151 500 произведений, 34 900 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 11

Текст книги "Кристалл Авроры"

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 13 августа 2018, 13:01


Автор книги: Анна Берсенева


Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 4

Антон перевелся из Гамбурга на подготовительное отделение Боннского университета. Через неделю после этого они с Нэлой съездили в Москву и расписались в районном загсе на Соколе. Свадьбу устраивать не стали, родителям сообщили постфактум, вышло что-то вроде скандала, но не слишком большого – Нэлины родители привыкли, что она не медлит с тем, что считает для себя важным. Мама в сердцах называла это ее качество духом противоречия, папа сугубой самостоятельностью, но оба понимали, что поделать с этим ничего нельзя. А мать Антона – она прилетела из Нефтеюганска в Москву на два дня, познакомиться с невесткой и новой родней – выглядела такой тихой и робкой, что невозможно было даже представить, чтобы она стала высказывать недовольство женитьбой сына. Вырос, армию отслужил, отрезанный ломоть, если на старости лет поможет, то и слава богу, а в остальном уж как сам себе знает. Нэла поняла это так ясно, как если бы Валентина Петровна высказалась вслух, хотя ничего она не высказывала, а когда Нэла пригласила ее приезжать в Бонн, посмотрела на невестку с таким удивлением, будто та позвала ее на Марс.

Жилось им не трудно: Нэла получила стипендию, Антон устроился на три дня в неделю механиком в мастерскую, где ремонтировали какие-то станки – оказалось, до армии он закончил училище, которое давало такую специальность, а чему его в училище не обучали, то он за неделю в мастерской освоил. Так что денег им хватало, что же до бытовых проблем, о которые разбилась не одна любовная лодка, то весь немецкий быт налажен был так, чтобы подобные проблемы не являлись помехой не только для счастья, но даже для молодой беспечности. Множество механизмов работали на то, чтобы у людей оставались силы для осмысленной жизни, и механизмы человеческого взаимодействия, при всем их, на Нэлин и особенно на Антонов взгляд, занудстве, были в этом смысле не менее толковыми, чем стиральные машины, установленные в подвале общежития, где Нэла с Антоном жили, радуясь своей молодости, любви, свободе, будущему и настоящему, которое сверкало перед ними яркими гранями, с каждым днем все новыми.

Из Бонна легко было съездить на несколько часов в Амстердам, в Брюссель или в Брюгге и Остенде, а на выходные в Париж.

Обаяние Парижа оказалось таким сильным, что даже Антон, который не любил созерцательных прогулок, а искал в любой поездке какого-нибудь занятия, стоя вместе с Нэлой на смотровой площадке башни Монпарнас, как завороженный смотрел на свободный размах его улиц, его площадей.

В Брюгге катались на лодке по каналам, и после фламандского жаркого Антон под Нэлины возмущенные возгласы накупил еще бельгийских вафель.

В Остенде плавали в холодном море и ели устриц за исцарапанным пластмассовым столиком прибрежного кафе.

В Амстердаме накурились травы и хохотали как ненормальные, бродя вдоль каналов и рискуя попасть под стремительно мчащиеся велосипеды, а потом, бело-зеленые, с раскалывающимися от боли головами, отлеживались тут же у канала рядом с велосипедной стойкой и клялись, что больше никогда-никогда, о-ох, какая ж это гадость.

В Брюсселе плясали новогодней ночью в веселой толпе вокруг елки на Гранд Пляс.

Все это было таким безусловным, таким сияющим счастьем, что Нэла смирилась с тем, что после подготовительного отделения ей придется учиться в Боннском университете. Она-то рвалась в Берлин, это был самый что ни на есть ее город, стремительный, разнообразный, молодой мегаполис. А Бонн был маленький, провинциальный, слишком для нее спокойный, даже сонный. Но в Берлине не было подготовительного отделения для иностранцев, а Антон застрял на этом отделении надолго. Язык не то чтобы совсем ему не давался, но он выучивал его медленно, и даже не по сравнению с Нэлой, которая подхватывала любой язык из воздуха, а вообще медленно – никак не мог продвинуться дальше самого простого бытового уровня, уже второй раз заваливал экзамен, который позволил бы ему закончить подготовительное, и собирался поэтому взять академический отпуск.

Но что же, выучит ведь когда-нибудь, думала она и радовалась тому что есть – городу, исполненному старинной респектабельности, и Рейну, к которому не было дня, чтобы ты в этом городе не вышел.

Она выбрала бакалавриат по журналистике на философском факультете сразу же, как только поняла, что учиться в Берлине не получится, и уже во втором семестре начала писать для разных газет, благо все немецкие издания имели представительства в Бонне, а потом стала сотрудничать и с телевидением – для этого приходилось ездить в Кёльн, но ведь близко же, всего сорок минут электричкой.

Правда, когда Нэла сделала и сама смонтировала свой первый репортаж о выставке абстракционистов в кёльнском музее Людвига, то и расстояние, и особенно время в пути – была железнодорожная забастовка и вместо электрички пришлось ехать трамваем, который тащился из Кёльна в Бонн почти два часа, – показались ей невыносимо долгими.

Она влетела в комнату запыхавшись и воскликнула:

– Тоник, включай телевизор!

Антон положил на пол желтый словарь Дуден, который нехотя листал, лежа на кровати, и взял пульт; в их маленькой общежитской комнате все было под рукой.

– Хорошо смотришься, – заметил он, глядя, как на экране его жена берет интервью у художника, у которого на гладко выбритой татуированной голове торчат красные рожки из оставленных для этого волос. – Получше, чем этот хмырь, во всяком случае.

Нэла засмеялась такому комплименту, Антон схватил ее под мышки, усадил к себе на живот и щекотал, мешая смотреть, а как только ее репортаж закончился, вообще выключил телевизор и стал стаскивать с нее джинсы и свитер одновременно.

– Антон, ну подожди! – Она смеялась и выворачивалась из его рук. – Ты все порвешь же!..

Болты на ливайсах порвать было невозможно, да это их обоих и не слишком волновало. По свитеру, правда, побежала дорожка спустившейся петли, но в ту минуту, когда Нэла судорожно стиснула своего мужа коленями и, забившись, ткнулась лбом в его ходящее ходуном плечо, это не имело вообще никакого значения.

– Понравилось тебе? – спросила она, уже лежа рядом с ним.

– А ты не поняла, что ли? – Он подвинул руку, и Нэлин затылок оказался точно в сгибе его локтя. – По-моему, я так орал, что даже Дагмар с Уте поняли, что мне понравилось.

Дагмар и Уте учились на медицинском факультете и жили в соседней комнате.

– Да я не о том! – засмеялась Нэла. – Репортаж мой понравился тебе?

– А!.. Ну да, репортаж тоже понравился. Ты красивая, аж зубы сводит. У краснорогого точно сводило, и не только зубы, видела?

– Не видела, – фыркнула Нэла. – Я даже не помню, о чем его спрашивала. Волновалась ужасно, я же первый раз в кадре была.

– Все нормально, – заверил он. – Есть будешь? Я у Селима тушеную баранину купил. С помидорами.

Селим держал лавку в Бад-Годесберге рядом с мастерской, где работал Антон, и тот часто покупал у него готовую еду по дороге с работы.

– Потом, – отказалась Нэла. – Просто так полежим немного, ладно?

– Ладно.

Ей хотелось подробнее выспросить его впечатлеия о репортаже, но казалось неловким это делать – будто требовать, чтобы ее хвалили, – а сам он ничего не говорил и, пожалуй, вообще забыл уже о каком-то там репортаже. Антон не интересовался тем, что она делала вне их совместной жизни, это было ей непонятно и сначала коробило, но потом она привыкла. Его жизнь от рождения была другая, чем ее, изменить это было уже невозможно, а значит, следовало смириться с теми представлениями о мире, которые той его жизнью были в него вложены, и надеяться, что дальше все представления будут у них складываться совместно.

«Ой! – вдруг вспомнила Нэла. – А таблетку я сегодня пила или нет?»

Может, она не только вспомнила это, но даже произнесла вслух, потому что Антон спросил, не открывая глаз:

– Что?

– Кажется, таблетку забыла утром выпить, – пробормотала она.

– Ну и черт с ней.

– Ага, черт! А если…

– Ну и родишь.

Нэла так удивилась, что села на кровати и всмотрелась в лицо мужа. Глаза он уже открыл, но в них была одна только безмятежность. Когда-то на сумасшедшем корабле ее поразила его способность не бояться последствий любого, даже самого рискованного своего поступка. Она и теперь к этому не привыкла.

– Тоник, – сказала Нэла растерянно, – как это – родишь? Мне еще учиться сколько, а тебе и вообще…

– Я академку сегодня оформил.

– Тем более. Еще на год все растянется.

– Да не собираюсь я ничего растягивать.

Он тоже сел на кровати и посмотрел Нэле в глаза тем взглядом, которого она почти боялась. Решимость сверкала в его глазах, а к чему эта решимость приведет, непонятно.

– Что не собираешься?.. – спросила она.

– Учиться больше не собираюсь, – ответил Антон. И, заметив ее протестующее движение, добавил: – Без толку мне это, Нэл. От дурости одной казалось, вот как выучусь, так деньги лопатой буду грести. А на самом деле не в коня корм мне эта учеба, и денег у меня от нее никогда не будет. Не от нее у меня деньги будут, – уточнил он.

– Но как же ты здесь… – начала было Нэла.

– Потому и академка. Иначе сразу бросил бы. И не волнуйся, – твердо сказал он. – Без куска хлеба не останусь и тебя не оставлю.

– Да я не про хлеб! – воскликнула она. – Я же…

– Что – ты же? – Его взгляд стал настороженным. – Стыдиться будешь, что муж у тебя не академик?

– Я никогда не буду тебя стыдиться, – сказала она. – Дело вообще не во мне. А в тебе, Антон! Ты мужчина, тебе нужно… Нужно что-то впереди для себя видеть.

– Так я и вижу! – Взгляд его засверкал снова. – Еще чуток у Гюнтера поработаю, потом свою мастерскую открою. Тут для механика работы полно, на каждый чих же у немцев механизм. Будешь у меня как куколка, не волнуйся!

– Какие ты глупости говоришь, – поморщилась Нэла. – При чем здесь куколка?

– Ну, в смысле, будешь в свое удовольствие по телевизору про картины рассказывать, или что там твои художники малюют. И давай поедим уже, а?

– Сейчас разогрею твою баранину, – вздохнула Нэла.

Еда, на ее взгляд, занимала в его сознании слишком большое место. Когда он был голоден, то мог думать только об этом.

– Не, пошли в ресторан. – Антон поднялся с кровати и стал одеваться. – Репортаж твой отметим, и вообще.

Нэлино обещание – что она будет всегда с ним есть – он понял, кажется, слишком буквально и постоянно норовил где-нибудь ее накормить, даже просто на улице. Иногда ее это сердило, но сейчас она чувствовала такую растерянность, что ей было и не до еды, и не до того, чтобы сердиться.

Он предложил поехать в Бад-Годесберг. Там было много арабских лавочек с двумя-тремя столами у прилавка, все, как и Селим, готовили что-нибудь острое, пряное и сытное. Наверное, Антон хотел поесть в одной из них, а Нэле было все равно, где есть и есть ли вообще. Всю дорогу, глядя в спину едущего на велосипеде впереди мужа, она думала, что означают его слова о том, чтобы ей родить.

Оказалось, он направлялся не к арабам, а на Рейнскую аллею, в «Бристоль», где были один раз, когда приезжали Нэлины родители. Нэла знала, что ресторан не дешевый, и, может быть, не стала бы здесь обедать, тем более что и есть ей не хотелось, но в состоянии неясности и тревоги, в котором она находилась, возражать не хотелось тоже.

У входа стоял массивный дубовый комод, на нем множество бутылок с разноцветными домашними настойками. Антон выпил можжевеловой, Нэла не стала. Одна из стен представляла собою панорамное окно, возле нее и сели за стол, и смотрели на пустую зимнюю реку, вышедшую из берегов, на покрытую водной рябью набережную. Неделю шли дожди, Рейн разлился, судоходство было остановлено.

– Ты чего такая? – спросил Антон, когда Нэла невпопад ответила на его вопрос о том, что она будет есть и пить.

– Ты хочешь ребенка?

Она думала только об этом, и нечего было ходить вокруг да около.

– С чего ты взяла?

Он посмотрел удивленно.

– Ты сам сказал.

– Когда? А!.. Да я в том смысле, что если родится, то и ладно.

– Антон! – Она наконец рассердилась, и от сердца отлегло. – Как можно так к этому относиться?

– А как к этому относиться?

Может, он не умел, а может, не хотел скрывать свои чувства и мысли, за год жизни с ним у Нэлы не было случая это проверить, но сейчас по всему его виду было понятно, что он действительно не понимает, что ее рассердило.

– Это же ответственность! Я не уверена, что сейчас к ней готова. И… – Нэла смущенно шмыгнула носом. – И не знаю, хочется ли мне этого…

Она тут же подумала, что совсем не хочется, но об этом говорить Антону не стала. В конце концов, может и сам догадаться, что в двадцать с небольшим, на втором курсе университета, без родителей поблизости, воспитание младенца – не самое желанное занятие. Или не может он об этом догадаться?

Это стало Нэле даже любопытно, и она спросила:

– А тебе разве хочется?

– Я об этом вообще не думал. – Он пожал плечами. – Но если родится, не в детдом же его сдавать.

Вероятно, так относился к этому его далекий предок, который увел чужую жену, подался в Задонщину и носился на коне по степи со всей беспечностью мужчины, который уверен, что справится с любой трудностью, какая только ни встретится ему на пути.

Ничего не произошло особенного, пока они сидели у окна, глядя на реку, вышедшую из берегов, но Нэле стало так легко, что удивительными показалась и растерянность ее недавняя, и тревога.

– Я тебя совсем не понимаю, Тоник, – сказала она. – Но очень люблю.

Глава 5

Наверное, это началось не в тот день, когда их навестил Константин Иванович. Конечно, не в тот – к любым действиям, даже таким, которые посторонним кажутся спонтанными, человек идет внутренним путем, и в пути этом есть невидимая извне логика. Во всяком случае, Антон при всей его способности к лихим поступкам всегда обдумывал свои решения, особенно те, которые меняли его жизнь. Или он не считал расставание с женой такой уж важной переменой в своей жизни? Нэла до сих пор этого не знала.

А в тот год, когда она размышляла, пойти ей в магистратуру или заниматься только журналистикой, ограничив свое образование бакалавриатом, у нее не было никаких причин считать, что у них с Антоном происходит разлад. Наоборот, их семейная жизнь вошла в такую ровную колею, как будто близилась к золотой свадьбе. При Нэлином интересе ко всему новому, при Антоновой порывистости, при молодости их, в конце концов, это было странновато и могло бы настораживать, если бы Нэла не была так погружена в работу, а главное, если бы сомневалась, что муж ее любит. Но Нэла в этом не сомневалась, а точнее, не видела в его жизни ничего такого, что было бы ему дороже, чем она. И не догадывалась, какую опасность таит в себе это уточнение…

После того как Антон бросил университет, интересы их, как ни странно, сблизились. Если раньше он считал отдельным от себя все, что относилось в жизни его жены к сфере разума и духа, то теперь стал ко всему этому присматриваться.

Когда Нэла однажды обнаружила, что он читает книгу, которую она, прочитав, еще не успела сдать в библиотеку, то удивилась так, что не сумела этого скрыть. Антон на ее удивление только плечами пожал:

– Интересный, между прочим, этот Конфуций. «Стыдно быть бедным и незнатным, когда в стране есть путь, стыдно быть знатным и богатым, когда в ней нет пути». Я теперь все время про это думаю. А почему? Сам пока не понимаю.

То, что он при этом взъерошил вихор, проведя по нему пятерней, всегда было свидетельством его волнения, это тронуло Нэлу и обрадовало.

И такое бывало теперь постоянно – то из-за книг, то из-за музыки, которой в Бонне было много. Антон говорил, что в музыке ничего не понимает, но слушать ее любил, объясняя, что под музыку хорошо соображает, как решить какую-нибудь проблему. Какие у него проблемы, он не объяснял, и догадаться об этом Нэла не могла, но когда слушали музыку в светлом камерном зале Редута, где юный Бетховен когда-то играл для Гайдна, и она бросала взгляд на своего мужа, то видела в его глазах растерянность и силу в необъяснимом соединении, и это соединение говорило ей о жизни так же много, как музыка Бетховена.

Открыть свою мастерскую не получалось: для этого нужны были деньги, их у Антона не было, а взять кредит при его неясном статусе оказалось невозможно. Он сердился, но Нэла считала, что ничего фатального не происходит. Гюнтер оплатил курсы, после которых повысил Антону зарплату вдвое, а из-за того, что, окончив университет, она устроилась на работу по специальности, ей дали постоянный вид на жительство, и это означало, что ее муж вскоре тоже получит его, а вслед за тем и кредит на открытие мастерской, и произойдет все это с неотвратимостью природного явления, надо только немного подождать.

В Германии было немало вещей, которые могли довести до белого каления – чего стоила необходимость в октябре записываться к врачу на январь, чтобы проверить зрение! – но как только ты начинал разбираться с каждой из этих раздражающих вещей, то сразу понимал ее причины и следствия. Страховка не могла оплатить всех пациентов сразу, в этом была причина очереди к офтальмологу, следствием же той очереди было – когда Антон порезал в мастерской руку, повредив артерию, «Скорая» приехала через три минуты, а операционная обычной муниципальной больницы, где ему сшивали нервные окончания, напоминала космическую станцию.

Жизнь, частью которой Нэла с Антоном стали как-то незаметно и буднично, так же буднично, со скучным педантизмом помогала каждому, кто чего-то хотел в этой жизни добиться. В ней не было почти ничего невозможного, и уж точно было возможно открыть мастерскую, если того хочет человек, разбирающийся в механике. Нэла не то что даже думала об этом, она просто знала это внутри себя, как знала, что утром будет рассвет, а вечером закат, и на досаду своего мужа не обращала поэтому внимания.

Они сняли свою первую семейную квартиру в Бад-Годесберге, в квартале старинных вилл, рядом с церковью Сердца Христова. Под окнами их дома цвели то желтые форзиции, то кремовые магнолии, то белые яблони и розовые сакуры, на сосне перед балконом жили белки, а в траве под сосной ежи и кролики. Это была красивая жизнь, не в пошлом смысле слова, а по-настоящему красивая, полная такой гармонии, которая не каждому образу жизни присуща. И то, о чем Нэла каждый день писала – натюрморты малых голландцев, и сады Лаахского аббатства святой Марии, куда приезжали для долгого уединения люди, которые в таком уединении нуждались, и белые бумажные инсталляции юной художницы из Дюссельдорфа, – было такой же частью этой красоты, как розы, которые выращивала хозяйка дома, где они снимали квартиру.

И в эту их жизнь приехал Антонов дядька Константин Иванович Саблин.

С тех пор как он через какой-то фонд отправил племянника учиться в Германию, от него не было ни слуху ни духу. Нэле казалось это странным – с родителями и с братом она встречалась часто, то в Бонне, то в Москве, а созванивалась и вовсе почти ежедневно, – но в общем-то ее уже не удивляло безразличие друг к другу Антоновых родственников. Может быть, оно происходило от того, что у них не было общих интересов, может, таково было семейное обыкновение, а может, то и другое вместе. Скорее она удивилась, что дядька все-таки приехал навестить племянника.

Внешне Антон был на него похож, и это почему-то показалось Нэле неприятным, хотя ничего вообще-то не значило. Дядька был невысокий, коренастый, с жесткими, но выразительными чертами лица и с таким взглядом, как будто он присматривался к собеседнику. Правда, это ощущение у Нэлы довольно быстро прошло – или померещилось, или Константин Иванович решил, что узнал невестку достаточно и присматриваться к ней больше незачем.

Выяснилось, что приехал он все же не родню навещать, а на промышленную выставку, которая проводилась в большом кёльнском ярмарочном комплексе. Дядька работал на Новолипецком металлургическом комбинате, кем, не сказал, и Нэла не стала расспрашивать. Судя по костюму от Хьюго Босса, не у доменной печи стоял.

Ей неловко было себе в этом признаваться, но она ждала, чтобы он поскорее уехал, и не потому что родственник нарушил привычный порядок жизни – он и остановился даже не у них, а в отеле, – а потому что был частью чего-то чуждого и, как ей странным образом казалось, опасного. Хотя что опасного было в том, что он выпивал в кухне с племянником, не требуя ни внимания со стороны невестки, ни даже ее присутствия? Но когда Константин Иванович сказал, глядя на цветущую яблоню, нежный запах которой вплывал в открытую балконную дверь:

– Приятно вы тут живете, Тоха! – в его словах Нэла расслышала то ли снисходительность, то ли даже презрение, а по лицу Антона поняла, что тот этими словами унижен и расстроен.

Ей стало не по себе, и она ушла в комнату, извинившись и объяснив, что надо готовиться к интервью. Это было правдой, но если бы она и солгала, едва ли Константин Иванович обратил бы на это внимание. Антон тоже не предложил ей посидеть с ними еще, но этому она была даже рада.

Нэла думала, что дядька останется ночевать, но тот вызвал такси, чтобы вернуться в Кёльн.

– Зачем же вам так далеко ехать, – сказала она. – И ведь дорого, ночной тариф.

– Ничего, оплатим, – усмехнулся тот, и его снисходительное презрение снова окатило Нэлу, как холодная волна. – Выпьем на дорогу, чтоб не пылила.

Такси приехало, Константин Иванович вышел, Нэла убрала со стола, вытряхнула пепельницу, поставила в посудомойку тарелки и бокалы… Вернулся Антон, провожавший дядьку до машины.

– Я постелила, – сказала она.

– Посижу еще, – буркнул он. – Сама ложись.

Он был сердит, почему, не говорил, но не трудно было догадаться, что визит родственника и ему тоже не доставил удовольствия.

Когда через час или два Нэла, проснувшись и увидев, что она в постели одна, пришла в кухню, Антон спал, уронив голову на стол, щекой в тарелке с колбасой. Она не смогла ни разбудить его, ни уговорить перейти в кровать.

Нэла так этому удивилась, что даже не расстроилась. Никогда она не видела мужа настолько пьяным, хотя напиться до положения риз не считалось в Германии зазорным. Во время карнавала пьян был, кажется, весь Кёльн, а бесчисленные туристы и приезжали-то на этот карнавал, на Нэлин взгляд, именно ради безудержного пьянства на бушующих опасным весельем улицах.

На следующий день – была суббота, выходной – Антон бродил по квартире мрачный, но Нэла отнесла это за счет головной боли. К вечеру он сходил за пивом и уселся в кухне похмеляться.

– Что с тобой? – спросила она, увидев это.

Неприятная тревога охватила ее, и никак невозможно было связывать это с пустыми пивными бутылками на столе. Впрочем, его мутный взгляд был ей неприятен тоже.

– А что со мной? – Он усмехнулся. Усмешка переменила его лицо незнакомым и нерадостным образом. – Живу, хлеб жую.

Надкусанный ломоть черного хлеба с орехами и тыквенными семечками – сортов выпечки в Германии были сотни, Антон любил пробовать разные – лежал перед ним на столе. Он щелкнул по нему ногтем, и, скользнув по столешнице, хлеб упал на пол.

– Ну что ты делаешь? – укоризненно сказала Нэла, поднимая хлеб.

– Вот давай ты воспитывать меня не будешь!

Он произнес это так грубо, будто она сказала ему что-то оскорбительное. Это удивило ее так же, как то, что вчера он уснул щекой в тарелке. Нэла не рассердилась, потому что растерялась. Что-то с ним происходило, но что, было ей непонятно.

– Тебя дядя чем-то расстроил? – осторожно поинтересовалась она.

– А если и так? Что ты сделаешь?

– Может, ничего. – Она села перед ним на стул и положила руку поверх его руки, лежащей на столе. – Но все-таки будет лучше, если ты мне скажешь, в чем дело.

– «Все-таки будет лучше»! – Антон передразнил ее интонацию и убрал руку. – Говоришь, как чужая.

– Почему чужая? – обиделась Нэла.

Наверное, он заметил ее обиду – тон его наконец переменился.

– Тошно мне, Нэлка, – сказал он.

– Не пей больше.

– При чем здесь выпивка! На душе тоска.

– Но почему вдруг, Тоник? – спросила она. – Ничего ведь не происходит…

– Вот именно. Живу, как… Как херр Ханзе.

Господин Ханзе жил в нижнем этаже их дома. Каждое утро в половине седьмого он выносил в контейнеры мусор в трех небольших пакетах, потом подметал каменную террасу у выхода из своей квартиры, потом убирал листья и мелкие ветки, упавшие на его газон, потом садился в машину и уезжал на работу, а ровно в восемь вечера, вернувшись, ужинал за столиком, стоящим в его части сада или, если было холодно, прогуливался вокруг этого столика перед сном.

– Ханзе шестьдесят лет! – засмеялась Нэла. – Что у тебя с ним общего?

Она хотела сказать, что Ханзе одинок, но не стала, это и так было понятно.

– Думаешь, до шестидесяти не доживу? – усмехнулся Антон. – Хотя если как он жить, так, может, и не стоит.

– Все от тебя зависит, – пожала плечами Нэла.

– Что от меня зависит? – Антон снова разозлился от ее слов, хотя она знала, что их точность сильнее, чем их банальность. – Прямо сейчас могу тебе рассказать, что у меня в тридцать будет, что в сорок… Да хоть в сто, если раньше от скуки не сдохну! Я ведь от этого бежал, Нэлка. – Он открыл очередную бутылку и крупно глотнул пиво из горлышка. – От безнадеги. Дома мне про себя все было ясно – приду из армии, устроюсь на буровую, буду горбатиться, ждать, пока квартиру дадут, хотя это нет, давать-то теперь перестали… Копить на нее буду, и на «Ладу Калину» еще! А что у меня здесь-то по-другому? Ну, буровой нету, и «Опель» вместо «Калины». Даже на квартиру не хватит.

– На квартиру здесь не надо копить, – вставила в его путаную речь Нэла. – Можно кредит взять.

Она хотела еще сказать, что пока они снимают эту квартиру, она все равно что их собственная. Может, говорить так было бы глупо – Антон и сам все это знал – но он и не дал ей ничего больше сказать.

– Да не хочу я никакого кредита! – заорал он. – Всю жизнь потом над каждым евро трястись, у Селима еду покупать, чтоб подешевле?

– Ты ерунду какую-то говоришь! – воскликнула Нэла. – Ты совсем пьяный, Антон. Все люди так живут, и всем на еду хватает. И на машину хватает, и на… – Она запнулась, не зная, что бы еще перечислить, потом спохватилась, что дело вообще не в этом, и закончила: – Надо понять, какое дело тебе нравится, и им заниматься, вот и все. Остальное приложится.

Ей стало стыдно, что она говорит такие очевидные вещи, и она подумала, что Антон будет прав, если рассердится на это. Но что же делать, если это правда? Настоящая, на себе проверенная правда.

Он не рассердился, но посмотрел на нее таким долгим и странным взглядом, что она поежилась.

– Ты про себя говоришь, Нэлка, – сказал он наконец. – А у меня все другое.

– Но ты же сам решил университет бросить, – напомнила она. – Я, наоборот, хотела, чтобы ты учился.

– Не понимаешь. – Он хмыкнул и мотнул головой. И звук этот, и жест снова показались Нэле незнакомыми. – Я здесь как пыльным мешком стукнутый живу.

– Здесь?

– Конечно.

– Во-первых, это не так, а во-вторых, кто тебе сказал, что где-то в другом месте ты жил бы по-другому? – пожала плечами Нэла.

– Да вот жил бы. Во всяком случае, не о шиномонтаже несчастном мечтал бы.

– Ты же не шиномонтаж собираешься открыть, – машинально возразила она.

– Не цепляйся к словам! Шиномонтаж, мастерскую, забегаловку, какая разница? Я не Селим – наплодил детей, баранину жарит и радуется, что пожрать имеет.

Нэла смотрела в его искаженное гневом лицо, в мутные то ли от пива, то ли от злости, то ли от непонятного ей, но правдивого горя глаза, и молчала. Сердце гулко билось у нее в груди и проваливалось в пустоту.

– Это тебе дядя сказал? – наконец произнесла она.

– А хоть бы и так! Ну да, он. Ткнул носом, как щенка – как я живу, что у меня завтра будет?

– Что же такого у тебя завтра будет? – надеясь иронией скрыть свой страх, поинтересовалась Нэла.

– То-то и оно, что здесь – ничего! А там… Там же сейчас все другое, Нэлка. Нищета кончилась, люди всё имеют. Дураком надо быть, чтоб ничего там не иметь, – уточнил он. – А я не дурак. И дядька поможет.

– В чем? – еле заставляя губы двигаться, спросила она.

– Во всем. Бизнес, связи. У него в Москве представительство, люди надежные нужны. Короче, Нэл, надо нам возвращаться. – Антон всмотрелся в ее лицо тем же незнакомым взглядом и спросил: – Помнишь, на выставку ходили? Про погоду что-то – картины, приборы, макеты всякие. Я до сих пор помню. – Наверное, он решил, она молчит потому, что забыла про эту выставку, на которую еще в прошлом году сама же его и затащила, потому что ей показалось, ему будет там интересно. – Стоят немцы кружком, рассматривают скелет птицы какой-то – зачем он им? Ладно дети, но взрослые-то, при чем они к этой птице? Неделю впахивать, чтоб в выходной ничего лучше не иметь, чем птицын скелет разглядывать!

Она молчала. Не потому что не находила слов – хватило бы ей слов, чтобы объяснить, как множество простых событий, отношений, предметов, привычек, сплетаясь друг с другом, образуют ткань обыденной жизни, и ткань эта надежно держит человека, когда у него иссякают силы. Нэла не из собственного опыта это знала – лет ей было мало, и сил у нее было много, – но все, о чем она читала, все, чем были картины на стенах музеев и совершенные дома на улицах городов, говорило ей об этом так же ясно, как фигурки каменных лягушек, которые собирала и расставляла среди цветов в своем саду соседка, как аахенские пряники и кёльнские ангелы на рождественской ярмарке, и дети, поющие на улице в день королей-волхвов, и… Какой плотной была эта ткань, какой надежной!

Все это она могла бы сказать своему мужу. Но молчала. Его «надо нам возвращаться», брошенное вскользь, как само собой разумеющееся, будто она была его рукой или ногой, будто не было у нее ни собственной жизни, ни работы, ни друзей, ни стремлений, ни представлений о счастье, – сразило ее наповал, заставило онеметь.

В тот вечер Антон не стал продолжать разговор – допил пиво, лег и уснул как убитый. Но, конечно, никуда его мысли не девались, как не исчезает бесследно ничто, поселяющееся у человека в сознании.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 3 Оценок: 2
Популярные книги за неделю

Рекомендации