Текст книги "Черное колесо"
![](/books_files/covers/thumbs_240/chernoe-koleso-68731.jpg)
Автор книги: Абрахам Меррит
Жанр: Книги про волшебников, Фэнтези
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Бенсон проворчал:
– Дьявольщина! Я вовсе не хотел пугать ее! Но все же я говорил серьезно…
И тут появился Брукс с сообщением об урагане.
Да, в последующие дни я не раз вспоминал этот разговор, как предсказание… как будто в нем содержалось какое-то объяснение, намек… способный объяснить необъяснимое… а может, эта истина слишком трудна для понимания.
3. Ураган
В середине следующего дня я стоял у левого борта. Метеосводки о продвижении урагана становились все тревожнее, и наши дизели работали на полную мощность. Все паруса на «Сьюзан Энн» были убраны, иллюминаторы проверены и задраены. В воздухе зависла странная дымка, как будто солнце светило из-за светло-желтого стекла. Подошел Хендерсон и остановился рядом. Я спросил:
– Далеко ли до Порт-Антонио, Хендерсон?
– Примерно семьдесят пять миль. Через несколько часов должны увидеть сушу.
Я указал на юг и спросил:
– А это что?
На горизонте из моря поднималось нечто вроде огромной непрозрачной зеленовато-черной волны. Она стремительно превращалась в гору, и гора все с той же скоростью разрасталась, пока не заняла десятую часть горизонта. И понеслась вперед, наклоняясь на ходу; края ее стали четче, и я ясно, словно с борта самолета, увидел тростниковые хижины и пальмы на ее склонах. По одну сторону горы шел тропический ливень, там сверкали молнии; по другую сторону ярко сияло солнце.
Хендерсон прошептал:
– Мираж. Это Ямайка – Голубая гора.
Он смотрел напряженно, пригнувшись, руки его, сжимавшие ограждение борта, побелели.
Так же неожиданно, как и появилась, гора исчезла. Желтая пелена пропала, и воздух стал хрустально ясным. И тут повсюду в небе и на море зависли мириады радуг, больших и маленьких, а в глубине моря появились полоски семицветного сияния, словно бы там затонули другие радуги.
Снова свет пожелтел. Потемнело. Я услышал шум с востока и увидел там нечто вроде огромного грязно-желтого занавеса, летящего к нам; пространство, в котором мы плыли, неожиданно сжалось, и горизонт, казалось, надвинулся на нас.
Хендерсон подтолкнул меня к передней надстройке, а сам бросился на корму, где, пригнувшись, как боксер, стоял за рулем Бенсон Я распахнул дверь, и она с грохотом захлопнулась за мной. Послышался невероятный грохот, словно клипер влетел в пасть ревущего великана. Рев становился все выше, пока не превратился в гудение на пределе слышимости.
«Сьюзан Энн» взмыла вверх, вначале медленно, словно в гигантском лифте, потом все быстрее, и зависла. С ощущением тошноты я ухватился за край койки.
В борт клипера ударило – могучий удар, точно нанесенный кулаком архангела глубин. Клипер наклонился, так что палуба стала левым бортом, а левый борт – потолком.
Корабль выпрямился медленно, но с каждым мгновением двигаясь все быстрее. Пол залила бурлящая вода, снаружи слышалось высокое гудение, словно работала гигантская динамо-машина. Воздух так сгустился, что я с трудом мог дышать. Чьи-то невидимые гигантские руки стискивали грудь, сжимали горло. Неожиданно давление ослабло; корабль затрясся под непрерывными ударами волн, подобных молоту в руке урагана. Между ударами яхта дрожала в такт гудению, которое стало еще выше и продолжалось непрерывно.
Раскрылась дверь камбуза, и оттуда выполз Слим Бэнг. Он что-то крикнул, но я не разобрал слова. Он поманил, и я пополз к нему. И с трудом расслышал: «Хуан… я его нашел в камбузе… Он сильно ранен…» Забравшись вслед за ним на камбуз, я увидел, что он более чем прав. У баска была сломана шея. Первый удар урагана, видимо, ударил его о плиту. Я уже ничем не мог помочь, и попытался пробраться в свою маленькую лабораторию. Там все было разбито и размыто. Я ощупью попытался найти медикаменты.
Показался Мактиг, голый по пояс, лицо и грудь залиты кровью из пореза над левым глазом. Он сказал:
– Быстрее обработайте рану, я должен вернуться к рулю.
Я сделал ему перевязку, как мог. Конечно, следовало бы зашить рану, но об этом не могло быть и речи.
– Каковы наши шансы, Мактиг? Только не подслащивать пилюлю.
– Невелики. Брукс мертв – фок-мачта сломалась и упала на радиорубку. Почти ничего не осталось ни от рации, ни от Брукса. Питерс, второй помощник, и Даффи, тот парень из Нью-Бедфорда, смыты за борт.
– Хуан мертв, – сказал я.
Он скривился, когда я смазал рану йодом.
– Это был хороший кок. Но, похоже, скоро он снова будет для нас готовить.
Когда я закончил перевязку, Мактиг сказал:
– Соберите всех в столовой и задержите там. Дайте Бурилову успокоительное, у него истерика. За ним присмотрит Коллинз, – стюард. И Пен. Сами будьте в передней надстройке, если вас не позовет Пен. Туда и пойдут члены экипажа, если понадобится ваша помощь.
Ураган трепал нас тридцать восемь часов. Иногда наступали краткие периоды затишья, которые были еще хуже грохота бури: это был покой смерти. Но потом ветры снова обрушивались на эти кусочки тишины, и они исчезали. На краткие мгновения море разглаживалось, как будто тут ступала нога архангела глубин, чей кулак ударил нас… а после оттуда начинали бить гейзеры пенной воды, и их немедленно захлестывали волны.
И все время этот сводящий с ума гул, вой ветра и свистящие удары волн.
Тридцать восемь часов – и ураган кончился так же внезапно, как и начался. Но перед этим нанес нам последний, самый тяжелый удар.
Большинство из нас отупело и впало в летаргию от непрерывного гула, яростного движения и ожидания смерти, но Бенсон ни на мгновение не переставал бороться за жизнь корабля, как, должно быть, много раз делал его предок старый капитан Бенсон.
Я слышал крики с кормы. «Сьюзан Энн» развернулась и качалась в седловине меж волнами.
Неожиданно мне пришло в голову, что ураган мог послужить катализатором, которого опасался Кертсон, и что Бенсон слишком долго носил умственную маску. Испытанное им напряжение могло окончательно высвободить ту личность, которой он так старательно подражал, и которая помогала ему убегать от реальности. Он мог утратить контроль и исчезнуть навсегда. Что, если ураган изменил его? С беспокойством я подумал о такой возможности. И мои опасения лишь усилились от слов Мактига.
Было утро второго дня урагана. Мактиг добрался до передней надстройки, измученный и промокший.
– Я думаю, Джим нас вытащит, – сказал он. – И гадаю – может, для него лучше будет не делать этого.
– Странные вещи вы говорите, Майк.
– Не прикидывайтесь глупцом. Вы не хуже меня понимаете, о чем я говорю. У руля слишком мало Большого Джима и слишком много старого капитана.
Я сказал с уверенностью, которой не испытывал:
– Ерунда. Опасность минует, и Большой Джим снова станет Большим Джимом.
Он покачал головой.
– Может быть… а может, и нет. Пен тоже обеспокоена.
Я сказал:
– Тоже – ерунда. На ней сказывается напряжение. Оно на всех нас сказывается. Как ведет себя Чедвик? Я его не видел.
Мактиг улыбнулся.
– Слишком хорошо. Я его ненавижу, но вынужден признать, что в нем есть кое-что.
И с этими словами он вышел.
Если Пен и беспокоилась за отца, мне она этого не говорила. Она помогала мне – море больше никого не отняло у нас, но почти у всех были ушибы и небольшие раны. Пен была рядом, спокойная, ясноглазая, сочувствующая и бесстрастная. Сватловы, оба, чуть не умерли от страха и были совершенно бесполезны; Бурилов – тоже: он напился до беспамятства, поглощая коньяк бутылками.
Больше всего меня удивило, как реагировала на опасность леди Фитц-Ментон. Она цеплялась за надежду с чувством, которое я могу определить только как страстное самообладание. Временами отступая в убежище своей веры, она вновь появлялась оттуда, как жрица, с формулами молитв и бесконечной верой в божественное вмешательство, которое обязательно спасет ее.
– Буря не может повредить мне, море не может повредить мне, я часть Господа, и ничто не может причинить мне вред, я часть Господа, и поэтому не могу погибнуть.
Снова и снова повторяла она эту и другие фразы, абсолютно убежденно, сжав руки, закрыв глаза. Это было чрезвычайно интересно: любопытный психологический феномен, за которым я внимательно наблюдал, чтобы сделать подробный отчет для Кертсона, если нам удастся спастись. Это походило на формулу покойного доктора Кюза: «С каждым днем я становлюсь все лучше и лучше». Во всяком случае, эта процедура оказалась отличным средством против страха.
А Дебора оставалась невозмутимой: надежная, как скала, перефразируя ее собственное выражение. Спокойная, безмятежная, она заботилась о леди Фитц и Флоре Сватлов. Разумеется, огня в печи не было, так что готовить пищу было невозможно. Но Слим и Дебора умудрились из консервов соорудить нечто съедобное. Во время одного из самых сильных ударов шторма я сказал ей:
– Вы как будто не боитесь утонуть, Дебора. Почему? Или вам помогает ваше второе зрение?
– Знаете, доктор Фенимор, – она перешла на свой шотландский диалект, искоса глядя на меня, – возможно, в этом что-то есть. Есть вещи похуже, чем утонуть в открытом море; но я не думаю, что для корабля это лучше. Утонем ли мы или нет, все это предопределено изначально и мы не можем изменить предначертанного.
– В таком случае, – несколько раздраженно заметил я, – если мы не можем ничего сделать, не лучше ли просто лечь: пусть корабль сам тонет или выплывает?
– Но ведь это тоже предначертано, – оживленно ответила она и пояснила: – Если предначертано, чтобы вы легли и сложили руки, вы ляжете и сложите их. Если предначертано, чтобы вы их использовали, вы не сможете их опустить. Вы ничего не можете сделать, что не было бы предначертано. Ничего.
– У меня больше нет вопросов, – сказал я, рассмеявшись.
– Но я еще кое-что скажу, – произнесла Дебора, когда я собирался выйти. – Скажу вам истинную правду. Это подсказало мне второе зрение. Корабль переживет бурю. Он не потонет, пока…
– Пока что? – подтолкнул я, видя, что она колеблется.
– Пока дьявол не дождется своего дня, – мрачно сказала Дебора. – Пока не дождется своей победы. Помните об этом, доктор Фенимор, и пусть это вас утешает.
Она мрачно, так же как и говорила, выпрямилась и вышла своей нелепой походкой. Весьма комичная фигура, но почему-то мне уже не хотелось над ней смеяться.
Вскоре после этого ураган нанес нам последний и самый тяжелый удар. Именно он открыл дверь для того зла, что обрушилось на нас.
На пороге каюты появился мокрый Мактиг.
– Бенсон ранен! – закричал он. – Мы отнесли его в его каюту. Идемте быстрее!
Пока мы пробирались по коридору, он объяснял:
– Нас развернуло волнами. Брус сорвался, протаранил рулевое колесо и ударил Бенсона. Не знаю, насколько серьезно он ранен, но сейчас он без сознания. К счастью, как раз закончили сооружать штормовой якорь. Но если он не удержит – Боже, помоги нам!..
Бенсон лежал на койке, над ним склонилась Пен, у ног его стоял Чедвик, Я невольно бросил взгляд на портрет старого капитана. Лицо человека на постели постарело. Черта за чертой оно стало лицом с портрета. Все мелкие различия исчезли. Тот же тонкогубый неулыбчивый рот, те же глубокие складки от раздувающихся ноздрей к углам рта, те же запавшие глаза, окруженные паутиной крошечных морщин.
Я осмотрел Бенсона. На затылке вздулась большая шишка, но не было никаких следов пролома. Единственная открытая рана – трехдюймовый порез над правой лодыжкой. Сердце бьется ровно, дыхание ровное, глубокое и правильное. Я решил, что в его состоянии больше всего виновато нервное истощение, и удар по голове лишь приблизил обморок, который все равно случился бы. Конечно, было легкое сотрясение, и он некоторое время будет хромать, но ему повезло, и дольше он проспит, тем лучше. Я поделился с Пен этим мнением. Он встала и вышла – наверное, в одиночестве поплакать от облегчения. Я ввел Бенсону успокоительное, перевязал рану и сел рядом.
Два часа спустя мы вышли из урагана так же внезапно, как оказались в нем. Море продолжало штормить, но было уже относительно спокойно, и едва стих высокий гул ветра, словно густое масло разлилось по нашим нервам. Большой парусиновый мешок – плавучий якорь – держал нас, направляя нос корабля против ветра и волн.
Бенсон продолжал спать. Даже в глубоком сне его лицо не смягчалось, оставаясь жестким, напряженным и старым. Очень старым. Лицо с портрета.
4. Гавань Бенсона
Семьдесят часов спустя мы увидели остров; вначале как черточку на краю моря, как полоску слабого свечения на фоне голубого неба у самого горизонта. Когда мы приблизились, мираж приподнял остров, показались белые утесы, песчаные пляжи и гигантские заросли; еще ближе – и остров превратился в голубую полосу в двадцати милях от нас.
Часов двадцать Бенсон крепко проспал. Характерно, что, проснувшись, он прежде всего послал за капитаном Джонсоном и расспросил его о состоянии «Сьюзан Энн». Только после этого послал за мной и стал расспрашивать о своем собственном состоянии. Лицо его приобрело прежнее свое выражение. Большинство признаков возраста исчезло, морщины стали не столь глубоки, глаза меньше западали, И голос стал прежним, звучным, ничего общего со скрипучим, слегка завывающим голосом старого капитана; и из речи исчезли старинные обороты.
Но, осматривая его, я все чаще думал, что с ним произошла какая-то эмоциональная перемена, некое умственное напряжение отражалось на мышечных реакциях. Как будто вся его воля сосредоточилась на том, чтобы оставаться… самим собой. Как уставший пловец, который стремится держать голову над водой, борется с погружением, пытается преодолеть то, что тянет его вниз.
Опухоль на голове заметно спала, но когда я коснулся ее, он сморщился. Бенсон настоял на том, чтобы снять повязку с его ноги, и сам осмотрел рану, а осмотрев, не стал спрашивать, скоро ли она заживет. Опустил ноги на пол, проковылял к шкафу, где держал свою одежду, попросил прислать Мактига и отослал меня.
С тех пор он все время проводил на палубе и в своей каюте. Меня встревожило то, что он явно избегал Пен. Он был с нею мягок, добр, но держался от нее как можно дальше – вернее, не подпускал к себе. Мне казалось, что он ее чуть ли не боится. Если экипаж и заметил это, то приписал беспокойству Бенсона за состояние корабля. Собравшиеся в столовой требовали объяснений по поводу поведения Бенсона и его пустующего места, и Пен старательно пыталась все уладить.
Ураган нанес такой ущерб «Сьюзан Энн», который опечалил бы сердце любого, а уж тем более – Бенсона. Вся ее красота была разбита, она превратилась в потрепанную морскую развалину. Мы выбрались из урагана с обрубком фок-мачты; бизань-мачту так расшатало, что она не выдержала бы и одного паруса, даже если бы сохранился такелаж. Руль был цел, но совершенно бесполезен, поскольку штурвал сломался. Приходилось надеяться лишь на плавучий якорь, чтобы удерживаться против ветра и волн.
Клипер дал сильную течь, и команда постоянно работала у помп. Все шлюпки смыло, кроме капитанской гички и двух небольших лодок, которые каким-то чудом уцелели. Машинное отделение затопило, дизели вышли из строя, и один из них – непоправимо.
Ночью мы попали в течение и двигались со скоростью примерно три узла в час. Ветер стих, море успокоилось. Наблюдения показали, что мы находимся где-то на юго-востоке Багамского архипелага, примерно в ста пятидесяти милях к востоку от островов группы Кокос и к северу от Гаити. На карте поблизости был обозначен небольшой остров с пометкой «сомнительно». Других кораблей мы не встретили, но что рано или поздно нас подберут – казалось несомненным.
Но Бенсон не хотел быть подобранным. Маккензи со своим помощником Барнсом умудрились как-то залатать один из дизелей, хотя работал он очень ненадежно.
Установили самодельное рулевое устройство, на месте фок-мачты, поставили временную мачту. И вот с такой оснасткой Бенсон поклялся, что приведет «Сьюзан Энн» в любой порт. И не желал слушать возражения.
Но при первом же взгляде на остров свирепое упрямство, мрачность и неразговорчивость покинули его. Я находился поблизости и слышал, как Бенсон зовет капитана Джонсона. По трапу с грохотом сбежал Мактиг, широко улыбаясь. Я остановил его.
– Что случилось, Майк?
– Большой Джим пришел в себя, – ответил он. – И клянусь адом, как счастлива от этого Пен! А все этот остров. Он оказался гораздо лучшим врачом, чем вы.
– О чем вы, Майк?
– Остров, мой милый, остров! Старый добрый доктор Остров который вернул Большому Джиму себя. Мы направляемся туда и посмотрим, что он из себя представляет. И если там есть гавань, мы превратим ее в косметический кабинет.
– Но, Майк, как мы туда доберемся?
– При помощи полуразбитого дизеля, дубовых весел и могучих плеч, парень. Толкать и тянуть. Боже, вы только послушайте, как кричит Большой Джим! Я никогда не думал, что способен так радоваться его голосу. Не задерживайте меня, я лечу к Пен передать, что папочка наконец-то хочет ее видеть.
Мы все ближе и ближе подходили к острову, пока не оказались всего в полумиле. И тут течение повернуло и понесло нас вдоль берега. Никакого следа бухты или места, где можно бросить якорь. От узкого белого пляжа поднимались почти отвесные высокие песчаные дюны, отмель тянулась очень далеко. На вершинах дюн со странной упорядоченностью росли кусты и одинокие пальмы. Они больше всего походили на пучки серо-зеленых волос на лбу гиганта, лицо которого скрывалось под водой. Ни одной дюны без кустов и хотя бы единственной пальмы с перистыми листьями над стройным узловатым стволом.
Я снова услышал крик Бенсона. Он куда-то показывал и размахивал биноклем, в который изучал берег. У руля столпилось много народу: леди Фитц с Буриловым, Сватловы, а также Пен. Я присоединился к ним, и Бенсон, к моему удивлению, чрезмерно бурно встретил меня, протянул бинокль и проревел:
– Глядите, костоправ! Гавань Бенсона! Нет, Счастье Бенсона, клянусь Господом! Смотрите – вон туда!
Я поднял бинокль и увидел проход в дюнах, узкий пролив, за которым виднелось большое водное пространство – лагуна. Но сможем ли мы туда попасть? Сверхъестественно, как и раньше, Бенсон прочел мою мысль:
– Конечно, доберемся! Счастье Бенсона, говорю вам!
С левого борта спустили лодку на шесть весел, куда сели самые крепкие моряки; гичка находилась слева, но на долю лодки выпадала самая трудная работа. Ей предстояло удерживать корабль против течения. Тросы натянулись. Дизель протестующе закашлял, но под присмотром Маккензи не заглох. Клипер развернули поперек течения. Мы были у входа в пролив. Фут за футом «Сьюзан Энн» начала вползать в него.
Пролив оказался глубоким, но узким, острые клыки рифов в нескольких футах над поверхностью угрожали с обеих сторон. Природа расположила их с такой же странной регулярностью, как и растительность на дюнах, так что они напоминали широко расставленные зубы, и клипер двигался, словно в пасти какого-то спящего морского чудовища, которое может в любой момент проснуться и раздавить его.
Пляж вдоль моря напоминал рукоять серпа. Изгибающийся берег пролива справа от нас служил обратной стороной лезвия. Между нами и ним теснились коралловые клыки. Левый берег тоже изгибался, но не так грациозно, как правый. Он был пологий, заросший, и маленькие мангровые рощицы приближались к нам, будто грозили остановить наше продвижение.
Солнце уже коснулось горизонта, окунуло расплавленные лучи красного золота в море, как гигантская круглая плавильня, которую неожиданно раскрыли. Когда мы достигли конца пролива, солнце скрылось за горизонтом. Справа по борту находился заросший высокой травой берег, он резко заворачивал внутрь, образуя мыс, за которым ничего нельзя было разглядеть.
Мы вошли в лагуну. Она оказалась широкой, глубокой и хрустально-чистой – жидкий изумруд в тускнеющем свете. На дне виднелись кораллы, морские веера и анемоны, подобные пульсирующим живым аметистам, к кораллам жались медузы с волнистыми краями, похожие на фантастические цветы, а среди водорослей мелькали яркие тропические рыбки. Отмели у берега были усыпаны множеством серебристых раковин, чистый песок пляжей казался бледно-розовым в сумерках.
С востока лагуну защищал подъем острова. Гавань была великолепная. Мы проплыли несколько сот футов. Заскрипели лебедки, загремели якорные цепи, и мы остановились, оказавшись у длинной отмели. Ее выгнутый конец уходил почти к самому берегу. Вероятно, дальше еще была вода – может быть, вторая лагуна, а может, только небольшой залив. – Но, что бы там ни было, его закрывали высокие дюны.
Обедали молча. Впервые после урагана Бенсон сидел с нами. Но говорил он преимущественно с капитаном Джонсоном и только о клипере. Бурилов впал в меланхолию, и все остальные, казалось, тоже решили побыть наедине со своими мыслями. Всех как будто охватила легкая депрессия, и даже я оказался задетым ею. Дело в том, объяснял я себе, что наступила реакция после напряжения последних нескольких дней.
Я пошел к себе, но заснуть не сумел и спустя некоторое время вновь поднялся на палубу. Стояла темная ночь – луна еще не взошла, и звезды светили тускло. Я стоял, глядя на отмель с ее концом-петлей, когда сзади ко мне подошел Мактиг. Он неподвижно постоял несколько минут, как и я, глядя на конец отмели, затем спросил:
– Нравится, Росс?
– Нет. – Меня самого удивила определенность и резкость моего ответа.
– Почему? Это прекрасное место – и счастье Бенсона, знаете ли.
– Не знаю, почему. А вам нравится, Майк?
Прежде, чем он успел ответить, приглушенный колокол на «Сьюзан Энн» пробил шесть быстрых ударов – одиннадцать часов.
– Почему вам не нравится?..
– Слушайте!
Из тьмы за отмелью донеслись удары корабельного колокола. Они одновременно шли из-за отмели и из бесконечности. Один удар, два, три – и еще три, повторяя корабельный колокол клипера. Послышался высокий резкий свист – похоже на свист кроншнепа высоко в воздухе… или на призрак боцманской дудки.
Я почувствовал странный холодок на затылке. Мактиг далеко перегнулся через поручень, прислушиваясь. Больше ничего не было слышно. Он распрямился.
– Может, поэтому нам здесь и не нравится.
– Там, наверное, корабль, – неуверенно сказал я.
– Несомненно. Но что за корабль? И кто там боцманом?
Он вздрогнул, повел широкими плечами.
– Ну, что ж, завтра узнаем. Спокойной ночи. – И ушел.
Мне почему-то не хотелось оставаться одному на палубе, и я вернулся в свою каюту.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?