» » » онлайн чтение - страница 5

Текст книги "Кристалл Авроры"

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 13 августа 2018, 13:01


Автор книги: Анна Берсенева


Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Шрифт:
- 100% +
Глава 7

Когда Нэла вошла в дом, родители уже были одеты в дорогу и мама укладывала последние мелочи в сумку, предназначенную для ручной клади.

– Дочь, ну нельзя же так! – укоризненно воскликнул папа. – Где ты ходишь на ночь глядя? На год ведь уезжаем. Уже подумали, что и не простимся с тобой.

Нэла только теперь сообразила, что надо было позвонить, предупредить родителей, что она придет их проводить. Правда, еще полчаса назад она не была уверена, что придет, вернее, только чудом вспомнила, что ночью они улетают. Как-то чересчур ее тонизировал секс с бывшим мужем, все в голове перевернулось.

– Я вообще подумала, что ты и сама уже обратно улетела, может быть, – сказала мама.

– Я не улетела, – ответила Нэла. – Я здесь пока поживу… наверное. Мне работу интересную предлагают, – поспешно добавила она.

– Ты увиделась с Антоном, – то ли спрашивая, то ли утверждая и не отрываясь при этом от возни с заевшей молнией на сумке, сказала мама.

– Ну… да. Как ты догадалась?

– По твоему смятенному виду.

– Это плохо, что увиделась? – почти жалобно спросила Нэла.

– Я считала бы это нейтральным событием. Просто фактом действительности. Во всяком случае, пока это не начало корежить твою жизнь.

– А что плохого, если и увиделась? – удивился папа. – Расходятся люди, бывает. Но нормальные-то человеческие отношения почему не сохранить? А к Антону я всегда хорошо относился.

Нэла вспомнила, как бурно возмущался папа, когда она сообщила о своем замужестве, и улыбнулась.

– Я просто был против того, чтобы ты в восемнадцать лет выскакивала замуж, – заметив ее улыбку, уточнил он. – И скажи теперь, что я был не прав.

– Не скажу, – снова улыбнулась Нэла.

– А сам по себе Антон никогда не был мне чужд, – добавил папа.

– Это потому что вам обоим нравится один и тот же женский тип, – заметила мама.

– Это какой же? – заинтересовалась Нэла.

– Не то чтобы совсем экзотический, но с ноткой нетривиальности, – пояснила та.

Нэла вспомнила, как папа однажды написал мамин портрет, и мама сказала, что у него получилась иллюстрация к Мандельштаму: «Там девушки стареющие в челках придумывают странные наряды».

Мама как раз и была такой девушкой. Даже сейчас, дома, на ее плечи был наброшен расшитый серебряными нитями оливковый палантин, а в волосах была заколка в форме звезды с зеленоватыми кристаллами. Заколку эту Нэла помнила с детства – она разглядывала ее перед сном, а мама рассказывала, что кристаллы называются аврора бореалис, это значит северное сияние, еще так называют духов, путешествующих по небу, или искры, высекаемые хвостом лисицы, которая танцует в ночной тьме, или отблески от щитов валькирий… «Кто такие валькирии?» – спрашивала Нэла – и засыпала.

– Любовь к необычным женщинам – это не мое личное, а семейная традиция, – усмехнулся папа. – С моей стороны было бы даже неприлично ее нарушить.

– Какая традиция? – не поняла Нэла.

– Полистай семейные альбомы, сама увидишь, – пожала плечами мама.

– Альбомы потом полистаете. – Ваня вошел в комнату и кивнул на напольные часы; они в ту же минуту начали бить. – А сейчас поехали уже, не хватало только на рейс опоздать.

Он взял один чемодан, папа другой, мама посмотрела в зеркало на дорогу, вынула из волос заколку, перекинула через плечо длинный ремень дорожной сумки.

– Как отопление включается, помнишь? – спросил у Нэлы папа. – Ну, Ивана зови, если не разберешься.

– Вряд ли ей летом отопление понадобится.

В мамином голосе прозвучал вопрос: а останешься ли ты здесь до холодов?

Нэла не ответила – сама этого не знала.

Она проводила родителей до калитки и смотрела вслед, пока Ванина машина не скрылась за поворотом улицы, потом вернулась в дом. Она всю жизнь куда-нибудь уезжала, и любая перемена была для нее поэтому так же привычна, как одиночество, а если она чувствовала от того или другого печаль, то знала, как ее преодолевать. Простые приемы для этого знала.

Нынешняя ее печаль вряд ли была связана с отъездом родителей, все-таки Нэла жила отдельно от них уже дольше, чем вместе с ними, а теперь и всяческие способы общения, с каждым днем новые, позволяли не прерываться тем связям, которые не основаны на физическом соприкосновении.

От этих промелькнувших в сознании слов Нэла вздрогнула – прикосновения Антоновых рук и губ сразу же вспыхнули на ее губах, плечах. Такую связь, что и говорить, скайпом не заменишь. И что с этим теперь делать? Что делать с искрами, которые бегут по нервам, буквально по периферической нервной системе, просто от того, что некстати вспоминается сгиб его локтя, и плечи, и… Нэла покрутила головой, отгоняя физиологическое наваждение, и поскорее взяла с ломберного столика альбом, который мельком пролистывала два дня назад.

Пропастью казались теперь эти два дня – Нэла видела фотографии словно впервые. Впрочем, это было даже кстати: проще разбудить в себе интерес к новому, чем к привычному, а ей сейчас хотелось интереса к чему-нибудь внешнему, от нее отдельному, это было ей необходимо.

Да она и вообще не очень-то знала те семейные подробности, которые так милы бывают многим: кто на ком женился сто лет назад, кто где учился, кто какую сделал карьеру и кого родил. Она уехала из дому в том возрасте, когда собственное настоящее и будущее так огромно и требует таких усилий, что прошлое, даже свое, а уж тем более семейное, отходит на двадцать пятый план жизни.

Не то чтобы семейные фотографии возымели для нее какое-то особенное значение теперь, но они годились для того, чтобы отвлечь от тревожащих размышлений.

Судя по фотографиям, прадед Леонид Федорович Гербольд был из тех мужчин, которые делаются интереснее с годами. Но и в молодости он был хорош, это Нэла поняла по первому же снимку. Выпуск ВХУТЕМАСа, 1925 год, он стоит во втором ряду, потому что высокий, и не замечает, что девушка, стоящая впереди и слева, вместо того чтобы смотреть в объектив, запечатлеваясь для истории, оглядывается на него с таким выражением, которое не оставляет сомнений: влюблена по уши, даже скрыть этого не пытается, и до истории ей никакого дела нет. Пастельная девушка, нежная, вот кто франжипани-лилавади, а не Нэла с ее графическими чертами.

По высокому росту она узнала Леонида Федоровича не только возле здания ВХУТЕМАСа на Рождественке, но и на следующей фотографии, хотя там он был снят издалека и фотографировали явно не его, а общую панораму. Сначала ей показалось, что это просто огромное поле в рытвинах и ямах, но потом она узнала два дома, которые называли сторожевыми башнями, и поняла, что это их Сокол. Ну конечно, поселок еще только строится, и Леонид Федорович, стоя в грязи, окапывает пень, который торчит посреди будущей улицы.

«Неплохо, однако, зарабатывал начинающий архитектор, – подумала Нэла. – Два года как диплом получил, а уже дом себе мог позволить».

Папа водил их с Ванькой в музей Сокола, и из того, что он тогда рассказывал, она запомнила, что взнос на строительство делался в золотых червонцах. Они с Ванькой спорили, дороже ли был золотой червонец, чем обыкновенный, потом спросили у папы, и тот сказал, что дороже и что простой рабочий себе такого позволить не мог, да и не получил бы рабочий на это разрешения, потому что поселок строился для красной профессуры, партийных деятелей, инженеров, врачей, художников и прочих непростых людей. Значит, Леонид Федорович был человеком выдающихся способностей, раз его причислили к непростым вскоре после выпуска из училища.

Все-таки внимание ее рассеивалось, и она листала альбом машинально, пока не наткнулась на шляпку «ягодная чалма», которая и в прошлый раз сумела ее внимание остановить. Теперь Нэла всмотрелась в женщину, на голову которой эта шляпка была надета.

И что же это за женщина оказалась! Не трогательная прелесть цветка в ней была, а то, от чего мужчины теряют голову. То есть Нэла только знала, что это так, главным образом по картинам и книгам, а в жизни ей ни женщин такой сногсшибательной красоты, ни мужчин, сведенных ими с ума, видеть не приходилось. Но не из головы же их выдумали!

Фотография, которую Нэла вынула из стопки в конце альбома, как раз и подтверждала, что не из головы: женщину в шляпке легко можно было представить натурщицей Брюллова или художников парижского Улья.

В стопке обнаружилось еще два изображения этой красавицы – фотография и карандашный рисунок. На фотографии она была снята вместе с Леонидом Гербольдом, а рисунок, наверное, он и сделал. Во всяком случае в манере прорисовки деталей была такая тщательность, с которой не красавиц изображают, а здания, и не просто так, а с производственной целью. Зато этот рисунок давал представление о внешности женщины даже лучше, чем фотоснимок.

Быстро перебрав всю стопку, Нэла убедилась, что фотографии там сплошь женские, и снова подумала, что Леонид Федорович, скорее всего, отложил туда свидетельства увлечений молодости, потому и альбом обнаружился только сейчас. Не хотел он, наверное, чтобы супруга о них знала.

«Да, эта на супругу не похожа, – подумала Нэла, снова вглядываясь в карандашный рисунок. – На таких не женятся. Вернее, такие себя замужеством не обременяют».

И опустила альбом на колени. Не помогало ей прошлое, впустую увлекало замысловатым своим узором. Как бы ни решил свою неведомую жизнь прадед Леонид Федорович Гербольд, но все это было и исчезло, а ей предстоит разбираться со своей жизнью сейчас, и не только решения у нее нет, но нет даже сколько-нибудь сильного желания – физическое не в счет, – которое могло бы его подсказать.

Глава 8

– Вы, Леонид Федорович, имеете представление о том, что такое совместный труд, притом именно творческий труд. Это, должен заметить, редкость в наше время во-первых, и среди представителей свободных профессий во-вторых.

– Архитектор – не свободная профессия, – пожал плечами Гербольд.

– Теперь – да, – согласился Толковников.

– Да и раньше разве… – начал было Леонид.

Но тут дверь отворилась и вошла дама с ивовой корзиной. Безусловно, именно дама, несмотря на телогрейку и высокие болотные сапоги. Впрочем, как здесь пройдешь без сапог? Кое-где возле домов уже сделаны дощатые настилы, но на большей части будущего поселка апрельская грязь непролазна.

– Здравствуйте, Павел Серапионович, – улыбнувшись Толковникову, сказала дама. Леониду она улыбнулась с такой же приветливостью. – Извините, что задержала вас.

– Ничего, Ольга Алексеевна. – Толковников улыбнулся ей в ответ, и Леонид тоже: очень уж располагающая у нее была улыбка. – Виктор Антонович предупредил, что вы придете за покупками к закрытию. Картошка вас ждет, морковь тоже. – Он кивнул на деревянный ящик, стоящий рядом с прилавком. – А мы тут с коллегой пока обсуждаем социальную функцию искусства. Леонид Федорович Гербольд, позвольте вам представить, является большим ее сторонником. – Леонид кивнул и улыбнулся снова. – А я со старческим брюзжанием напоминаю ему, что окружающее пространство не организуешь эффективно без учета объективных законов человеческого восприятия.

Говоря это, Толковников надел брезентовые рукавицы и принялся отвешивать картошку.

– Приятно познакомиться. – Ольга Алексеевна протянула руку, и, пожимая ее, Леонид сразу ощутил, какая крепкая у нее кисть. – Как же молоды нынче архитекторы!

– Леонид Федорович наш будущий сосед, – сообщил Толковников. – Даже, можно сказать, уже настоящий: сегодня поучаствовал в благоустройстве общественной территории. А с завтрашнего дня начинается строительство его дома.

– Вот замечательно! – обрадовалась Ольга Алексеевна; яркие ее глаза сверкнули. – Нам такие соседи необходимы. Не думайте, что я имею в виду вашу физическую силу, – весело добавила она. – Просто приятно, что наш город-сад привлекает творческую молодежь. Так и должно быть.

На физическую силу Леонид не жаловался, но даже у него к вечеру начали побаливать мышцы после целого дня работы. Поселок уже строился, уже стояли посреди поля дома – «сторожевые башни», спроектированные братьями Весниными, особенно Леониду нравились, он то и дело посматривал на них, когда, опираясь на лопату, отдыхал после засыпки очередной ямы, – но само это поле было так изрыто и так утыкано пнями, что даже просто передвигаться по нему было нелегко, а работать тем более.

К вечеру он зашел в помещение древесной сушилки. В той ее части, которая уже освободилась от бревен – очень они были качественные, из отличной вологодской сосны, Леонид прямо руки потирал, представляя, какой из них получится дом, – был временно, до постройки отдельного здания, размещен продовольственный магазин. Жильцы поселка работали в нем по очереди, как и на всех других участках общественного благоустройства, но занятие для себя можно было выбирать, и Леонид предпочел раскорчевку поля. Ну а профессор Толковников сегодня дежурил в магазине, что неудивительно: земляные работы в его возрасте и с его корпулентностью были бы затруднительны.

Ольга Алексеевна протянула Толковникову корзину, он ссыпал в нее с чаши весов сначала картошку, а затем морковь, и, сказав на прощанье, чтобы непременно заходили в гости, она ушла.

– Все, закрываем торговлю! – объявил Толковников. – Вы теперь в город, Леонид Федорович? Можем поехать вместе, если не возражаете. Мне надо знакомую навестить, она хворает.

Леонид, разумеется, не возражал.

Вышли наружу, Толковников запер сушилку, подергал для верности большой навесной замок, крепко ли держится, и они неторопливо двинулись к Песчаной улице.

– Ольга Алексеевна случайно не скульптор? – спросил Леонид. – Кисть у нее очень крепкая.

Толковников засмеялся мелким рассыпающимся смехом.

– В молодости я тоже был склонен помещать людей исключительно в свою сферу деятельности.

– Не так уж я молод, – пожал плечами Леонид. – Мне двадцать восемь лет.

– Не путайте с юностью, – заметил Толковников. – Из нее вы, разумеется, вышли, а молодость длится дольше. Но тоже проходит, впрочем. А Ольга Алексеевна хирург, фамилия ее Морозова. В Первой Градской работает. Конечно, не дай бог, как прежде говорилось, но имейте в виду. У нас здесь вообще такой профессиональный состав жителей подбирается, что хоть в автономное плаванье уходи. И неплохо бы, – добавил он.

Извозчики на этой дальней московской окраине были редки, разве что у ресторана «Стрельня» они стояли во множестве, но зато до самой Тверской ходил отсюда трамвай. В этом смысле жизнь в будущем поселке тоже казалась Леониду привлекательной: и не в городской суете, и не на отшибе, и до бюро удобно будет добираться. Хотя, конечно, езду в битком набитом трамвае особенным удобством не назовешь, но тут уж выбирать не из чего.

Перед трамвайной остановкой попалась глубокая лужа, и Леонид вымыл в ней сапоги. Настоящих болотных у него не было, но эти, юфтевые, и прочны были, и выглядели почти щегольски, то есть подходили и для земляных работ, и для того чтобы ходить в них по городу.

На трамвайных подножках люди висели как вишни и даже как виноградины, гроздьями.

– Товарищи, нравственно прошу: не толпитесь в дверях! – надорванным голосом кричала кондукторша.

После двух остановок Гербольду с Толковниковым удалось пробраться с задней площадки в середину вагона. Профессор при этом продолжал рассуждать о будущем поселка Сокол с такой невозмутимостью, словно ехал в пароконном экипаже. В экипаже Леонид, правда, не ездил, так что представлял это лишь гипотетически, но Толковников до революции ездил, наверное.

– Вы себе, Леонид Федорович, даже не представляете, какие у нас здесь кипели баталии. – Он уклонился от заплечного мешка, который оказался прямо у него перед носом, когда владелец, мрачный мужик, стал пробиваться к выходу. – То есть с концепцией города-сада все были согласны. Но воплощение… Первый генеральный план был так же гармоничен, как и утилитарен. Невыносимо он был утилитарен, вот что я сразу высказал на заседании нашего правления. Представьте: застройка предлагалась исключительно фронтальная, дома – сплошь тиражированные. Я был категорически против! Помилуйте, если уж мы взялись представить обществу первый кооперативный поселок, то он должен являться образцом во всех отношениях, и в художественном тоже. Люди должны хотеть в нем жить, разве не так?

– Так, – вывинчиваясь из узкого промежутка между двумя широкими женскими спинами, кивнул Леонид.

Ему очень хотелось жить в этом поселке. Он понял это сразу, когда месяц назад приехал сюда, увидел густой сосновый парк, и ажурный мост над железной дорогой, и огромное, покрытое ноздреватым мартовским снегом поле, на котором уже шло строительство. Это пространство подлежало его воображению, так бы он выразился.

– Я рад был рекомендовать вас в число тех, кто будет осуществлять замысел, – сказал Толковников.

Толковников был руководителем дипломного проекта, с которым Леонид заканчивал ВХУТЕМАС. А вскоре после защиты диплома благодаря рекомендациям Павла Серапионовича он сумел открыть архитектурное бюро, которое теперь, к двадцати восьми годам, давало ему все, чего он мог желать – возможность труда и творчества, уважение коллег и деньги, которые позволяли ему уважать себя.

Профессор вышел у Тверской заставы – его знакомая жила в Оружейном переулке, – а Леонид доехал до Страстной площади и пошел по бульварам вниз, к себе на Рождественский.

Было уже темно, но Москва и не думала готовиться ко сну – гуляла, шумела, плясала, пела, пила и ела. Леонид тоже почувствовал голод и сразу же вспомнил, что дома кроме бутылки «Телиани» ничего съедобного не имеется. По счастью, голодные годы ушли навсегда и еды теперь в Москве хватало на любой вкус и на любые деньги, а с тех пор как два года назад отменили сухой закон, хватало и выпивки, притом разнообразной. Сорить деньгами, правда, возможности у Леонида не было – и первый взнос за дом оказался внушительный, и строительство еще предстояло, и обустройство, – однако экономить на еде ему все-таки не приходилось.

В хороший ресторан – в «Эрмитаж» или «Метрополь» – он не пошел: там пришлось бы провести целый вечер, а он давно не работал физически, поэтому устал и намеревался поскорее завалиться в кровать. Но и брать что-нибудь навынос, чтобы съесть в одиночестве у себя в комнате, тоже не хотелось. Он любил московскую жизнь, а возможность ужинать среди людей была одной из составляющих этой жизни, и ее он любил тоже.

Разминувшись с веселой компанией, которая во главе с гармонистом двигалась по самой середине бульвара, Леонид перешел на правый тротуар и, пройдя мимо пивной – она называлась «Маленькая собака», притом почему-то по-немецки, «Kleiner Hund», – зашел в следующее едальное заведение, благо они были едва ли не в каждом доме.

Трактир располагался в полуподвале и назывался «Франжипан»; Леонид проходил мимо каждый день по дороге домой, но не заходил еще сюда ни разу. Что означает название, он не знал, но французское слово явно не соотносилось с утопленными в тротуар тусклыми окнами, с плотными клубами папиросного дыма и с душераздирающим пением, которое ударило ему в уши, как только он открыл дверь. Он хотел уж было выйти, да вспомнил, что вечером во всех заведениях развлекает публику пивная эстрада, и решил, что репертуар все равно везде одинаковый.

Эстрада здесь действительно имелась – небольшое возвышение в конце узкого зала. На эстраде стояло пианино, на нем играл миловидный паренек, похожий на студента консерватории. Мелодия, правда, была не консерваторская – Леонид узнал «Кирпичики». Мужчина и женщина пели, стоя у рояля, а зал дружно подпевал модной песне.

– Кажду ноченьку с ним встречалися, где кирпич образует проход, вот за Сеньку-то, за кирпичики полюбила я этот завод! – выводила певица.

– Вон туда пожалуйте, товарищ инженер. – К Леониду подскочил расторопный половой с перекинутой через руку грязноватой салфеткой. – У стеночки местечко есть, позвольте проводить.

Как он угадал профессию, было Леониду непонятно, но не слишком удивительно: ее почему-то часто угадывали, даже когда он был одет в рабочее, как сейчас.

Он прошел вслед за половым к маленькому, не шире полуметра столу, придвинутому вплотную к кирпичной стенке – так, что за ним можно было сидеть лишь двоим друг против друга. Гражданин, сидящий спиной к эстраде, уже не принимал участия в общем веселье – спал, привалившись к стене.

– Они накушавшись, но тихие и вас не потревожат, не извольте беспокоиться, – сообщил половой. – Что прикажете подать?

Все ухватки у него были дореволюционные, хотя сам он выглядел лет на двадцать пять. Но с тех пор как объявили новую экономическую политику и в Москве как грибы после дождя стали появляться рестораны, обслуга словно из-под земли явилась. Правда, этот «Франжипан» был не рестораном, а простым трактиром из тех, в которых лет двадцать назад могли бы угощаться мастеровые. Что ж, значит, и простые заведения уже стараются обслуживать пристойно, это хорошо.

– И по винтику, по кирпичику возродили мы с Сенькой завод! – грянуло с эстрады, теперь уже дуэтом.

Меню было отпечатано на засаленной серой бумаге, но радовало разнообразием. Копченые угри, телячий шницель; у Леонида даже слюнки потекли.

– Имеем скоблянку из семги, – подсказал половой. – Свежайшая, вкус исключительный, останетесь довольны.

Он заказал жареную скоблянку, водку, соленые грузди на закуску и спросил:

– А почему ваше заведение так называется?

– Французский пирог с миндальной начинкой, – с готовностью ответил половой. – Имеет название франжипан. Прикажете на десерт?

От десерта Леонид отказался, половой мгновенно принес водку в бутылке с белой головкой и тарелку с груздями, пообещал через десять минут подать рыбу и убежал.

Леонид сидел в самом дальнем углу зала, эстрада была ему едва видна, но это, может, было и хорошо: после дуэта вышел маленький и круглый, как шарик, конферансье и принялся развлекать публику такими пошлыми шутками, что следить за этим не стоило. Посетителям, впрочем, его шутки нравились: громовой хохот то и дело гремел под низкими сводами трактира.

Водка не взбодрила, как это бывало обычно – наоборот, повлекло от нее в сон. А от тепла, в которое попал с вечернего холода, запылали щеки.

«Все же лучше взять ужин домой», – подумал Леонид.

Он стал озираться в поисках разбитного полового.

– Уважаемая публика, хорошо ты посмеялась, пора тебе и поплакать! – радостно объявил конферансье. – Прямо в душу льется волшебный голос нашей драгоценной, бриллиантовой донны…

Как зовут донну – почему донна, кстати? испанка? – Леонид не расслышал из-за аплодисментов и выкриков хоть и пьяных, но восторженных. Видно, обладательницу волшебного голоса здесь хорошо знали.

Сосед напротив проснулся, вскочил, вытаращив глаза, пробормотал что-то невнятное, сел и тут же уснул опять, лишь переменив немного позу. Из-за его бессмысленного телодвижения Леонид не увидел, как эта донна вышла на эстраду, а сразу услышал фортепианный аккомпанемент и ее голос.

И замер.

Когда ему было шесть лет, у него обнаружился абсолютный слух, то есть это учитель музыки сказал, что абсолютный, и мама, конечно же, сразу пригласила его заниматься с мальчиком. Моцарта из мальчика не вышло, однако пять лет были музыке отданы, поэтому представление о том, что такое настоящий певческий голос, Леонид имел.

Но даже если бы не имел он об этом никакого представления… Чтобы все внутри замирало и вихрилось при каждом звуке, льющемся из горла этой донны, не надо было не только музыкального слуха – кажется, можно было обойтись без всякого слуха вообще.

– Как снежинки они разлетятся, будет сердце безмолвно стонать… – звучали слова ее песни.

Леонид непроизвольно встал, чтобы увидеть певицу. Ему мешали посетители – как они могут галдеть?! – мешали половые, снующие между столами, мешал гул, и дым, и кухонный чад… Но вместе с тем все это не имело никакого значения. Совершенно никакого. Голос певицы был сильнее гула и галдежа. Не громче, а вот именно сильнее – той силой, которая не зависит ни от чего внешнего, составляя самую сущность человека, а может, и не только человека, но того большего, к чему и человек принадлежит.

Одна песня сменяла другую, теперь она пела об осени, о болотных огнях, а он стоя слушал, и она в самом деле казалась ему бриллиантовой, потому что даже в тусклом свете ламп рассыпались от нее ярчайшие огни.

Очередная песня кончилась, зашлепали аплодисменты, какой-то лысый мужчина поднялся из-за стола, стоящего у самой эстрады, и, неторопливо сделав два шага, вручил певице большой букет бордовых роз.

– Скобляночка ваша готова!

Половой подскочил к столу и, деликатно отодвинув Леонида, плеснул в его рюмку водки из бутылки, убрал пустую тарелку из-под грибов и поставил на ее место горячую сковородку на фаянсовой подставке. Леонид посмотрел на него оторопело – что он делает, зачем?

За то мгновенье, на которое он отвел взгляд от эстрады, певица исчезла.

– Где она? – непроизвольно вырвалось у него.

– Не извольте беспокоиться, – тут же ответил малый. – Сейчас еще один номер исполнит, минутку подождите, получите полное удовольствие. Кушайте покамест.

Есть Леонид не стал: семга источала аппетитный запах, но ему кусок не лез в горло. Он одним глотком выпил водку и хотел налить себе еще – надеялся успокоиться, – но тут певица появилась снова, и он забыл о своем намерении. Да и не успокоила бы его водка, ничто его не успокоило бы, так он был взволнован.

Про снежинки, осень и болотные огни она пела в каком-то сверкающем длинном платье, и ее густые темно-русые волосы закрывали плечи, а теперь была одета в матросский костюмчик, и волосы были убраны под лихо сдвинутую набок бескозырку. Матросский наряд не слишком к ней шел, он был бы под стать маленькой пухленькой девчонке-перчинке, а она была высокая, вся какая-то узкая, с длинными, почти дисгармонично длинными руками; Леонид все-таки успокоился, поэтому мог уже видеть ее в подробностях.

Но когда она начала петь, то оказалось, что подходит ей и этот костюм. Все ей подходило, потому что любой наряд был лишь обрамлением того главного, что было ею.

– Шумит ночной Марсель…

В этих первых словах и звуках прозвучало обещание, загадочное и волнующее. Но природа ее обещания была не та, что обусловливается неприкрытой чувственностью, то есть пошлостью, а совсем другая. Леонид не нашел бы слов, чтобы ее объяснить, но он и не искал сейчас слов – он не отрываясь смотрел на певицу.

И вдруг, буквально в одно мгновенье, она преобразилась совершенно. В голосе ее, во взгляде, в каждом движении сверкнула удаль, и сразу же ритм танго ускорился, виртуозно переменился, и ее ножки в черных лаковых ботиночках отбили степ так дробно, как не смогли бы отбить даже барабанные палочки. И снова она запела, и снова застучали каблучки, огнем сверкнули глаза!

Когда с последними звуками песни и последней чечеточной дробью слетела с ее головы бескозырка и волосы хлынули на плечи блестящей волной, к потолку рванулся такой вопль всеобщего восторга, что, казалось, вот-вот обрушатся своды.

Певица раскланивалась, ее глаза сверкали, а на эстраду уже поднялся конферансье и объявил следующего исполнителя – иллюзиониста. Его имени Леонид не расслышал, потому что проталкивался между посетителями к выходу.

– Воздухом идете подышать? – Половой свился перед ним из папиросного дыма. – Скобляночку к вашему возвращению подогреть, может?

– Благодарю, не надо. Я не вернусь.

Он достал бумажник и расплатился, половой радостно закивал, довольный чаевыми и тем, что нетронутая еда подлежала теперь, вероятно, его усмотрению.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 3 Оценок: 2
Популярные книги за неделю

Рекомендации