Текст книги "В гостях у зяблика. Рассказ-фантазия"

В гостях у зяблика
Рассказ-фантазия
А. Томпио

© А. Томпио, 2017

ISBN 978-5-4485-2644-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Возле чёрного хода магазина «Продукты» на скамейке без спинки сидит интеллигентного вида господин. Серый плащ расстёгнут, полы серыми волнами лежат на засиженных досках. Бордовый джемпер тонкой вязки, белая рубашка выглядывает из клиновидного выреза, галстука нет, из одежды торчит складчатая тонкая шея, насильственно выбритое лицо. Голову человек обхватил ладонями, упёрся локтями в худые колени. На ноги в светло-серых брюках и пестрых шёлковых носках насажены пристойные ботинки.

Это Николай Васильевич Пилатов. Профессор академии государственной службы при ком-то там, не важно при ком, он и сам забывает при ком, фантом вместо человека, сакральный образ вместо чиновника. Он заведует кафедрой основ государственной службы. Кафедру он создавал сам, больше двадцати лет назад. Первые четыре семестра студенты слушают его авторский курс «Этика государственной службы», он считает этот предмет самым важным. «Всё остальное – часто говорит он студентам, – вы легко получите в первый же месяц стажировки, но без этики вы станете плохим, вредным элементом системы, потому что власть разрушительна для личности, а этика – защитный слой, который укрывает вас от радиации власти, это – во-первых, и направляет ваши действия в отношении других людей и общества в верном направлении, это – во-вторых. Если станете чиновниками аморальными, сделаете систему ещё вреднее, если сохраните этический стержень, внесёте свой вклад в её гуманизацию и разворот к человеку».

Домой ему идти не хочется, там горько обиженная жена, конечно не желает его видеть. Он ничего не может ей предложить, она уже ничего от него и не ждёт. Больше нет между ними былой лёгкости и радости, позабыт их общий словарь понятных только им слов и выражений. Семейная жизнь, любовью затмившая закат империи, теперь затухала и меркла сама. Видеть это увядание, осязать, как полнотелая живая семья выдохлась и истончилась, было для Пилатова мучительно. Задуманное им дело только усложняло и без того их нестройною семейную историю, так что он предпочитал пересиживать вечера вне дома, размышлять и примериваться к делу во время длительных моционов по окрестностям, домой приходил только ночевать и бриться.

Желтые фонари одновременно зажглись по всему двору и сделали его похожим на сцену мюзикла, вот-вот заиграет музыка, актёр пустится в пляс между машин и запоёт спрятанный за трансформаторной будкой хор. Спальный район затихает, теплый августовский вечер буднего дня еще пошумел немного и весь перетёк в окна спальных кварталов и зажёгся там желто-белыми потолками. Всю энергию города вобрали в себя многоэтажные дома, на кухнях чуть слышно загудела другая, домашняя, интимная жизнь, уступившая ей место рабочая публичная, задремала брошенными бумагами в учреждениях, и пустота стеклянных офисов покрылась тенью. Эта метаморфоза всегда немного удивляла и восхищала профессора, люди перевоплощались два раза в день, полностью переключая своё внимание и сознание с эго на альтер-эго и обратно, меняли суждения исходя из пригодности их для текущего вида жизни. Он делал это с трудом.

Пилатов сунул в карман плаща опустевшую фляжку, потом одумался и переложил в портфель, растёр руками лицо и снова вернулся к размышлению о деле. Уже и письма были написаны, разложены в конверты с громкими точными адресатами – во все главные газеты, во все главные ведомства. Время, место, обстоятельства дела – всё сходится, не хватает только репетиции – самого трудного. Это важно, отрепетировать критический, ключевой момент, проверить свои старые рефлексы, побороть естественную преграду перед чертой, снова перейти её сейчас, чтобы не дрогнуть потом. Времени на поиски совсем нет. Неожиданно он очнулся от размышлений, понял, что смотрит, не мигая, на бело-голубой камешек, как айсберг торчащий из асфальта и вокруг этого камешка только что крутилось в причудливом танце его дело во всех деталях и образах.

Профессор поглядел на молодого человека лет тридцати, входящего в подъезд, тот учтиво поздоровался и замер. В лёгкой тряпичной куртке, в светлых брюках нормальной длинны и широты, с обыкновенной причёской, безо всяких игрушечных усиков и бородок, высокий, подтянутый. Молодой человек застыл на ступеньке и без улыбки, взглядом равного смотрел на пожилого профессора. «Добрый вечер» – почти прошипел профессор, выдавил из себя звуки, стараясь к концу смягчить интонацию, голос расстроился от долгого молчания. Приветливый незнакомец едва заметно кивнул, сдержанно мягко улыбнулся, отворил дверь и шагнул уже было внутрь, когда Пилатов вдруг спохватился.

– Постойте – просипел он – постойте, молодой человек. У меня к вам один вопрос, – наконец голос вернулся в привычный размеренный тон и тембр, – Зачем вы сделали паузу после приветствия?

– Я дал вам время поздороваться в ответ, – он закрыл дверь подъезда и повернулся к Пилатову, – Не правда ли, это странно, поздороваться и принимать ответ затылком, – голос молодого человека оказался очень объёмным, ровным, без петухов и басовитых ям.

– Это прекрасно, молодой человек. Спасибо, вы мне приподняли настроение, – Пилатов закивал и немного перетянуто улыбнулся.

– Не за что. Позвольте и мне вас кое-о-чем спросить.

– Конечно, пожалуйста.

– Вы тут почти каждый вечер, всё лето. Я часто вижу вас сидящим здесь, или гуляющим в сквере, вы всегда в одиночестве, всегда в глубокой задумчивости. У меня есть подозрение, и мне бы хотелось его проверить. Ответьте, пожалуйста, вы пишите роман, обдумываете пьесу, сочиняете музыку, что-то в таком роде?

– Нет, я не писатель и не композитор. Но, скажем так, я обдумываю создание одного шедевра, не могу делать это дома из-за временных неурядиц, – профессор немного удивился бесцеремонности молодого человека.

– Извините, если мой вопрос показался нескромным, я скоро уезжаю в командировку, в Африку, последние дни дома. Всё теперь выглядит по-другому, во всём проступили интересные детали, у всего как будто возросла ценность. Так вот, я наблюдал за вами и видел какую-то большую внутреннюю работу, что-то масштабное или глубокое. Я не прошу вас об этом рассказать, просто мне кажется, что вы интересный собеседник, и с вами можно поговорить о сложных вещах. Мне хочется последние дни как можно больше говорить на родном языке. Два года рядом со мной не будет ни одной одноязычной души.

– Ну что ж, давайте поговорим, – он был рад что все складывается, само собой, – меня зовут Николай Васильевич.

– Меня зовут Юра.

– Как вы, Юра, отнесётесь к тому, чтобы разговор сочетался с напитком?

– Всецело за, если это не газировка, – приветливо заулыбался Юра.

Юра показался Пилатову человеком из прошлого, редко встретишь своего подлинного современника. Николая Васильевича иногда мутило от нынешних студентов, хотя он уважал и ценил эту разномастную умную шпану, что училась у него на курсе. На занятиях они проявляли себя настоящими, с головой и сердцем, но их манера одеваться, вести себя и говорить между собой приводила Пилатова в кислое уныние, особенно удручали юные джентльмены. Все эти красивости в одежде, выкрутасы на голове, подстреленные штаны, обтянутые тонкие ножки, даже зимой голые бледные лодыжки, всё это он тихо презирал как очередную победу формы над содержанием. Всего этого не было в Юре, хоть он явно и не был студентом, но был очень молодой и свежий, на таких молодых людей смотришь с оптимизмом. Больше всего Пилатову приглянулся этот чуть заметный вызов с приветствием. Блестящий способ продавить свои правила, это чрезвычайно редко встречается, обыкновенно люди общаются мимоходом, по инерции, не заботясь о точности самого общения, это не то чтобы не вежливо, но обесценивает и обезличивает контакт. Юра настоял на том, как ему казалось правильно раскланяться с незнакомцем. Пилатов удивился, что они, будучи соседями никогда не встречались, а Юра напротив, удивился тому, что они уже встречались несколько раз, даже обменивались репликами, а Николай Васильевич, по всей видимости, этого не помнил.

***

Стечением обстоятельств можно объяснить многое, но такое объяснение Пилатова не устраивало, даже раздражало. «У всего есть причина» – часто говорил он себе, когда в своих умозрительных блужданиях оказывался в очередном логическом тупике. Никакой причины он не искал, и в этот раз просто принял, что случайное решение срезать через кладбище привело его в итоге на это же самое кладбище спустя несколько месяцев совсем уже в другом качестве.

В молодости и в годы ранней зрелости, когда служба требовала от него всего напряжения воли, полной концентрации интеллекта и полного пренебрежения к человеческому в себе, прогулки по кладбищенским аллеям успокаивали и смиряли его. Глядя в лица неживых на памятниках, он представлял себе их жизни. Вот это приятная пара, рано умерли, в один день, вот это была старая грымза, которая поедом ела и мужа, и детей, и соседей по коммуналке. Вот алкоголик, вот академик, вот обыкновенный веселый дядька, герой войны, вот спортсмен, вот пухлая завмаг, вон там дети. Новые знакомые быстро рассказывали ему свою историю, провожали его взглядом и затихали вдали как мираж, тонули в тени деревьев, царящих среди могил. Деревья на кладбище, настоящие хозяева жизни, шумят кронами, крепко держатся корнями умерших. Людские суеверия его сперва смешили, а потом расстраивали и сердили, страшные рассказы о покойниках и тому подобная дремучесть, мракобесие и глупость всегда угнетали его и как будто откусывали кусок от смысла его жизни, который он видел в улучшении мира, в просвещении, в победе разума над страхом, и всеобщее помешательство на бессмысленных ритуалах раздражало его до крайности. Он был очень далёк от человека. Служба позволяла, до поры. Рассматривая могильные портреты героев, ученых, знаменитостей и простых горожан, пока все эти проживатели выдуманных судеб сухими трупами лежали в гробах, он напоминал себе о бренности бытия, об эфемерности всего того, что кажется ему важным и существенным на выбранном пути. Подбирая полы нового гедеэровского серого плаща, он перешагивал через канавы, гулял между памятниками, и раздумывал о подлинном значении своей службы, которое скрывалось за предписаниями и секретными заданиями. Размышления приводили его в разные точки, и всякий раз он проверял свой вывод на особенной шкале, благородна ли цель? Отвечает ли самым высоким принципам, благо ли она несёт человеку? Если ответ был отрицательный, он начинал с начала.

***

– Возьмёмте коньяк? – предложил профессор и показал на продуктовый, недавно сменивший аптеку на радость всех пьющих соседей, которые и составили костяк постоянных покупателей, – люд попроще берёт пиво или водку в стаканах с крышкой, а местная алкогольная богема, как мы с вами – коньяк, тут меня не обманут, продадут хороший.

– Я вас угощу, мне это будет приятно.

– Не возражаю. Давайте вот этот, он выглядит достойно, – показал Пилатов на простую бутылку с неброской этикеткой.

– Можно еще пластиковые стаканчики? – спросил полную сонную продавщицу Юра.

– Нет, нет, не надо, – встрепенулся профессор – не терплю питья из пластика, мне становится невкусно. Вся романтика момента исчезает от того, какой отвратительно мягкий и слабый сосуд держишь в руке. У меня есть куда наливать, – Пилатов достал из тёртого и мятого портфеля металлический складной стаканчик с гравировкой «Экспедиция» на дне, – второй тоже имеется.

– Еще вот этот зефир, пожалуйста. Ну всё, мы готовы! – энергично сказал Юра.

– Пойдёмте в сквер, там есть скамейки и среди деревьев можно представить себя в любом месте, например, в усадьбе Репина, или в саду Живерни, там и поговорим о сложном, чтобы это ни значило, – от предвкушения нового поворота сюжета у Пилатова поднялось настроение.

– Нет, не получится, там всюду вода на первом месте, у Репина возле усадьбы река, у Моне – тёмный пруд. Без воды всё будет явной подделкой. Да и не хочется себя нигде представлять, только, может быть, прямо здесь, где когда-то разбился русский лётчик-испытатель. Я в детстве думал, что тут его могила. Здесь был аэродром, в начале прошлого века.

– Украинец, кстати, но да, считаем его русским без сомнений, – задумчиво и невпопад проговорил Пилатов, и после паузы продолжил, – Да-да, знаю, я даже застал как вывозили деревянные останки комендантского дома и авиационного ангара, и как в истоке Чёрной речки рабочие ловили форель. Когда тут начали строить вот эти белые корабли мы приезжали смотреть на свои растущие дома, здесь была такая глушь, за Северным заводом ничего не было – лес, поля и дорога в Коломяги. А вот тут, смотрите, на месте троллейбусного парка был огромный котлован, он заполнился водой из подземных ключей и летом в нём купались все соседи.

– Да, теперь тут твердыня цивилизации, близкая окарина мегаполиса. Давайте улизнём отсюда, представим, что мы сидим на скамейке не где, а когда. Вам хотелось бы пожить в начале ХХ века? Мне бы очень хотелось, посмотреть на утраченную страну – её культуру, быт, послушать язык, присмотреться к обычаям и нравам. Заглянуть людям в глаза, зная, что уже послезавтра все это будет раздавлено в кровавом месиве войны, революции, переворота. Ухватить последнее, живое, настоящее, что есть в (пра) родной культуре, не опошленной ещё озверелыми пролетариями. Хотелось бы погулять вечерком по набережной с продавщицей из табачной лавки на углу Большой Дворянской и Петроградской набережной, расспросить про её мечты, послушать её истории, узнать, что её волнует и тревожит, почуять проступающий сквозь духи запах девичьего пота.

– Нет, Юра, мне бы не хотелось. Во-первых, я такую же сегодня видел в очереди на кассу в супермаркете, который когда-то был универсамом с гротескной «У» на фасаде, девочка – всё как вы описали. Так же думает о розовом счастье, также тратится на одежду, косметику и аксессуары. В своём завтра она видит себя и любовь, там столько же глубины сколько и в своем сегодня. Потом тоже отдалённо пахло. Вам кажется, что многое переменилось за сто лет. Это ощущение новизны вам доступно потому, что вы не распознаёте холодок будущего, не поднимаетесь над историческим моментом, и с близкого расстояния не видите, что мы снова в том же повороте, что и сто лет назад, даже люди нынче – один к одному, что и тогда, и вы, конечно, не хорошо знаете прошлое, чтобы сравнить. Во-вторых, это какое-то странное хладнокровное извращение, не находите? Это как похлопывать по плечу пассажиров «Титаника», идущих на посадку, рассматривать их костюмы, балагурить и приглядываться, гадать, кто из них замёрзнет до смерти, кто утонет сразу, кого утащит в глубину в брюхе корабля, а кто счастливчик напишет потом об этом тонкий пронзительный memoire.

– Вы знаете, у меня какой-то бездушный интерес, как в кино сходить, они все уже умерли, как будто и не жили, все ужасы уже случилось, чего горевать. Впрочем, наверное, вы правы, есть в этом созерцании какая-то нечеловеческая отстранённость, может поколенческое что-то, может из-за компьютерных игр, где управляешь персонажами, убиваешь, строишь миры и цивилизации. Может мы жестокосерднее вашего поколения. Не знаю. Давайте вот здесь разместимся.

Пилатов и Юра уселись на скамейку с горбатой спинкой, вокруг тихо шелестели нестриженные невысокие осины, кусты сирени расступались в этой части сквера, отдалённой от тропинок и дорожек, образуя днём уединённый уголок для спящих в колясках малышей с мамашами, ночью – для более взыскательной пьющей публики. Вокруг дремлет беспокойный спальный район, они говорят тихо, словно боясь потревожить его заслуженный короткий покой. Так часто бывает в этом городе, люди встречаются не для того, чтобы стать друзьями, только чтобы побыть собеседниками. Город поощряет, оберегает их внутреннее одиночество, прервать которое с помощью близкого человека невозможно, только незнакомец даёт свободу потаённому голосу горожанина.

***

Заканчивался влажный весенний день, профессор Пилатов спешил домой, хотел успеть пока не пришла с работы Наташа, быстро поесть и запереться с книгой в кабинете. Он быстро шёл по главной аллее кладбища, свежие листья только вылупились из клейких почек, радостное предвкушение жизни разливалось в цветущих аллеях, и он плыл в этом облаке из запахов и теней. На знакомых Пилатов не смотрел, новых лиц стало много. Горько вспоминать ту трагедию и тот позор, блестящие темные надгробия подводников справа, сразу на торжественной поляне за голубой церковкой. Нашёл глазами капитана-лейтенанта, который учился в школе в его дворе. Красивый он был, смелый парень, в темноте полузатопленного отсека письмо жене написал. Нам всем, не только жене, конечно. Мысли куда-то улетели, над этим холодным морем, к плачущим жёнам, к стуку в переборках, к строчкам того письма, и вдруг, как всегда, если вспоминает он эту трагедию, восковая скользкая морда с ухмылочкой всплывает перед ним и на весь мир малодушно брякает – «она утонула». Всегдашние ненависть, презрение и злоба, как собаки из-за забора залаяли в душе. Он их привычно заткнул. Надо было спешить. Надо было успеть дочитать и выяснить, на что там «Зулейха открывает глаза» до следующей лекции, студенты ему «задали». Нет, он не распустил их, просто они держали друг друга в тонусе, так он думал.

На повороте главной аллеи Пилатов скользнул в бок, на тропинку с намерением срезать. Никогда так не ходил, но решил, что там должен быть проход, прямо к новенькому торговому центру, откусившему от кладбища пустой незатрупленный кусок. В нескольких метрах от аллеи, за плотным забором благородной живой хвои он увидел черный гранитный памятник за красивой кованной оградой, живые цветы. Он машинально бросил взгляд на имена и замер. Профессор даже зажмурился на секунду, нет, не почудилось, правда. Он стоял перед могилой родителей этого мерзкого подлеца. «Странное волнение» – отметил вслух Николай Васильевич. Даты? «Восхождения на трон не дождались» – продолжил он разговор с гладкой колонной – «зато и крови им пролитой тоже не застали, и всего позора и стыда с нами вы не разделили. Какими вы были, – думал Пилатов – родители мерзавца и узурпатора, ласковыми или безразличными? Так не своевременно, так неуместно он оказался у руля страны-страдалицы – на перепутье; так естественно он выбрал самый простой путь, единственный неверный, губительный. Каков ваш вклад в его дела? Какие черты вы пестовали в сыне? Не вы ли сделали его лживым и жестоким»?

Профессор представил, как вот тут, прямо след в след, на этом месте стоит его личный враг, презираемый им трус, предатель, держится за холодные прутья ограды. Представил, как в одиночестве он вспоминает здесь своих стариков, рассказывает им вслух о своей жизни, так по-человечески глупо, но душевно и просто. Пилатов подумал, что теперь у него с ним есть идентичная картина в памяти – вот эти салатовые шишки туи и голубоватые ягодки можжевельника, запах влажной коры, вот этот черный гранит, и во вдавленных золотых буквах следы утреннего дождя.

Пилатов стоял на этом месте уже минуту. В голову ему пришло одно дело, и теперь раскрывалось там, включало новые нейроны, укоренялось и росло. Самое стоящее, отважное, безрассудное, полностью созвучное с его внутренним устройством дело. Наступавшее уже вот-вот лето он предвкушал как восхитительный, волнующий, скорее всего последний раунд игры.

На дело он решился сразу, легко и без надрыва, без злобы или ненависти. Словно давно общеизвестно и общепринято, что это дело – благое, а тот, кто сделает его – совершит подвиг. Он не испугался этой мысли, напротив, приятно удивляется тому, какое удачное стечение обстоятельств – так удачно он решил срезать. Всю жизнь он как будто готовился к этому делу, и он принял его как своё, без раздумий, без геройства и уж точно без каких-либо намеков на конфликт с совестью. Также просто он когда-то выбрал службу, или вернее дал службе выбрать себя, так же он дал этому делу выбрать себя и сделал его делом жизни. Принять решение оказалось очень просто, он чувствовал возбуждение и радость, легкость от понятного и стройного хода жизни. Снова совпадение, и так кстати. В трёх метрах от гранитного памятника стоит высокая старая осина. Огромное дупло, незаметное для проходящих по тропинке, открывалось только если обойти осину кругом, продираясь через кусты и перешагивая через оградки двух соседних могил. Пилатов обошёл дерево несколько раз, осмотрелся и всё тщательно задокументировал в памяти, это он ещё со службы научился делать безотказно. Вернулся на прежний путь. Главная аллея кладбища вывела его на проспект. Пилатов уже не спешил, он шёл уверенно, с удовольствием чувствуя волнение, остро ощущая мир вокруг, и предчувствуя подвластное ему лучшее будущее этого мира. Дело заняло его, он увлекся деталями, комбинациями и вариантами игры.

***

– Юра, вы поймите, ответственность всегда соразмерна власти. Это очевидный закон жизни. Поэтому монархов казнили, а не увольняли, абсолютная власть – абсолютная ответственность, поэтому у диктатора один путь – на эшафот. Понятное дело, что не всегда момент ответственности наступает, но это не меняет закона.

– Это Средневековье. Три шага назад в развитии общества. Смертная казнь отменена во всех нормальных странах, а вы рассуждаете о том, чтобы осудить и казнить главу государства.

– Судить? Нет. Кто сказал судить? Он не может быть предан суду, он защищён от международного и внутреннего суда, у народа нет шансов на справедливый суд над ним, только казнь, без суда.

– А чем это отличается от терроризма?

– Целью. Убить преступника, ведь всем ясно, что он преступник, убийца и предатель – это не терроризм, а справедливое возмездие. Кроме того, тираны умирают повсеместно, иногда от старости, но чаще насильственной смертью. Цель в том, чтобы прекратить откат назад, надломить устройство этого порочного государства, это можно сделать только одним способом – обезглавив это чудовище.

– Вот это ваше «всем ясно» – и есть ошибка вашего поколения, ничего не ясно. Нужен суд. Вы поймите, тиранов чаще всего убивали соратники или свита, и сами приходили на их место, и становилось ещё хуже. Только суд делает понятным и прозрачным переход от тирании к другой форме, но никогда это не происходило в результате мирного перехода, всегда прежде суда было насилие. Но всё равно, только суд.

– Это дело не для сторонников и свиты, они не смогут растоптать единственную оставшуюся защиту, покровительство этого паразита, не поставив на его место другого, так что это дело для народного мстителя, если хотите. Он пожертвует собой, ради народа и его свободы, пожертвует, или останется в тени навсегда. Власть пожирает людей, их жизни, их силы их мечты. Одного за другим, протыкает и высасывает как паук высасывает муху, иногда сразу, иногда чуть погодя. Он демон, одним своим прикосновением он разрушает жизни, он питается людьми, у него нет другой пищи. Там на вершине среди держащих власть и ресурсы не спортивное соперничество, война. Они пожирают друг друга, нас, наше время, наше счастье. Так было не всегда, но почти всегда. Человек для власти в нашей стране всегда был только ресурсом, а не личностью. Государство – это не наш слуга, это мы его, государства, пища. Переломить это может только единое спаянное общество. Нация, если хотите, нация определяющая и осознающая себя, имеющая общее представление о человеке, о мире, о ценностях. Но мы не таковы.

Общество не однородно, даже интеллектуалы фрагментированы, бисером рассыпались за последние годы. Общество разобщено, в нём посеяна ненависть, она дала всходы, она культивируется властью. Отравленный ненавистью человек слаб, он так легче переваривается. Ненависть и страх, как маринад для людского мяса, которое пожирает взбесившийся, оборвавший цепь левиафан. От страха и ненависти общество становится рыхлым, слабым и не способным защитить себя, – Пилатов взял паузу, чтобы отдышаться.

– Но левиафан – это не один человек, это система, механизм, и убив одного нельзя изменить систему, на его место придёт другой.

– Юры, вы правы, но, как ни странно, я считаю, что уничтожить паразита, взять на себя этот грех, это более благородно чем терпеть и молча ждать его смерти. Это не человек, это функция, это механизм, который вышел из-под контроля, его нужно отключить. Я не вижу другого пути, кроме как обезглавить это государство. Убрать тирана и преступника с экрана, заменить на любого другого и там уже решать годится или нет, этот точно не годится. За любое из его преступлений он в международном уголовном суде получит 25 лет, а по совокупности – пожизненное. Но пока пожизненное не у него, а у нас! Это мы наказаны пожизненно, пока он не сдохнет, мы наказаны, и система сделает всё, чтобы не было никакого суда! – профессор разошёлся, пылал в хмельном праведном гневе.

– То, что называется современной демократией, Николай Васильевич, проросло из сопротивления, пассионарности, силы и отваги отдельных людей и сообществ, и бескровная смена власти стала возможна под их давлением. Свобода и законность – важнейшие ценности, которые они выстрадали и отвоевали у монархий и бюрократий, они осознаются как ценность и все готовы их защищать.

– Верно, но там, где не нашлось столько активных, смелых и организованных людей и сообществ, как эту работу можно проделать сейчас? Там, где не простерлись ценностные запросы до свободы и законности, где нищета снизу поддерживается воровством и ложью сверху, как там взывать о свободе? Так вот я отвечу, там такая работа может и должна быть сделана теми, кто понимает, теми кто осознает какие процессы проходят в мире и стране, и которые могут сконцентрировать в своих руках достаточно силы, чтобы применить её для проделывания этой работы, даже в руках одного человека. Этот один человек должен сделать эту работу, которую над собой не проделало общество; путь, который не прошло общество, проходит он один, за них за всех. Ему должно хватить смелости, нравственной чистоты не занять место тирана, а остаться в стороне или пожертвовать собой ради всего общества. Вот такой вот библейский сюжет в наши дни… Вот тоже, тема преинтересная, бога современный мир отвергает, как существо и силу, а концепцию оставляет и пользуется вовсю, но сейчас не об этом.

***

Николай Васильевич прислонился лбом к забору кладбища и закрыл глаза. Пять глубоких дыханий, успокоиться, держать себя, шепчет он, руки немного подрагивают, сердце стучит в горле. Тополя уронили весь свой пух, шумят высокими свободными ветвями и почти совпадают с шумом в голове, высокая трава и заросли борщевика скрывают кладбищенский тыл, никто здесь не ходит, никто не видит Николая Васильевича. На него смотрят с памятников несколько давно отживших своё человек, он посмеялся своей мысли, что играть в гляделки с покойниками дело не безнадёжное, только если ты сам покойник. Ночной коньячный разговор обрывками всплывает в голове и отзвуки спора причиняют физическую боль. Похмелье Николай Васильевич терпеть не может. Комары таятся в утренней августовской прохладе, Пилатов промочил ноги, в ботинках даже захлюпало, он подвернул брюки на модный манер и стал ждать не шевелясь, иногда он открывает глаза и прислушивается.

Он дождался. Из своего укрытия он видит, как черные спины охранников помелькали возле чёрного обелиска, пошарили вокруг его осины с дуплом. Ушли. Пилатов ждёт еще немного, потом перелезает через забор. Серый хвост плаща зацепился за пику ограды. Освободившись профессор растворяется в колышущихся тенях кладбища. Пахнет почти как в лесу, сыростью, грибами и ветхим деревом. Он подходит к своей старой осине, втискивает себя в тайник, поправляет маскирующие его ветки, вжимается в пыльную труху, погружает себя в тень и снова ждёт с закрытыми глазами, плавая в хлопьях альдегидной боли вперемешку с записями ночного разговора.

***

– Давайте, Юрочка, еще по одной. Где там ваш зефир этот чудесный, – выпили по крупному объёмному глотку, мягкая ванильная сладость в рот – Отлично! – Я вам вот что скажу, мой друг, – продолжил Пилатов, наши люди не дождутся гаагского суда, не дождутся его ареста, честного расследования, открытого процесса. Вы поймите, он преступник, убийца, предатель родины. Он предал моряков, предал солдат, брошенных в соседнюю страну тайком, погибших в форме без нашивок, а после похороненных также тайком. Он предал детей в столичном театре, предал заложников в школьном спортзале. Он виноват, мне не надо доказательств, ответственность на нём!

– Николай Васильевич, я не люблю конспирологических теорий, – начал было Юра

– Нет, я тоже не люблю, – оборвал его Пилатов, – я вам про рязанский сахар ни слова не сказал. Вы посмотрите шире. Даже если во всех этих ужасах провести настоящее расследование и установить, кто отдавал тот или иной приказ, кто несет прямую ответственность, это не снимает с него ответственности за тот курс, которым мы пошли по его решению, ответственности за молчание и бездействие, за каждый этот плевок в наш народ со стороны ему присягнувших спецслужб. Я утверждаю, что у него всегда был и есть выбор. Он мог повернуть страну в другое русло, мог выдернуть её из комплексов, самооправдания, трусости, неспособности признавать ошибки, он мог помочь взрослению страны, но вместо этого столкнул её в инфантильное и невротическое болото.

– А вы уверены, что у него был выбор? Вот в самом начале, он действительно мог повернуть на трудный, на честный путь? Он его, этот путь, вообще видел? Знал ли он, что мир поменялся с семидесятых годов? Кроме того, он же не сам по себе, он же проекция уже существовавшей страны и системы, ему же не новенький достался левиафан, а уже со своими привычками, с характером.

– В том то и дело, что это этический вопрос. Если был выбор – значит виноват, а если не было выбора – то и нечего тут рассуждать. Но тогда виноватых нет совсем, ведь каждого так покрути – не было выбора ни у кого, и значит ответственности никто не несёт.

– Николай Васильевич, виноваты все. Ответственность несут все.

– Но выбор есть всегда, эта максима мне по душе!

Коньяк иссякал, ночь холодела, предрекая скорую осень. Николай Васильевич увлекся беседой, не замечал звонки и сообщения от жены, только глубокой ночью она перестала добиваться его. Если пойти за второй, думал он, то так до рассвета и просидим, и следующий день будет пустым и болезненным, а расчёт был на другое. Профессор уже укутал себя в плащ, поджал одну ногу и стал похож на серую цаплю.