможные способы избавиться от неудобной пленницы. Как и от пленника…
Но эту мысль Аврора упорно отвергала. Филипп жив! Он должен жить… Но беду, в которой он оказался, она чувствовала всем своим существом.
Будучи уверенной в том, что располагает надежным осведомителем, она тем не менее не переставала просить помощи по всей Европе у тех, кто мог бы хоть как-то повлиять на хозяев Херренхаузена. Из Гамбурга иметь связь со всем миром было куда удобнее. Этот древний могущественный город, образовавший в Средние века вместе с Бременом и Любеком (инициатором выступил последний) прославленную Ганзу – союз купцов для защиты портов, кораблей и прибыльного мореходства в Северном и Балтийском морях, – все еще сохранял статус вольного города, признанный императором германцев. Торговля кипела там даже после разорения, оставленного опустошительной Тридцатилетней войной, постепенно возвращалось былое процветание, пышные здания росли как грибы. Там можно было встретить людей со всех концов света. Это были не только купцы, но и художники, мыслители, всякого рода оригинальные умы вроде странной шведской королевы Катерины, какое-то время жившей там.
После смерти отца детей Кенигсмарков растила мать, Кристина фон Врангель. Жили они в красивом доме с окнами на озеро Бинненальстер, продолжением которого за городскими стенами служило озеро Ауссенальстер, с мостиком, перекинутом в самой узкой его части. Местечко было чудесное, лесистое. Благодаря сети каналов, связывавших город с портом в глубоком эстуарии Эльбы, Гамбург смело называл себя «Северной Венецией». Эта «Венеция» была сложена из разноцветного кирпича, от розового до фиолетового. Поздняя готика Старого города представляла собой лес заостренных колоколен и башен, главной среди которых, самой величественной, была колокольня собора Святого Михаила, чуть ли не высочайшая в мире, что при ее 132 метрах могло соответствовать действительности.
Особняк Врангелей был одним из самых просторных и богатых на набережной. Обе дочери Кристины любили туда возвращаться, потому что чувствовали себя дома именно в Гамбурге, а не в огромном Агатенбурге, этом монументе ратной славы Кенигсмарков. Женщинам здесь было уютнее, все навевало им воспоминания о матери, завещавшей особняк дочерям. Сама Кристина жила в нем до замужества и без колебания оставила на его счет особое распоряжение, чтобы он не достался вместе с остальной собственностью старшему сыну. Мудростью эта крестница королевы превосходила крестную мать: она позаботилась о том, чтобы у дочерей было наследство, уберегающее их от финансовых катастроф, которые навлекают на родню мужчины своей тягой к азарту и расточительству. Теперь у них всегда была крыша над головой.
Аврора размышляла об этом, входя в свою комнату, обоими окнами выходившую на спокойные воды озера. Правда о состоянии финансовых дел Филиппа потрясла ее. Получалось, что от огромного состояния, сколоченного ее дедом, маршалом Иоганном Кристофом, и дядей Конисмарко, мало что осталось, ведь Филипп волею судьбы оказался его единственным распорядителем. Она даже подумала о том, а было бы у нее приданое, если бы она согласилась стать женой кого-то из многочисленных претендентов на ее руку. Но случилось так, что замужество ее не привлекало – без сомнения, потому, что ни один жених не выдерживал сравнения с Филиппом… Один он воплощал собой совершенство, и, видя его мысленным взором, лелея в сердце его образ, она знала, что не сумеет увлечься никем другим. Разве что тот окажется коронованной особой, но в таком случае это будет не зов любви, а лишь врожденной гордыни. «Властелин – или никто!» – таким был ее девиз. Увы, появлялось все больше причин опасаться, что чаша весов склонится ко второй части девиза… Хорошо, что хотя бы Амалия вышла замуж вовремя!
Никакой горечи Аврора от своего положения незамужней девушки не испытывала. Снова увидеть любимого брата живым – такова была единственная цель ее жизни.
Позволив Ульрике и горничной разбирать ее сундуки и раскладывать вещи, она открыла одно из окон и облокотилась о подоконник. После бури небо очистилось, остались только легкие белые облачка, скользившие, как перышки, по лазоревому небу. Ласточки уже тянулись к югу. Аврора с наслаждением вдыхала морской воздух, ощущая его солоноватый привкус на губах. Моря – на западе Северное, на востоке Балтийское – окружали Гамбург со всех сторон. Как же это нравилось Авроре!
– Как бы вам не простудиться! – раздалось у нее за спиной ворчание Ульрики. Ощутив на плечах мягкую пуховую шаль, она машинально закуталась в нее и ответила с улыбкой:
– Спасибо! Ты права. Я что-то совсем забыла про холод.
– Вспомнили бы сами, но было бы слишком поздно! В этом году будет ранняя зима.
В этом доме с огромными печами из белого фаянса бояться зимы не приходилось. Другое дело – в тюрьмах: они зачастую губили узников так же неумолимо, как топор палача, пусть медленно, зато жестоко… Девушка содрогнулась, представив себе Филиппа в сырой яме с обледеневшим дном, без луча света, без всякой надежды оттуда выбраться, и из ее груди вырвался стон.
– Не мучайте себя так! – промолвила Ульрика, более проницательная, чем можно было предположить, глядя на ее суровый облик: иногда она изумляла подопечную своими догадками. – Граф Филипп молод, силен, беззаветно любит жизнь. Где бы он ни оказался, он приложит все силы, чтобы вырваться на свободу. Он ведь, как шпага «Кенигсмарк», – крепчайшей закалки![4]4
Дядя Конисмарко изобрел короткую трехгранную шпагу, названную в его честь. (Прим. автора.)
[Закрыть]
Именно эти слова так необходимы были сейчас Авроре. Она обняла Ульрику.
– Молю Небо, чтобы ты оказалась права! Только бы мы узнали, где он томится!
– Чтобы устроить узнику побег, нужны деньги. Если я правильно поняла, у нас с ними теперь негусто.
– Ничего, наскребем! Пусть даже мне придется продать все, что у меня есть, вплоть до последней пары туфель!
Это было сказано непримиримым тоном, но вызвало у старой кормилицы смех.
– Подумайте, какой у вас был бы вид! Вряд ли герр Филипп одобрил бы ваш вид: босой и в рубище. Слишком он гордится вашей красотой и изяществом!
Даже в таком людном месте, как Гамбург, возвращение двух сестер не прошло незамеченным. Напоминали о себе старые знакомые – возможно, их стало меньше, чем до случившейся драмы, но все равно их было немало. Гамбург, гордый своим статусом вольного города, ни перед кем не держал отчета, даже перед самим императором, остерегавшимся перечить отцам города: слишком этот город был богат!
Через два дня после их приезда на пороге дома предстал скромный на вид, но аккуратный молодой человек. Взяв шляпу под мышку, он осведомился, не соизволит ли графиня Кенигсмарк уделить ему немного времени по делу величайшей важности. Слуга, открывший ему дверь, доложил о посетителе Поттеру, и тот сам явился справиться, что за дело, и узнать, почему посетитель не назвал своего имени.
– Потому что я не имею чести быть знакомым со столь благородной фрейлейн. Я – счетовод из банка Ластропа, мне надо многое ей сообщить! – заявил он с уверенностью, призванной скрыть робость.
– Что ж, идемте.
Они нашли Аврору в гостиной с видом на садик во внутреннем дворе: грабовая аллея у фонтана, две каменные скамейки… Она читала книгу, вернее, в задумчивости держала ее раскрытой, вверх обложкой, на коленях. Взволнованного гостя она приветствовала улыбкой. Представляя его, Поттер обронил настолько простое имя, что оно прозвучало шуткой:
– К фрейлейн герр Ганс Мюллер.
Такое вступление не могло ободрить молодого человека. Он принялся кланяться, сопровождая поклоны невнятным бормотанием. Сжалившись, Аврора указала ему на стул, дабы он обрел опору как в прямом, так и в фигуральном смысле, и ласково спросила:
– С чем же вы ко мне пожаловали?
Он, осчастливленный подобным обращением, осмелел.
– Фрейлейн графиня, мне нужно сказать вам важную вещь. Дело в том, что я счетовод в банке Ластропа, и… По случайности я наткнулся на документ, который должен вас заинтересовать… – Говоря это, он извлек из шляпы, которую до этого не отрывал от груди, письмо и протянул его девушке, тщательно разгладив: – Вот! Оно написано герром графом Филиппом Кристофом фон Кенигсмарком, братом вашей милости и…
Аврора больше не слушала. Она узнала почерк и своеобразную орфографию своего брата. Это отличало всех воинов в семье: при всей своей любви к письму они никогда не тратили время на такое излишество, как орфография, главное, чтобы было понятно, о чем идет речь. Но по мере чтения удивление Авроры сменялось оцепенением: в письме сообщалось об отправке банкиру Ластропу четырехсот тысяч талеров и ценных украшений, в том числе рубина «Наксос», напоминающего формой одноименный греческий остров. Этот великолепный камень, завоеванный у турок, был преподнесен Конисмарко незадолго до его смерти в Греции новым венецианским дожем Франческо Морозини, прозванным «Пелопонесским», в награду за кровь, пролитую за Венецию. Уточнялось, что Ластропу следует хранить эти ценности после того, как он возместит за их счет долги Филиппа и вычтет дважды по десять тысяч талеров в пользу его сестер на случай, если они останутся без средств.
Девушка раз за разом перечитывала невероятное послание. Откуда ее брат добыл такую сумму, ведь считалось, что он разорен? Она вопросительно уставилась на молодого счетовода.
– Почему с этим являетесь ко мне вы? Разве не сам господин Ластроп должен был бы… – И поскольку Мюллер все теребил свою шляпу, упершись взглядом в ковер, она добавила: – Или он не знает о вашем поступке?
Робкий молодой человек мигом превратился в вулкан чувств. Привстав на цыпочки, он с пылающим взором провозгласил:
– Нет, не знает! Надеюсь, фрейлейн графиня заставит его вернуть чужое! Это чудовище, настоящее чудовище, и к тому же вор! Человек без сердца, черствый, как прошлогодний сухарь. Я умолял его ссудить мне несколько талеров на лечение заболевшего дедушки, а он вышвырнул меня за дверь, сказав, что у него не богадельня. И тогда…
– И тогда вы решили – и были совершенно правы, – что, отдав мне этот документ, – не отрицаю, имеющий для нашей семьи огромное значение! – вы найдете у меня больше сострадания.
– Так и есть.
– Не сомневаюсь. В какой сумме вам отказал Ластроп?
– Десять талеров – но дело не в этом. Я попросил их у него только для того, чтобы услышать, что он скажет. Я услышал его ответ и, зная, где хранится это письмо, забрал его… и вот я здесь. К вашим услугам, прелестная фрейлейн!
Аврора не удержалась от смеха.
– К моим услугам? Но мне ни к чему счетовод, герр Мюллер.
– Я имел в виду не это. У меня одна надежда: что когда вам удастся отобрать свое у этого вора, вы не забудете обо мне…
– Без всякого сомнения! Но что вы намерены делать сейчас, лишившись места?
– В Гамбурге хорошему счетоводу нетрудно найти работу. У меня к фрейлейн единственная просьба: сохранить все в тайне.
– Само собой! А пока…
Оставив его на минуту, она отлучилась в свою комнату, взяла десять талеров из шкатулки, где держала деньги, и, вернувшись, вложила их в ладонь молодого человека. Но тот, к ее удивлению, отверг это подаяние.
– Фрейлейн графиня чрезвычайно щедра… но это лишнее.
– А как же ваш дед?
– Он жив и здоров! Мне требовался лишь предлог, чтобы расстаться с этим человеком, бесчестнее которого я не встречал. Я уже нанялся в банк Претцена в Любеке. Там фрейлейн графиня и найдет меня, когда…
Он снова оробел и еще ожесточеннее затеребил свою шляпу, не зная, как правильно проститься. Аврора улыбнулась и подала ему руку.
– Будьте уверены, герр Мюллер, я вас не забуду. Вы вправе рассчитывать на мою признательность.
С пунцовым от смущения лицом он наклонился к ее руке, едва смея к ней прикоснуться, и попятился назад, к двери, едва не споткнувшись о ковер.
Оставшись одна, Аврора прочла странное письмо в третий раз, уже гораздо медленнее. Ее голова не вмещала всех рождавшихся в связи с ним вопросов. Подлинность письма не вызывала сомнений. Его автором мог быть только Филипп, но откуда он взял эту баснословную сумму, которой мало кто из германских князей мог похвастаться? А драгоценности? Откуда они у Филиппа, никогда их не носившего? А этот рубин, подарок дожа? Аврора знала, что этот камень был упомянут в наследстве, оставшемся в Венеции от дяди. Знала она и то, что сначала Филипп хотел поместить его на гарду своей парадной шпаги, но потом передумал, не желая вызывать зависть у курфюрста Эрнста Августа, известного корыстолюбца, уж больно красив был камень. Филипп, ничего никогда не скрывавший от сестры, показывал ей свой тайник в деревянной обшивке стены спальни, где он хранил рубин, на случай, если произойдет несчастье и его придется продать. Сейчас девушка упрекала себя за то, что не вспомнила об этом, как только грянула беда. Но слишком велико было потрясение! Теперь настало время позаботиться о возвращении этого клада: он позволит избежать многих трудностей, когда наконец откроется место заточения Филиппа. Теперь она была убеждена, что он жив и томится в подземелье неведомой крепости. Кто-то пронюхал об этих сокровищах, которые он тайно собрал. Не для того ли он это сделал, чтобы сбежать подальше от Ганновера с Софией Доротеей? И не для нее ли предназначались драгоценности? Кто-то, не зная, где он их прячет, наверняка предпочел швырнуть его в тюрьму и выведать правду, а не просто убить…
Когда Амалия вернулась из соседней церкви – значительно превосходя набожностью сестру, она часто туда ходила в надежде получить помощь, в которой отказывали люди, – Аврора показала ей письмо. Радость сестры была огромной, даже чрезмерной.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?