Электронная библиотека » Герберт Розендорфер » » онлайн чтение - страница 1

Текст книги "Чудо в «Белом отеле»"


  • Текст добавлен: 28 октября 2013, 18:21


Автор книги: Герберт Розендорфер


Жанр: Современная проза


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц) [доступный отрывок для чтения: 1 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Герберт Розендорфер
Чудо в «Белом отеле»

I

Гостем «Гранд-отеля Кародамски» я был один-единственный раз. А вот остановлюсь ли я там еще когда-нибудь – вопрос спорный. Холл был ярко освещен, но совершенно пуст. В швейцарской никого. Я поставил свой чемодан на пол и подождал несколько минут. Портье не появился. В холле было тихо, лишь где-то внизу (или наверху?) слышались приглушенные шаги и стук столовых приборов. Спустя упомянутые несколько минут я потерял терпение и нажал на кнопку звонка, вмонтированного в деревянную полированную панельку. Его звук был таким приглушенным, будто колокольчик изнутри обили бархатом. Я надавил на кнопку посильнее. Звук не стал громче, никто не появился, что меня нисколько не удивило.

Я закричал «Эй!», сначала вполголоса, потом изо всех сил. Продолжая кричать, я схватил рукой незакрепленный – как оказалось – звонок вместе с деревянной подставкой и ударил им по стойке. Никто не появился. Я отправился на поиски, взяв с собой чемодан, хотя он был очень тяжелый: кто его знает, подумал я, можно ли оставить в таком странном отеле свой багаж без присмотра.

Я шел по коридорам, пытаясь определить, откуда слышался шорох шагов и стук столовых приборов, но это мне не удалось. Звуки постоянно отдалялись, будто дразня меня; они слышались то за моей спиной, то вроде бы из подвала.

Все двери в отеле были зелеными, лишь одна красной. Я отворил ее, не постучавшись. Такой отель не заслуживает изысканных манер, подумал я и оказался перед скульптурной группой, выполненной в натуральную величину. Нет: это были восковые фигуры. Еще раз нет: живые люди. Три дамы и один господин. Большие, невидимые глазу муравьи (или жуки, а может быть, маленькие паучки?) ползали вокруг, и их шуршание и потрескивание, или как это еще назвать, и были единственными звуками, раздававшимися в этой комнате.

Но не было здесь никаких невидимых глазу муравьев и жуков, никаких птичек – это было потрескивание и шуршание черных шелковых платьев дам.

Платья потрескивали и шуршали, хотя дамы не двигались: не было ли это непроизвольное постоянное потрескивание и шуршание шелка вызвано вращением Земли?

Комната представляла собой богато украшенный зал. О вкусе, конечно, можно было бы и поспорить. Когда красная дверь захлопнулась за моей спиной, и без того еле слышный шум шагов и звяканье столовых приборов совершенно исчезли.

Обнаженные кариатиды казались единственными живыми существами в зале. Даже мопс у ног одной из дам выглядел, как чучело. (Что было очень приятно – я предпочитаю чучела собак живым собакам.) Но тут одна из дам – сидящая слева, если смотреть с моей стороны, – подняла левую руку и сказала… тут я должен вставить: все глядели на меня, если не сказать – вперились в меня – застывшими, широко открытыми глазами, причем за все это время ресницы ни разу не вздрогнули. В этих глазах отражалось недоумение (или страх?)…

…итак, левая дама сказала:

– Господин Герриет Кародамски, владелец отеля, намерен сделать вам сообщение.

– Считается, – сказал господин Кародамски и положил свою правую руку перед собой на стол, мягко, если можно так выразиться, сжав ее в кулак, – что Господь сотворил людей по Своему образу и подобию. Что, к сожалению, не позволяет сделать положительных выводов о Его собственном характере.

II

Я молюсь, но кому? Как я ни вглядываюсь в черную книгу, уже все глаза сломала, мне все равно не удается узнать, кому я должна молиться. Кукле с кукольным ребенком там на шкафу? Из черной книги я этого понять не могу. Правда: я не умею читать. Возможно, все дело в этом. Если бы я умела читать! Я должна выучиться чтению, но уже слишком поздно. Я замечаю, что уже слишком поздно.

Я молюсь. Я молюсь всякий раз, как только предоставляется возможность, однако повторяю всего лишь слова. «Я молюсь, я молюсь», другой молитвы я не выучила. Как только хозяева уходят из дома, я начинаю молиться. Я молюсь вместо того, чтобы заниматься своими обязанностями – стирать, убираться, чистить, гладить, подметать… и когда хозяева возвращаются, естественно, ничего не убрано, везде грязь и белье не выглажено. Но как мне объяснить моим хозяевам, что я должна молиться?

Хотя ничего не помогает. Я проклята без моей на то вины. Знаете, кем был мой отец? Мы жили в хижине на болоте. Черная мокрая земля неустанно лезла в дом и заполняла собой все. Все всегда было покрыто слоем грязи, потому что мой отец жил добычей торфа. Он был самый торфянистый, самый черный из всех, прямо-таки мавр, нет, не мавр, а торфяной человек, причем никто не знал его истинного обличья. Возможно, у него и не было никакого обличья. Возможно, он бы исчез, если бы вымылся. Из осторожности он никогда не мылся. И моя мать не мылась. «Не имеет смысла», – так она говорила.

Каким же образом при таких обстоятельствах я могла бы выучиться читать, к тому же, если… я не знаю, могу ли я рассказать об этом. Я проклята без моей на то вины. В школу ходить я не имела права, потому что за мной потянулась бы болотная грязь вплоть до школьного здания. Я повторяю еще раз: я проклята без моей на то вины. Возможно, спасение находится в черной книге, но я не могу ее прочитать. Мне поздно учиться читать, как вы видите. Без моей на то вины… Но кто же захочет навечно и без всякой надежды оставаться в болоте? Моей матери пришла в голову мысль добывать золото из единственного, что росло вокруг дома – из тыкв. Не удалось. Потому что…

Рассказать об этом? Расскажу. Мне было в ту пору два года. Вот тогда-то она и продала мою душу. Ему. Вы уже все поняли. Не свою душу и не душу моего отца, нет, она продала мою душу. Она обязательно выкупит ее, всегда говорила она мне, когда я стала старше, правда, не сегодня, но скоро. И так всегда: скоро, скоро, как только удастся из тыкв добыть золото. Не удалось ни разу. Он, конечно, обманул мою мать, она скончалась, не успев выкупить мою душу. Мой отец с горя напился и утонул в болоте.

Я боюсь. Кому я должна молиться? Кто обладает властью забрать у меня мой страх? Это ужасно. Я уже заглядываю в бездну. Черное – ветер – много зубов – я бо…

III

Я догадываюсь, что это сон, тем не менее боюсь пробуждения. Холодно, но жарко. Сквозь жару тянутся клубы, обломки, глыбы холода. Нет, наоборот. Это глыбы, обломки, клубы, слизистые массы жары тянутся через холод. Собственно, это не жара, это что-то похожее на влажный спертый воздух инкубатора. Не будь она невидимой, она была бы красновато-коричневой.

Я должен начать сначала. Дело происходит в Брабанте. Мне всегда хотелось хотя бы раз в жизни побывать в Брабанте. Из рассказов дальних родственников я знал, что в Брабанте красиво, даже очень красиво. Кто-то из означенных родственников договорился до того, что в мире якобы нет ничего красивее Брабанта. Что многовековое богатство тамошних городов нашло свое выражение в их сверкающей золотом опрятности. Что там есть соборы из жженого кирпича, в изобилии украшенные ажурной каменной резьбой, пилястрами и гирляндами из камня. Хотя их чересчур много, но выполнены они с большим вкусом. Что там величественно поднимаются к лазурному небу башни с золотыми крышами. Что пройдя через кривые переулки, незаметно пересечешь спокойно текущие каналы. Их мосты украшены изящными статуями как христианских святых, так и языческих богов и богинь с их вольной наготой. Это и есть Брабант.

Беспечный и великолепный, покоящийся в своей собственной асимметрии главный собор города… Я забыл название этого города, один из дальних родственников сказал мне его, но неотчетливо, у него во рту оставалось всего несколько зубов… этот собор, собор без стен, но со всеми колоннами и опорами, собор, через который просвечивало солнце, был якобы столь красив, что посетители (даже искушенные историки искусств), стоя перед ним, регулярно разражались рыданиями.

Стоит ли удивляться, что с ранней юности моим самым жгучим желанием было посетить Брабант.

Господин Димульд сказал мне – мы познакомились с ним в поезде; что его зовут Димульд, он сообщил мне только тогда, когда мы выходили из вагона – мне предстояла пересадка в Брабант, ему – в Амстердам, он работал там главным портье в «Гранд-отеле Кародамски» – так вот, господин Димульд сказал мне в поезде:

– Положение дел в Брабанте существенным образом изменилось.

– Но соборы остались на прежнем месте?

– Как знать, – сказал он. – Тем более что в последнее время всплыли некие книги, в которых написаны ужасающие вещи. Времени рассказывать о них почти не осталось, – сказал он. – Вон там уже стоит мой поезд на Амстердам. Но ют тут, – он дал мне визитную карточку, на которой быстро нацарапал несколько слов на незнакомом мне языке, – адрес одного книготорговца, который продаст вам одну из таких книг, если вы покажете ему эту визитку.


Как уже говорилось, я много слышал о Брабанте, однако мне явно забыли рассказать о тамошней погоде. Покуда я там пребывал, все метеорологические проявления природы старательно забавлялись с тремя цветами: черным, сернисто-желтым и иногда вкрапливающимся между ними свинцово-серым. Вздымающиеся столь высоко вверх и столь восхваляемые всеми города с их знаменитыми соборами при таком освещении казались просто скопищем гигантских надгробий.

Я буквально испытывал страх перед ветром, который гонялся за всеми, как гигантский колючий кусачий зверь, даже в лавке книготорговца, чью визитную карточку дал мне господин Димульд. Продавец книг держался весьма недружелюбно. У меня было такое чувство, что он не испытывал никакой радости от моего прихода, и перспектива возможной продажи какой-либо книги его отнюдь не воодушевляла.

Тем не менее книгу я купил. Она называлась «Der Dermiurg». Потом в одном холодном, продуваемом сквозняками кафе я прочитал текст на суперобложке. Из него явствовало, что автор исходил из до сих пор не подвергаемого сомнениям утверждения, что Бог создал человека по Своему образу и подобию. Принимая во внимание, что именно послужило человеку и в особенности его характеру в качестве образца, о характере самого Бога, согласно теории автора, можно предположить лишь самое плохое. По всей видимости, он, клацая зубами, только того и ждет, что мы будем затянуты в воронку смерти.

Ужасно. Я раскаивался, что купил эту книгу. В тексте на супере еще говорилось, что автор в конце концов все же предлагает решение этой загадки, но саму книгу я читать не буду.

Двери хлопают. В Брабанте постоянные сквозняки.

IV

Более толстая и, похоже, более добродушная из них двоих звалась Мелани Квадфассель и была тугой на ухо. Тощую звали баронесса Роза фон Антенгрюн по прозвищу Глазастик. Она тоже была тугоухой, но не признавалась в этом. Доводились ли они родственницами друг другу, и если да, то каким образом – установить уже не представляется возможным. Вероятнее всего, что Квадфассель несколько десятилетий назад поступила на службу к баронессе в качестве собеседницы и чтицы (тогда такие были) и что служебные отношения с течением времени изменились до неузнаваемости, в результате чего обе старухи стали казаться сводными сестрами или по крайней мере кузинами.

Они занимались философией. Что означает: они читали, или вернее, Квадфассель читала, а Антенгрюн по прозвищу Глазастик слушала. Если прочитать все философские труды, полагала фон Антенгрюн по прозвищу Глазастик, можно познать сущность мира и смысл жизни. Итак, они читали. (Денег было достаточно. Дедушка баронессы продал городу участок земли под строительство главного вокзала за пожизненную пенсию для своих детей и детей своих детей.)

Вначале они читали в хронологической последовательности: от досократиков до Андре Глюксмана; затем поделили философов географически: греки, индусы, французы и т. д.; потом стали читать по алфавиту: от Аристотеля до Ясперса – здесь отношения между обеими дамами уже настолько укрепились и потеряли четкость, что о чтице и слушательнице не могла и речь идти. Они стали читать независимо друг от друга, правда, сидя рядышком, одна из них (баронесса) читала с начала алфавита, а Квадфассель с конца. Прочитав книгу, они делились друг с другом ее квинтэссенцией.

Но смысл жизни и мироздания им так и не открылся. Обе дамы предприняли еще одну попытку: они стали читать по цвету. Сначала это были книги в голубых переплетах, потом в красных, потом в желтых…


Было теплое, не слишком жаркое летнее послеполуденное время. Обе старухи сидели в саду и, сбросив тапочки, поигрывали пальцами своих старушечьих ног (Квадфассель – толстыми, похожими на личинок майского жука, фон Антенгрюн по прозвищу Глазастик – костисто-кривыми). В мозгах старух скопилось так много философского мусора, что образовалась некая аура, которая по неизвестным причинам воспламенилась, так что дом баронессы и некоторые из близлежащих домов взлетели на воздух.

Некоторое время в золотистом облаке парил унитаз, похожий на привидение.

V

– И ровно через сорок четыре года я нашел «Белый Отель».

Он называется «Белый Отель» и действительно белый. Конечно, не следует думать, будто я все прошедшие сорок четыре года своей жизни потратил на поиски того самого белого отеля, называвшегося «Белый Отель» (на что бы я в таком случае жил? Разве существует такое место или такое учреждение, где в течение сорока четырех лет предоставляли бы кому-нибудь стипендию для поисков белого отеля?

Подобного места или учреждения на свете нет), но я… не хочу преувеличивать, я, разумеется, размышлял о «Белом Отеле» не каждый день, однако не проходила и пара дней, как я снова начинал думать о нем.

Природу не изнасилуешь: и деревья, и трава, и кусты в парке были, конечно, зеленые; но ведь существуют и только белые цветы; вода в пруду голубая, или серая, или зелено-голубая, смотря по тому, какое в этот момент время дня, но легкие деревянные мосты над ней – белые, и лодки, в которых гостей, если они пожелают, могут прокатить одетые в белое гномы, – тоже белые. Говорили, что раньше даже уголь, прежде чем его разжечь, помощники истопников окрашивали в белый цвет. Что все, начиная с посуды и кончая ковриками, начиная с постельного белья и скатертей и кончая занавесками, а также телефоны, мебель и одежда персонала – все было, само собой разумеется, белым.

Правда, прочитать меню, напечатанное белым по белому, представляло определенную сложность. Указывать гостям отеля, какую одежду они имели или не имели право носить, конечно, не годилось, но упоение белым цветом в «Белом Отеле» было столь довлеющим, что едва ли кто из гостей отважился бы появиться не в белом; крайне редко кто-нибудь – в шутку ли, или по небрежности, или в связи с ложно понятым стремлением к оригинальности – надевал к белому костюму пестрый галстук. Его чуть ли не начинали избегать, доводили чуть ли не до слез и показывали на него пальцами.

Известно, что ничто так не хрупко, как совершенство. Это знают и рогатые церберы. Они переливаются всеми красками, как хамелеоны, но больше всего любят коричневый цвет. В последнее время, с тех пор как отель возглавил новый хозяин, которому дело явно не по плечу, церберы появляются в виде своего рода радуги из адски отвратительных оттенков коричневого. Особенно в вечерние сумерки случается такое, что невозможно и представить.

Именно такими вечерними сумерками я и намеревался насладиться в день своего прибытия: тем самым часом, когда белизна белых роз или белизна хризантем особенно ярко проступает из зелени листьев – хотя меня заранее предупредили: церберы намереваются накрыть собой весь отель и задушить белизну…

И в самом деле: они появились над озером. Коричневое было уже не просто коричневым, оно было одновременно и серым, и сернисто-желтым, цвета помоев, цвета кровяной колбасы, невыносимо отвратительным.

Но случаются чудеса, даже в моем присутствии. Церберы начали таять и уменьшаться в размерах и так разозлились, что у них вытекли глаза…

…и приплыло в белом, соединяющем в себе белизну всех белых миров, белое чудо, и как всякое чудо, оно не поддавалось описанию…

VI

…а затем я расскажу вам, как разорился Кародамски, владелец отеля.

Во Франции существовал древний дворянский род владельцев Клермон-ан-Бовэзи, из которого происходил несчастный сэр Ги де Кларюс Монс по прозвищу «Jui qui non dormit», то есть «Гвидо, который никогда не спит». Он умер в 1119 году в тюрьме Руана. Почему он оказался в заключении? Потому что не спал? Или он не спал потому, что его – невиновного – заключили в тюрьму? Прямых потомков у него не было, но его племянники и племянницы и все последующие поколения вплоть до графини Алипс де Вёрон, о которой речь впереди, все они частенько лишались сна, когда пытались докопаться до сути дела – почему сэр Ги, «который никогда не спит», попал в заключение.

Чем больше время отдаляло эти события, тем тусклее становились воспоминания (и выцветали документы), и тем сложнее, что и понятно, становилась разгадка тайны и тем чаще далекие потомки ворочались без сна в постелях комнат своего украшенного башнями замка, который, что примечательно, тоже назывался «Sanssommeil».[i]  [i] Буквально: «Без сна» (фр.). – Здесь и далее примеч. пер.


[Закрыть]

После того как все владельцы поместья, впоследствии графы де Клермон-ан-Бовэзи, вымерли, графство перешло под владычество Франции, но сам замок через графиню Мао был унаследован владельцами Ньерзона, а после того, как и те вымерли, перешел к графам де Вёрон, чьим последним отпрыском и была уже упомянутая Алипс де Вёрон, такая же ужасная, как горгульи на водосточных желобах крыш и башен ее замка, если не еще ужаснее.

Она не отказывала себе в удовольствии ежегодно на три-четыре недели приезжать в Амстердам и пугать своим видом гостей «Гранд-отеля Кародамски». Один из постояльцев написал однажды в книге отзывов (а может быть, и в книге жалоб), что старая графиня выглядит, как высохший монсеньор, направляющийся на карнавал, переодевшись одноглазым филином. Но господин владелец отеля Кародамски, жена которого находилась с де Вёронами в отдаленном родстве, не мог не принимать у себя графиню тогда, когда ей захочется, несмотря на то что она всегда торговалась из-за цены.

Когда замок был выставлен на аукцион, графиня попросила владельца отеля Кародамски об одном одолжении.

– Чтобы получить наибольшую цену, – сказала графиня, – я буду ее искусственно повышать. В конце концов, ведь это жемчужина архитектуры, многобашенное свидетельство из покрытого лиловатой дымкой прошлого старой Франции. Окаменевшая иллюстрация из «Trés riches Heures».[ii]  [ii] «Часослов» герцога Беррийского (1340–1416).


[Закрыть]
Один американский продовольственный концерн, который, собственно, хотел купить «Neuschwannstein»,[iii]  [iii] Замок Людвига II Баварского.


[Закрыть]
заинтересовался «Sanssommeil». Пойдите туда, – сказала графиня господину Кародамски, – и поучаствуйте в торгах. Все время поднимайте цену. Я знаю, что американские торговцы фасолью непременно купят его. Торгуйтесь, пока я не подам вам знак.

Но случилось то, что и должно было случиться. Графиня подала знак слишком поздно. Предложение Кародамски оказалось последним, американцы отступились, замок достался Кародамски.

После того как он продал все, что у него было (частично ниже стоимости, потому что это нужно было проделать как можно скорее) – отель, свой собственный дом, обстановку, коллекцию персидских ковров, ручные часы, а под конец и золотисто-оранжевую канарейку вместе с клеткой, – он смог набрать лишь половину аукционной цены, которую сам же и повышал из-за своего простодушия.

– В таком случае он получит только половину замка, – проскрипела графиня де Вёрон.

Когда Кародамски в своем дряхлом автомобиле (на который покупателя не нашлось), подняв гигантское облако пыли, въехал на вершину холма, перед ним предстала, будто разрезанная ножом, бесстыдно демонстрирующая свои прогнившие внутренности именно половина замка.

Последний раз Кародамски видели сидящим на крыше одной из нижних башен – вероятно, с этого момента он тоже начал страдать бессонницей – и оплакивающим свою судьбу. Кародамски qui non dormit.

VII

Уже во времена своей юности Хильдигрим выглядел, как старая женщина. Позднее он стал выглядеть, как старая женщина, которая выглядит, как старый мужчина. (Это цитата. Так Гуго фон Гофмансталь обрисовал Стефана Георге.) При крещении ему дали имя Хайнц; имя Хильдигрим он получил в монашестве. Вскоре он стал аббатом, даже эрцаббатом. С ним рано случился апоплексический удар, и он приобрел славу святого. Левый глаз Хильдигрима был почти полностью прикрыт веком, оставалась лишь узкая щелка. Невнятно бормотать он начал еще до удара. Его родители любили говорить: «У нас две дочери. Одна замужем в Вюрцбурге, вторая – эрцаббат в Поликарповой обители».

Хильдигрим был аскетом старой школы. Он не ел ни мяса, ни даже рыбы, другие продукты употреблял только в испорченном виде. Когда он однажды позволил себе намазать масло на хлеб (конечно же, на черный), масло это, естественно, было прогорклым. Он любил есть дикий мед и сушеных акрид, которых, однако, было трудно раздобыть. Но когда в один прекрасный день сушеные акриды появились в меню фешенебельных ресторанов в качестве деликатеса, Хильдигрим с этого момента вынужден был отказаться от насекомых.

Спал он только стоя, точнее: пытался спать стоя. Это было очень трудно. Он все время падал оземь. Потом он попытался проделывать это, позволив себе допустимое (по его мнению) облегчение и прислонившись к столбу. Но и тут он сразу же, едва заснув, начинал падать. Когда он прислонялся к стене, то уже не падал, а соскальзывал на землю. Тогда он распорядился – и это была прекрасная идея! – чтобы два послушника держали его стоймя, пока он спит. Это было одновременно и аскетическим упражнением для послушников, поскольку они сами ни в коем случае не имели права заснуть или упасть. Вследствие аскезы своих послушников Хильдигрим заслужил еще большую славу святого.

Как только ему исполнилось семьдесят лет, Хильдигрим стал исповедовать исихазм. Исихазм это вот что такое: его изобрел св. Симеон Новый Богослов или, точнее, он развил его из учения (не святого) Исаака Ниневийского, обобщившего, в свою очередь, учения энкратитов, которые раскололись на апотактитов, гидропарастатов, аквавиров и саккофоров.

Апотактиты, что значит «воздерживающиеся», воздерживались почти от всего, ничего не ели и лишь жевали кожу. Они полагали, что достигнут цели своей аскезы, когда станут совершенно прозрачными. Аквавиры и гидропарастаты даже при совершении евхаристии употребляли вместо вина воду, а саккофоры (то есть «носящие мешки») боязливо избегали любого проявления восхищения или, не дай бог, почитания со стороны других (менее) благочестивых, в связи с чем постоянно носили мешки с дерьмом и навозом, чтобы вызвать к себе отвращение, в котором они видели высшее проявление своей аскезы. И самое главное: исихасты задерживали у себя дыхание. Это чрезвычайно трудно и, как очень быстро установили первые исихасты (в IV столетии), на длительное время вообще невозможно. Но постепенно им удалось задерживать дыхание на все более и более продолжительные отрезки времени. Они по очереди затыкали друг другу рты (вот почему их называли также церулофациями, то есть «синеликими»). При этом они пытались как можно большее число раз прохрипеть так называемую Иисусову молитву, пустую фразу из семи слов.

Исихасту Аспоросу из Саламантии в 416 году удалось, задерживая дыхание, прочитать Иисусову молитву более трехсот раз. Последняя осталась незаконченной – он отправился на тот свет.

Итак, эрцаббат Хильдигрим задумал возродить исихазм. Как уже говорилось, это такое дело, которое связано с аскезой. Церковь, а именно консистория, курия, папа и епископы смотрели на это косо. Почему? Потому что у них самих была совесть не чиста? Потому что они сами придерживались того мнения, что Отец Небесный сотворил паштет из гусиной печенки и шампанское вовсе не для язычников? Как говорил св. Альфонс Ликворийский? «И нашпигованный заяц – чадо Божие». Еще св. Амвросий установил, что ни в Евангелии от Матфея (22,19), ни в аналогичных местах Евангелий от Марка (12,15) и от Луки (20,24) не говорится, что тот динарий, который фарисеи дали Иисусу, он вернул им обратно, а не оставил себе.

Этому чрезвычайно важному для церкви выводу св. Амвросий обязан своим возвышением в ранг учителя Церкви.

И у настоятеля монастыря Хильдигримова идея возрождения исихазма вызвала лишь, мягко говоря, весьма уклончивую реакцию, но Хильдигрим пользовался столь мощной репутацией святого, что церковь не решилась отказать ему официально, тем более что у нее и без того был хлопот полон рот – ей приходилось изо всех сил противостоять вольнодумству, нецеломудрию, безнравственности, выходу из церкви и предупреждению беременности. Поэтому определенным кругам курии то почитание, которым был окружен эрцаббат Хильдигрим, было только на руку. Уже образовались братства (а при них – сестринчества), уже зазвучали первые гимны, сложенные в честь Хильдигрима, а когда его фотографировали, то фотографы поспешали при проявке снимков изобразить вокруг его головы светловатый нимб.

Сам Хильдигрим нисколько не сомневался в своей святости. Еще в молодые годы он завел книгу своих грехов; точнее, он завел книгу, в которой намеревался фиксировать свои грехи, чтобы потом, после исповеди вычеркивать их красными чернилами.

После того как он – это произошло 19 июня, в день его именин – задержал дыхание на целых двенадцать минут (по одной на каждого из апостолов), он взял свою книгу грехов и встал перед зеркалом. Это было в самом прямом смысле слова чудесное зеркало: по форме оно приблизительно напоминало очертания верхней части человеческого тела. Когда Хильдигрим, эрцаббат, смотрел в зеркало, оттуда на него смотрело – серьезно и спокойно – его юношеское лицо, лицо Хайнца, как его когда-то звали. Сегодня, как и всегда в этот день, старый Хильдигрим показал молодому Хайнцу свою книгу грехов. Она, как и с самого начала, была пуста. Но на сей раз из облака показалась рука и простерла над отражением в зеркале венок добродетели.

«А почему же не надо мной? – пробормотал эрцаббат, но тут же успокоил сам себя ответом: – Это пока что, пока что…»

А потом он совершил ошибку, рассказав о случившемся обоим послушникам, поддерживавшим его стоймя во время сна. Один из них, некий Руди из Штайгрифа, разболтал про этот случай всем подряд. Общину почитателей Хильдигрима охватило небывалое возбуждение. Явление венка добродетели было истолковано как знак скорой кончины эрцаббата; стали опасаться его телесного вознесения, в результате которого на земле не осталось бы никаких святых мощей, или же, если свершится лишь вознесение души, а не тела, церковные власти сразу же наложат на все мощи в совокупности секвестр или по крайней мере стащат их самые ценные части…

Прихожане посовещались и пришли к заключению, что есть только один способ сохранить будущие драгоценные останки и тем самым ожидаемую от них чудотворную силу: святого своевременно убить, кости выварить, безотлагательно оправить их в золото и выставить для поклонения, пока не набежали гиены из Рима.

Так оно и случилось.

Святой эрцаббат Хильдигрим, ora pro nobis.[iv]  [iv] молись о нас (лат.).


[Закрыть]

Внимание! Это не конец книги.

Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!

Страницы книги >> 1
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


Популярные книги за неделю


Рекомендации