151 500 произведений, 34 900 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 1

Текст книги "Красная трава"

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

  • Текст добавлен: 12 ноября 2013, 18:08


Автор книги: Борис Виан


Жанр: Современная проза


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Борис ВИАН
КРАСНАЯ ТРАВА

ГЛАВА I

Теплый, сонный ветер пытался запихнуть в окно охапку листьев. Вольф, словно зачарованный, следил, как раскачивающаяся ветка время от времени пропускает внутрь клин дневного света. Безо всякой причины он вздрогнул и, опершись руками о край письменного стола, привстал. По ходу дела скрипнул дощечкой паркета и в качестве компенсации бесшумно прикрыл за собой дверь. Спустившись по лестнице, он очутился снаружи, и вот уже нога его коснулась узкой кирпичной дорожки, обсаженной с двух сторон крапивой двубортной; дорожка вела через местную красную траву в Квадрат.

В ста шагах от него машина кромсала небо всей своей серой стальной конструкцией, расчерчивала лазурь нечеловеческими треугольниками. Рядом с машиной, как большущий табачного цвета майский жук, копошился комбинезон Ляписа Сапфира, механика. Комбинезон был надет на Сапфира. Вольф издали окликнул его, майский жук выпрямился и отряхнулся.

Он встретил Вольфа в десяти метрах от аппарата, и дальше они пошли вместе.

– Вы пришли ее проверить? – спросил Ляпис.

– Пора, мне кажется, – сказал Вольф.

Он взглянул на аппарат. Клеть была поднята, и между четырьмя коренастыми опорами зиял глубокий колодец. Там в должном порядке размещались собственно разрушающие элементы, они станут прилаживаться друг за другом по мере вхождения машины в ритм.

– Лишь бы все обошлось без сучка без задоринки, – сказал Вольф. – В конце концов, она может и не выдержать. Все рассчитано тютелька в тютельку.

– Если такой машине в тютельку попадет только один сучок, – проворчал Сапфир, – я берусь выучить тарабаскский и всю оставшуюся жизнь буду говорить только на нем.

– Я его тоже выучу, – сказал Вольф. – Тебе же надо будет с кем-нибудь поговорить, а?

– Шутки в сторону, – сказал возбужденный Ляпис. – Тарабаскский от нас никуда не уйдет. Ну что, запустим? Я позову вашу жену и Хмельмаю. Нужно, чтобы они это видели.

– Да, нужно, чтобы они это видели, – без убеждения повторил Вольф.

– Я на мотороллере, – сказал Сапфир. – Вернусь через пару минут.

Он оседлал крохотный мотороллер, который с грохотом тронулся с места и затрясся по кирпичной дорожке. Вольф остался посреди Квадрата один-одинешенек. В нескольких сотнях метров от него высились ровные, четко очерченные стены из розового камня.

Среди красной травы Вольф стоял перед машиной и ждал. Уже много дней, как перестали забредать зеваки, они берегли силы на официально назначенный день торжественного пуска, а пока предпочитали ходить в «Эльдораму» глазеть на полоумных боксеров и укротителя ядовитых крыс.

Тихо блестело довольно низкое Небо. Сейчас можно было, взобравшись на стул, потрогать его пальцем; но достаточно одного порыва, одного дуновения ветра – и оно сожмется, втянется в себя и поднимется в бесконечность…

Вольф подошел к пульту управления и плотно прижал к нему ладони, проверяя его на прочность. Как обычно, он держал голову чуть наклонно, и его твердый профиль четко вырисовывался на менее прочной жести контрольного шкафа. Ветер облеплял его тело рубашкой из белого полотна и синими брюками.

Слегка взволнованный, он стоял и ждал Сапфира. Вот так просто все и началось. День был похож на другие, и только очень тренированный наблюдатель смог бы различить тончайшие, схожие с золочеными кракелюрами прожилки, метившие лазурь точно над машиной. Но задумчивые глаза Вольфа грезили среди красной травы. Время от времени из-за прилегающей к дороге западной стены Квадрата раздавалось мимолетное эхо проезжающего мимо автомобиля. Звуки разносились далеко: был выходной день, и люди скучали в тишине.

Потом по кирпичной дороге заикал движок мотороллера; прошло несколько секунд, и Вольф, не оборачиваясь, почувствовал рядом с собой запах светлых духов своей жены. Он поднял руку и нажал пальцем на пусковую кнопку. С нежнейшим посвистом завертелся мотор. Машина вибрировала. Серая клеть заняла свое место над колодцем. Никто не двигался. Сапфир держал Хмельмаю за руку, а она прятала глаза за решеткой желтых волос.

ГЛАВА II

Все вчетвером они разглядывали машину; раздался резкий щелчок: это вторая деталь, зацепленная зубцами головного элемента, заменила его в основании клети. Негнущийся маятник колебался бесперебойно, без толчков. Мотор вошел в режим, а выхлоп выскреб в пыли длинную канавку.

– Работает, – сказал Вольф.

Лиль прижалась к нему, и сквозь полотно своих рабочих брюк он почувствовал линию резинки на ее бедрах.

– Ну что, – сказала она, – отдохнешь теперь несколько дней?

– Надо идти дальше, – сказал Вольф.

– Но ты же сделал все, что они тебе заказали… – возразила Лиль. – Дело сделано.

– Нет, – сказал Вольф.

– Вольф… – пробормотала Лиль. – Тогда… никогда…

– После… – сказал Вольф. – Сначала…

Он заколебался, потом продолжил.

– Как только она будет обкатана, – сказал он, – я ее испытаю.

– Что же ты хочешь забыть? – насупившись, сказала Лиль.

– Когда ничего не вспоминаешь, – ответил Вольф, – это, конечно, совсем другое дело.

Лиль не отставала.

– Ты должен отдохнуть. Да и мне бы хотелось побыть пару дней со своим муженьком… – негромко сказала она исполненным пола голосом.

– Я не против того, чтоб побыть с тобой завтра, – сказал Вольф. – Но послезавтра она уже достаточно приработается, и нужно будет ее испытать.

Рядом с ними, обнявшись, замерли Сапфир и Хмельмая. Он впервые осмелился прикоснуться губами к губам своей подруги и теперь смаковал их малиновый вкус. Он закрыл глаза, и урчания машины хватило, чтобы унести его прочь. А потом он посмотрел на губы Хмельмаи, на ее глаза с приподнятыми уголками, как у полукозочки-полупантеры, и вдруг почувствовал чье-то присутствие. Не Вольфа, не Лиль… Кого-то постороннего… Он оглянулся. Рядом с ними стоял человек и внимательно глядел на них. Сердце Ляписа подпрыгнуло в груди, но сам он не шелохнулся. Он подождал немного, потом решился провести рукой по векам. Лиль и Вольф разговаривали, он слышал их голоса… Он сильно надавил на свои глаза и, увидев ослепительные пятна, вновь их раскрыл. Никого. Хмельмая ничего не заметила. Она так и стояла, прижавшись к нему, почти безучастная… да он и сам ничуть не задумывался раньше над тем, что они делали.

Вольф протянул руку и схватил Хмельмаю за плечо.

– В любом случае, – сказал он, – ты и твой мазурик, сегодня вечером вы оба ужинаете дома.

– О, конечно! – сказала Хмельмая. – Только оставьте хоть раз сенатора Дюпона с нами… А то он всегда на кухне, бедный старик!

– Он подохнет от несварения, – сказал Вольф.

– Шикарно, – сказал Ляпис, изо всех сил стараясь быть веселым. – Устроим, значит, настоящую пирушку.

– Можете рассчитывать на меня, – сказала Лиль.

Ей очень нравился Ляпис. У него был такой юный вид.

– Завтра, – сказал Вольф Ляпису, – присматривать за всем придешь сюда ты. Я денек отдохну.

– Никакого отдыха, – пробормотала, ластясь к нему, Лиль. – Каникулы. Со мной.

– Можно мне будет пойти с Ляписом? – спросила Хмельмая.

Сапфир нежно сжал ее руку, пытаясь донести, как она мила.

– А! – сказал Вольф. – Я согласен. Только без саботажа.

Еще один резкий щелчок, и насадка второго сегмента выдернула со скамьи запасных третий.

– Она работает сама собой, – сказала Лиль. – Пошли отсюда.

Они повернули назад. Все устали, будто после большого напряжения. В сумеречном воздухе возник мохнатый серый силуэт сенатора Дюпона, которого только что спустила горничная, он трусил к ним, мяукая во все горло.

– Кто научил его мяукать? – спросила Хмельмая.

– Маргарита, – ответила Лиль. – Она говорит, что ей больше нравятся кошки, а сенатор ни в чем не может ей отказать. У него, правда, от этого побаливает горло.

По дороге Сапфир взял Хмельмаю за руку, он дважды оглядывался. Во второй раз ему показалось, что, шпионя за ними, сзади кто-то идет. Без сомнения, виной тому расшалившиеся нервы. Он потерся щекой о длинные светлые волосы шедшей с ним в ногу девушки. Далеко позади на фоне переменчивого неба рокотала машина, и Квадрат был пустынен и мертв.

ГЛАВА III

Вольф выбрал у себя на тарелке аппетитную кость и переложил ее в тарелку сенатора Дюпона, который восседал напротив него с элегантно повязанной вокруг тщедушной шеи салфеткой. Преисполненный ликования сенатор обозначил было веселый лай, но тут же трансформировал его в великолепно модулированное мяуканье, почувствовав на себе тяжесть разгневанного взгляда горничной. Та тоже поднесла свои дары: скатанный ее чернющими пальцами преизрядный шар хлебного мякиша. Сенатор проглотил эту штуковину со звучным «глыть».

Остальные четверо разговаривали в традиционном застольном жанре: передай мне хлеб, у меня нет ножа, одолжи мне перо, где же шары, одна из свечей у меня ни черта не кочегарит, кто же победил при Ватерлоо, каждый понимает в меру своей исперченности и каждый кулич свою начинку хает. Все это весьма немногословно, так как в общем и целом Сапфир был влюблен в Хмельмаю, Лиль – в Вольфа… и наоборот – для пущей симметрии. И Лиль была похожа на Хмельмаю: у обеих были длинные светлые волосы, поцелуйные губы и тонкие талии. Хмельмая носила свою повыше по причине усовершенствованных ног, зато Лиль выказывала более красивые плечи, ну и Вольф на ней женился. Без своего табачного комбинезона Ляпис Сапфир сделался куда более влюбленным; это была первая стадия, он пил чистое вино. Жизнь была пуста и в ожидании, не грустна. Это для Вольфа. Для Сапфира – бьющая через край и не поддающаяся определению. Для Лиль жизнь была необходимостью. Хмельмая о жизни не думала. Она жила – и только, такая милая, оттого что уголки ее глаз были как у лани или пантеры.

На стол подавали, и со стола убирали, кто – Вольф не знал. Он не мог поднять глаз на прислугу, он стеснялся. Он налил вина Сапфиру, который выпил, и Хмельмае, которая засмеялась. Горничная вышла и вернулась из сада с консервной банкой, полной земли и воды; чтобы его подразнить, она стала заставлять сенатора Дюпона проглотить эту смесь. Тот поднял в ответ адскую шумиху, сохраняя, однако, достаточно самообладания, чтобы время от времени мяукать, как обычный домашний кот.

Подобно большинству повторяемых каждодневно действий, трапеза эта не имела ощутимой длительности. Она продолжалась – и только. В красивой комнате со стенами из лакированного дерева, с большими оконными проемами, застекленными голубоватыми стеклами, с потолком в полосах прямых темных балок.

Чтобы создать ощущение уюта, пол, покрытый бледно-оранжевыми плитками, отлого понижался к центру комнаты. На красиво выложенном разноцветным кирпичом камине был водружен портрет сенатора Дюпона в возрасте трех лет, в красивом кожаном ошейнике, инкрустированном серебром. Спиральные цветы из Малой Азии украшали прозрачную вазу, между их шишковатых стеблей сновали маленькие морские рыбки. За окном плакали сумерки, оставляя длинные потеки своих слез на черных щеках облаков.

– Передай мне хлеб, – сказал Вольф.

Сапфир, сидевший напротив, протянул правую руку, взял корзинку и подал ее левой рукой – почему бы и нет.

– У меня нет ножа, – сказала Хмельмая.

– Одолжи мне перо, – ответила Лиль.

– Где же шары? – спросил Сапфир.

Потом они помолчали несколько мгновений, ибо сказанного вполне хватало, чтобы поддержать беседу за жарким. К тому же в этот вечер, в этот праздничный вечер жаркого они не ели: здоровенный цыпленок, поджаренный на сусале, кудахтал под сурдинкой посреди блюда из австралийского фарфора.

– Где же шары? – повторил Сапфир.

– Одна из свечей у меня ни черта не кочегарит, – заметил Вольф.

– Кто же победил при Ватерлоо? – без предупреждения вмешался сенатор Дюпон, перебивая Лиль.

Что вызвало повторную паузу, ибо не было предусмотрено программой. Как бы парируя, Лиль и Хмельмая вознесли в унисон свои голоса.

– Каждый понимает в меру своей исперченности… – очень спокойно заявили они.

– И каждый кулич свою начинку хает и хает, – двойным каноном отозвались Сапфир и Вольф.

Однако было видно, что думают они о чем-то другом: их глаза перестали гармонировать друг с другом.

Ужин продолжался ко всеобщему удовлетворению.

– Посидим еще? – предложил за десертом Ляпис. – Неохота идти наверх спать.

Он занимал одну половину второго этажа, Хмельмая – другую. Вот так, по чистой случайности.

Лиль хотелось бы уже пойти и лечь с мужем, но она подумала, что это, быть может, позабавит Вольфа. Его отвлечет. Освежит. Раззадорит. Вечеринка с друзьями. Она сказала:

– Позвони друзьям.

– Кому? – спросил Вольф, снимая трубку.

Ему подсказали кому, и те были не прочь. Чтобы создать дружескую атмосферу, Лиль и Хмельмая во время переговоров улыбались.

Вольф отставил телефон в сторону. Он думал, что доставляет Лиль удовольствие. Так как из стыдливости она не говорила всего вслух, он ее не очень-то понимал.

– Чем будем заниматься? – сказал он. – Все как обычно? Пластинки, бутылки, танцы, разодранные занавески, засорившиеся раковины? Ну ладно, если это доставит тебе удовольствие, Лиль.

Лиль хотелось разрыдаться. Зарыться лицом в большую кучу голубого пуха. Она с трудом преодолела ощущение горечи и велела Ляпису открыть шкаф с напитками, чтобы все-таки повеселиться. Хмельмая поняла почти все, она встала и, проходя мимо Лиль, пожала ей руку.

Горничная вместо десерта наполняла кофейной ложечкой левое ухо сенатора Дюпона не очень свирепой, уже чуть прирученной горчицей, и сенатор качал головой из опасения, что противоположное движение – хвостом – будет принято за знак высокой оценки происходящего.

Среди десятка извлеченных Ляписом бутылок Лиль выбрала светло-зеленую и налила из нее под завязку, не оставив места для воды.

– Тебе, Хмель? – предложила она.

– Конечно, – дружелюбно ответила Хмельмая.

Сапфир исчез по направлению к ванной, чтобы под ее сенью привести в порядок некоторые детали своего туалета. Вольф смотрел из окна на запад.

Одно за другим с легким ропотом, трепетом раскаленного железа в воде гасли красные полотнища облаков. На какой-то миг все замерло.

Спустя четверть часа на вечеринку прибыли друзья. Сапфир вышел из ванны с покрасневшим от спешки носом и поставил первую пластинку. Так продолжалось до половины четвертого, до четырех. Внизу, посреди Квадрата, по-прежнему ворчала машина, и мотор перфорировал ночь своим крохотным мерцающим светлячком.

ГЛАВА IV

Две пары все еще танцевали, одну из них составляли Лиль и Ляпис. Лиль была довольна: ее приглашали весь вечер, и при поддержке нескольких бокалов все устроилось очень даже хорошо. Вольф глянул на них и, выскользнув наружу, направился к себе в кабинет. Там, в углу, на четырех ножках стояло высокое зеркало из полированного серебра. Вольф подошел к нему и вытянулся во весь рост лицом к металлу, чтобы поговорить с собой как мужчина с мужчиной. Двойник из серебра замер перед ним в ожидании. Вольф прижал руки к холодной металлической поверхности, чтобы удостовериться в присутствии отражения.

– Что у тебя? – сказал он.

Отражение пожало плечами.

– Чего ты хочешь?.. – добавил Вольф. – Ты неплохо выглядишь – отсюда.

Его рука потянулась к стене и поколдовала над выключателем. Комната одним махом провалилась в темноту. Только отражение Вольфа осталось освещенным. Оно черпало свой свет из иного источника.

– Что ты делаешь, чтобы выйти из положения? – продолжал Вольф. – И, впрочем, из какого положения?

Отражение вздохнуло. Вздох утомления. Вольф расхохотался.

– Вот так, пожалей себя. Короче говоря, ничего не выходит. Скоро увидишь, приятель. Когда я войду в эту машину.

Изображение казалось весьма раздосадованным.

– Здесь, – сказал Вольф, – что я здесь вижу? Неизвестность, глаза, люди… бесплотный прах… да еще это проклятое небо, как перепонка.

– Сиди смирно, – отчетливо произнесло отражение. – А то, чего доброго, переломаешь нам ноги.

– Это обескураживает, а? – поднял его на смех Вольф. – Ты боишься, как бы я не отчаялся, когда все забуду? Лучше обмануться в своих надеждах, чем надеяться неизвестно на что. Во всяком случае, знать-то надо. Тем более что подворачивается такой случай… Но отвечай же наконец, черт возьми!..

Его визави оставался нем, неодобрителен.

– И машина мне ничего не стоила, – сказал Вольф. – Отдаешь себе отчет? Это мой шанс. Шанс всей моей жизни, вот. И чтобы я его упустил? Ни за что. Решение, которое ведет к гибели, стоит больше, чем любая неопределенность. Ты не согласен?

– Не согласен, – откликнулось отражение.

– Понятно, – грубо оборвал его Вольф. – Говорил здесь я. Ты – не в счет. Ты мне больше ни к чему. Выбираю я. Ясность. А! Болтаю тут… Тоже мне, оратор…

Он с трудом выпрямился. Перед ним маячило его изображение, будто выгравированное на листке серебра. Он снова включил свет, и оно медленно стерлось. Его рука, лежавшая на выключателе, была тверда и бела, как металл зеркала.

ГЛАВА V

Вольф слегка привел себя в порядок, перед тем как вернуться в зал, где пили и танцевали. Вымыл руки, отпустил, но недалеко, усы, убедился, что они ему не идут, сбрил, не отходя от кассы, и завязал галстук на другой, более пространный манер, ибо мода успела за это время уйти вперед. Затем, рискуя шокировать коридор, он проник в него с другой стороны. Походя повернул рубильник, служивший для смены атмосферы во время долгих зимних вечеров; в результате электрическое освещение сменилось на ультрамягкое, для пущей надежности приглушенное рентгеновское излучение, которое проецировало на люминисцентные стены увеличенные изображения сердец танцующих. По их ритму можно было судить, любят ли они своих партнеров.

Ляпис танцевал с Лиль. С этой стороны все шло как надо, и их сердца, оба весьма красивой формы и, однако, не похожие друг на друга, подрагивали рассеянно, спокойно. Хмельмая стояла у стойки бара с остановившимся сердцем. Две другие пары были образованы путем обмена законными женскими составляющими, и аллюр их сердец бесспорно доказывал, что эта система простиралась и за пределы танца.

Вольф пригласил Хмельмаю. Нежная, равнодушная, она послушно следовала за ним. Они прошлись мимо окна. Было поздно или же рано, и ночь, образуя схожие с клубами тяжелого дыма круговороты, стекала по крыше дома вдоль пылающего света, который тут же заставлял ее испаряться. Вольф понемногу остановился. Они добрались до двери.

– Пойдем, – сказал он Хмельмае. – Прогуляемся снаружи.

– С удовольствием, – ответила Хмельмая.

Проходя мимо, она прихватила с тарелки пригоршню вишен, и Вольф посторонился, чтобы дать ей выйти. Их тела погрузились в ночь. Небо было омыто тенью, зыбкое, непостоянное, как брюшина черного кота в разгаре пищеварения. Вольф держал Хмельмаю за руку, они шли по дорожке, усыпанной гравием, и тот скрипел у них под ногами, издавая пронзительные нотки, словно кремневые колокольчики. Споткнувшись о край газона, Вольф вцепился в Хмельмаю. Та подалась, они, потеряв равновесие, уселись на траву и, обнаружив, какая она теплая, растянулись бок о бок, не касаясь друг друга. Ночь, содрогнувшись, обнажила внезапно несколько звезд. Хмельмая грызла вишни, было слышно, как свежий, душистый сок брызжет ей в рот. Вольф совсем распластался по земле, его руки теребили и комкали пахучие былинки. Он так и заснул бы.

– Ну как, веселишься. Хмель? – спросил он.

– Да… – с сомнением в голосе сказала Хмельмая. – Но Сапфир… сегодня он какой-то странный. Не осмеливается меня обнять. Все время оборачивается, будто там кто-то есть.

– Ну теперь-то все уладится, – сказал Вольф. – Он просто заработался.

– Надеюсь, что так оно и есть, – сказала Хмельмая. – Что этому пришел конец.

– Главное сделано, – сказал Вольф. – Ну а завтра – завтра я ее испытаю.

– О! Я бы тоже хотела туда, – сказала Хмельмая. – Вы не возьмете меня с собой?

– Не могу, – сказал Вольф. – Теоретически она служит совсем не для этого. И кто знает, что окажется позади? Тебе не любопытно?

– Нет, – сказала она. – Я слишком ленива. И к тому же почти всегда довольна – какое уж тут любопытство.

– Ты – сама нежность, – сказал Вольф.

– Почему вы мне это говорите, Вольф? – спросила Хмельмая певучим голосом.

– Я ничего не говорил, – пробормотал Вольф. – Дай мне вишен.

Он почувствовал, как прохладные пальцы ласкают его лицо в поисках рта и протискивают вишенку между губ. Перед тем как раскусить, он несколько мгновений согревал ее и успел обглодать верткую косточку. Хмельмая была совсем рядом с ним, и аромат ее тела смешивался с благоуханием земли и травы.

– Как ты замечательно пахнешь. Хмель, – сказал он. – Мне нравятся твои духи.

– Я ими не пользуюсь, – ответила Хмельмая.

Она глядела, как звезды гоняются в небе одна за другой и с ослепительными вспышками соединяются друг с другом. Три из них, в вышине, справа, подражали восточному танцу. Время от времени их заслоняли извивы ночи.

Вольф медленно повернулся, чтобы сменить положение. Он ни на секунду не хотел отрываться от травы. Правая его рука в поисках опоры наткнулась на шерстку какого-то неподвижного зверька. Вольф изо всех сил таращил глаза, силясь разглядеть его в темноте.

– У меня под боком нежный звереныш, – сказал он.

– Спасибо!.. – ответила Хмельмая.

И почти неслышно рассмеялась.

– Я не о тебе, – сказал Вольф. – А, теперь вижу. Это крот… или кротенок. Он не шевелится, но он живой… а ну-ка, послушай, я его сейчас приласкаю.

Кротенок замурлыкал. Его крохотные красные глазки сверкали, как белые сапфиры. Вольф сел и положил его на грудь Хмельмае, в то самое место, где начинается, или кончается, смотря откуда идти, платье, как раз между грудей.

– Такой мягкий, – засмеялась Хмельмая. – Как хорошо.

Вольф повалился обратно на траву. Он уже привык к темноте и стал кое-что в ней различать. Перед ним всего в нескольких сантиметрах покоилась рука Хмельмаи, светлая и гладкая. Он придвинулся и слегка коснулся губами затаенной впадинки на сгибе у локтя.

– Хмель… ты прекрасна.

– Не знаю… – прошептала она. – Как хорошо. Может, поспим здесь?

– Можно, – сказал Вольф. – Я уже думал об этом.

Его щека прижалась к плечу Хмельмаи, еще слегка угловатому от избытка юности.

– Проснемся все в кротах, – опять заговорила она.

И снова засмеялась своим низким, глубоким, чуть-чуть приглушенным смехом.

– Трава так хорошо пахнет, – сказал Вольф. – Трава и ты. Здесь полно цветов. Но откуда же запах ландышей? Их время уже прошло.

– Я их помню, – сказала Хмельмая. – Прежде было много ландышей, целые поля, такие густые, будто их подстригли под бобрик. Садишься посреди и рвешь их, не вставая. Кругом одни ландыши. А здесь другое растение, с цветами, словно маленькие кругляшки оранжевой плоти. Не знаю, как оно называется. А под головой у меня фиалки-траурницы, а там, у другой руки – асфодели.

– Ты уверена? – спросил словно бы издалека Вольф.

– Нет, – сказала Хмельмая. – Я их никогда не видела, а так как я люблю и это название, и эти цветы, то я и соединила их вместе.

– Так всегда и поступают, – сказал Вольф. – Соединяют то, что любят. Вот и выходит, что если бы так не любили себя, то всегда были бы одиноки.

– Сегодня вечером мы совсем одиноки, – сказала Хмельмая. – Оба одиноки.

Она вздохнула от удовольствия.

– До чего хорошо, – прошептала она.

– И это не сон, – сказал Вольф.

Они замолчали. Хмельмая нежно ласкала кротенка, который от удовольствия урчал, как и полагается крохотному кротенку. Над ними открывались пустые дыры, преследуемые подвижной темнотой, временами скрывавшей звезды от их взгляда. Они заснули, не разговаривая, прижавшись к знойной земле, в аромате кровавых цветов. Начинало светать. Из дома доносился невнятный гул, изысканный, как голубая саржа. Стебелек травы гнулся под едва уловимым дыханием Хмельмаи.

Страницы книги >> 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации