282 000 книг, 71 000 авторов


Электронная библиотека » Адалин Черно » » онлайн чтение - страница 2

Читать книгу "Любовь миллиардеров"


  • Текст добавлен: 18 ноября 2026, 13:20


Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Шрифт:
- 100% +

Глава 5

Я поворачиваюсь медленно – так медленно, как научилась после того Санторини. Когда внутри всё летит в пропасть, а снаружи лицо остаётся непроницаемым.

– Очень красивое, – говорю я. Голос ровный. Я приказала ему быть ровным. – Греция?

Это первый риск. Если он скажет «Санторини» и при этом посмотрит на меня иначе – я пойму. По глазам. По заминке. По тому, как мужчины себя выдают, сами того не замечая.

– Санторини. – Он стоит совсем близко. Выше, чем я помню, – или это я за три года стала меньше. – Снимали жильё на месяц, обсуждали идею. Думали – провалится. – Он усмехается, глядя не на меня, на фотографию. – А вышло вот это.

Он смотрит на снимок, не на меня.

Не на меня.

Я выдыхаю – внутрь, незаметно. Перевожу взгляд обратно на фото, чтобы дать себе секунду. Двое мужчин на фоне кальдеры. Загорелые, моложе на три года, счастливые той лёгкой, бездумной лёгкостью, которую я так хорошо помню. Я была частью этой лёгкости. Пять дней. А потом стала тем, что они даже не заметили, как потеряли.

– Хороший кадр, – говорю я профессионально. – Свет поймали удачно. Кто снимал?

– Местный какой-то. – Кирилл пожимает плечами. – За двадцать евро. – И вдруг поворачивается ко мне – впервые прямо, в лицо. – А вы, я слышал, ловите такой свет за гонорар с шестью нулями.

Это шутка. Лёгкая, дежурная, та самая, которой он, наверное, разбрасывается с каждым подрядчиком. Но он смотрит мне в глаза, и я смотрю в его – серые, с тем же прищуром, который три года назад казался мне самым тёплым взглядом на свете.

И ничего.

Ни узнавания. Ни тени. Ни заминки. Вежливый интерес заказчика к исполнителю. Я для него – функция с дорогим ценником.

Я должна радоваться. Это именно то, ради чего я сюда ехала. Доказательство. Чистое, окончательное: он меня не помнит. Я могу работать три месяца спокойно, тенью, и исчезнуть, как умею.

Так почему под рёбрами снова тянет – тоненько, обидно, по-детски?

– За свет берут отдельно, – отвечаю я и сама удивляюсь, что у меня получается улыбнуться. – Греческий обошёлся бы вам дешевле.

Он смеётся. Коротко, искренне. И в этом смехе – в самом его звуке – я узнаю те пять дней так остро, что приходится отвернуться к фотографии, делая вид, что разглядываю детали.

– Кирилл, – представляется он и протягивает руку. – Аршавин. Один из тех, кто вас нанял.

Я смотрю на его ладонь. Большую, с длинными пальцами. Я знаю эту ладонь. Я знаю, какая она тёплая. Я три года запрещала себе это знать.

– Анна, – говорю я и вкладываю свою руку в его.

Рукопожатие деловое. Крепкое. Короткое. Он отпускает мою руку, и я почти физически чувствую, как между нами захлопывается дверь – та, в которую он даже не заметил, что когда-то входил.

– Спасибо, что согласились на расширение, – говорит он. – Нам важно, чтобы был один человек на весь проект. Кто-то, кто видит нас обоих. Понимает… – он ищет слово, – динамику.

– Динамику, – повторяю я.

– Мы с Максом очень разные. – Он снова смотрит на фото, где они плечом к плечу. – Я долблю в одну точку. Он – рассеивает. Хороший фотограф это ловит. Чужие отношения видно через объектив лучше, чем изнутри.

«Чужую нежность я ловлю безошибочно, – думаю я. – Свою – давно разучилась».

– Постараюсь оправдать, – говорю вслух.

За спиной хлопает дверь. Лёгкие, чуть ленивые шаги – я узнаю их раньше, чем слышу голос. Тело помнит то, что разум запер на два оборота ключа.

– Кир, ты опять грузишь человека философией? – Максим входит в гостиную, на ходу закатывая рукава рубашки. – Не слушайте его. Он каждому новому подрядчику читает лекцию про «динамику». Это у него вместо знакомства.

Он останавливается напротив. Та же ленивая грация. Тот же бокал – нет, в этот раз чашка кофе. Те же светлые брови вразлёт.

Светлые брови вразлёт.

У меня перехватывает дыхание. Я смотрю на его лицо и вижу Тёму. Вижу макушку, в которую целую каждое утро. Вижу выражение, с которым сын стучит ложкой по столу. Я никогда не позволяла себе сравнивать в лоб. А теперь сравнение стоит передо мной, в двух шагах, и пьёт кофе.

Не Кирилл.

Максим.

Три года я запрещала себе думать – чьи. Три года повторяла «не мои, чужие, неважно». А они – вот. На лице человека, который смотрит на меня сейчас с тем же безличным, вежливым интересом, что и его партнёр.

– Очень приятно, – говорю я, и голос – впервые за вечер – едва заметно дрожит. Я выдаю эту дрожь за усталость. – Анна.

Максим прищуривается.

На долю секунды – на ту самую долю, что держала меня булавкой на лофте, – что-то мелькает в его лице. Не узнавание. Что-то меньше, тоньше. Зацепка. Эхо.

– Мы не встречались раньше? – медленно спрашивает он. – У меня странное ощущение.

И гостиная с панорамным окном на серый лес замирает вместе со мной.

Глава 6

Они оба смотрят на меня. Изучают внимательно.

И я делаю то единственное, что умею делать в минуты, когда земля уходит из-под ног, – прячусь за работой. Поднимаю камеру. Не к глазу, нет, – просто перехватываю её обеими руками, поправляю ремень, кручу кольцо фокусировки, которое не нуждается в том, чтобы его крутили. Жест мастера, который занят. Жест человека, которому некогда вспоминать прошлое, потому что у него есть свет, точки и заказ на шесть нулей.

– Вряд ли, – говорю я Максиму, и голос подчиняется, выравнивается. – У меня лицо обычное. Все говорят, что я на кого-то похожа.

Это правда. Мне это говорили сотни раз. И сейчас эта затёртая фраза работает как страховка – она снимает напряжение, делает меня одной из многих, размывает в толпе похожих лиц.

– Может быть. – Максим не отводит взгляда. Он не из тех, кого легко сбить. Я помню эту его черту – он цепляется за ощущение и тянет, пока не размотает. – Но я хорошо запоминаю людей. Лица – плохо, а вот… – он чуть качает чашкой, ищет слово, – манеру. У вас манера знакомая.

– Манера держать камеру? – Я улыбаюсь чуть насмешливо, переводя в шутку. – Боюсь, в этом я не оригинальна. Нас таких в городе сотни.

Кирилл усмехается, переводит взгляд с меня на партнёра.

– Макс у нас физиономист, – говорит он. – Видит человека насквозь за минуту. Это раздражает в спорах и помогает в переговорах.

– Вижу-вижу. – Максим наконец отрывает от меня взгляд – отпускает, как рыбу с крючка, но я знаю, что крючок остался во мне, под кожей. – Ладно. Значит, обычное лицо. Извините. Профдеформация.

– Ничего, – говорю я. – У меня тоже. Я смотрю на людей и сразу вижу, как их снимать.

– И как нас снимать? – спрашивает Кирилл. В голосе – лёгкий вызов, та же игра, что три года назад на террасе, когда он спросил: «А вы всегда прячетесь за объективом, Аня?»

Аня.

Он не сказал «Аня». Он сказал «нас». Но эхо того вопроса бьёт по мне так, что я едва удерживаю ровное дыхание.

– Вас – на контрасте, – отвечаю я, спасаясь в профессию, как в окоп. – Вы – резкий свет, жёсткие тени, графика. – Я киваю на Кирилла. – А вы – рассеянный, мягкий, тёплый. – Кивок Максиму. – Если поставить вас рядом в одном свете, кто-то из вас всегда будет проигрывать. Поэтому я буду снимать вас по-разному. И собирать вместе уже потом.

Они молчат. Переглядываются – тем коротким, без слов, разговором, который я помню. Так они переглядывались тогда, на лофте, при мне. Так они, наверное, переглядывались все эти три года, ведя дело, которое выросло из пяти беспечных дней на острове.

– А она хороша, – говорит Максим Кириллу, будто меня нет в комнате. И сразу – мне, с улыбкой: – Это был комплимент. Вы правда нас уже разложили.

– Это моя работа, – говорю я.

– Тогда не будем мешать работе. – Кирилл смотрит на часы. – Перерыв пять минут, потом продолжаем переговорную часть. Анна, кофе? Чай?

– Воды, если можно.

Он кивает, отходит к столу с напитками. А Максим остаётся. Ставит чашку на подоконник – рядом с той самой фотографией Санторини – и складывает руки на груди.

– Знаете, – говорит он негромко, чтобы слышала только я, – а ведь я редко ошибаюсь.

Сердце пропускает удар.

– В смысле? – Я делаю вид, что проверяю настройки.

– В смысле, что мы где-то пересекались. – Он смотрит на меня спокойно, без нажима, почти лениво. Но за этой ленью – внимание хищника. – Я не помню где. Пока. Но я вспомню. Я всегда вспоминаю. Это вопрос времени.

Я поднимаю на него глаза. И впервые за всё это время решаю не убегать в шутку, не размывать себя в толпе. Я выдерживаю его взгляд – прямо, открыто. Потому что иногда лучшая защита – не прятаться, а смотреть в упор.

– Вспомните – расскажете, – говорю я ровно. – Будет любопытно узнать, на кого я так похожа.

Он чуть улыбается. Уголком рта. Той самой улыбкой, которую я каждое утро вижу на лице трёхлетнего мальчика. Мне кажется, я схожу с ума.

– Расскажу, – обещает он. – Обязательно.

Кирилл возвращается со стаканом воды, протягивает мне. Максим берёт свою чашку с подоконника. И они отходят к столу для переговоров, на ходу обсуждая какие-то цифры, – двое мужчин, которые построили общее дело и понятия не имеют, что между ними, тенью, прошла женщина, оставившая у себя дома их живое продолжение.

А я стою у окна со стаканом воды в руке.

И смотрю на фотографию синего моря.

И впервые за три года ясно понимаю: я не успокоюсь. Я не доработаю этот контракт спокойно. Потому что Максим вспомнит. Может, через неделю, может, через месяц – но вспомнит. И тогда вопрос будет уже не «узнали ли они меня».

Вопрос будет – что они сделают, когда узнают про Тёму.

Я ставлю стакан на подоконник, поднимаю камеру и иду снимать переговоры.

Тень. С камерой вместо лица.

Пока ещё – тень.

Глава 7

Переговорная часть длится ещё два часа. Я снимаю их так, как обещала, – порознь и вместе, ловлю жесты, наклоны, момент, когда Кирилл сжимает челюсть в споре, а Максим наоборот откидывается на спинку и улыбается, размягчая воздух в комнате. Я работаю безупречно. И всё это время чувствую на себе взгляд Максима – короткий, периодический, как маяк, который проходит лучом раз в минуту.

Он не оставил эту мысль. Он её отложил. Это разные вещи.

К пяти вечера всё заканчивается. Гости расходятся, администратор уносит чашки, Дарья из агентства пишет мне в чат: «Машина будет через двадцать минут, спасибо за работу!» Я собираю технику – медленно, методично, чтобы руки были заняты, пока в голове стучит одно: уехать. Уехать отсюда и больше не подходить к ним ближе чем на расстояние объектива.

– Анна.

Голос Кирилла. Он стоит в дверях гостиной, уже в пальто, с ключами в руке.

– Я еду в город. – Он смотрит на часы, потом на меня. – Отпущу вашу машину, подвезу. По дороге обсудим график на ближайший месяц. Сэкономим друг другу время.

Внутри всё сжимается. Машина с молчаливым водителем – это безопасно. Это коробка, в которой я могу выдохнуть. А полчаса в одном салоне с Кириллом, наедине, на тёмной подмосковной трассе – это совсем другое.

– Спасибо, не стоит, – говорю я. – За мной уже выслали.

– Я уже написал Дарье. – Он чуть улыбается. – Не люблю, когда две машины едут в одну точку. Это нерационально.

Рационально. Его любимое слово. Я помню, как три года назад он точно так же «рационально» решил, что нам всем удобнее ужинать вместе. И как из этого «рационально» выросли пять дней, перевернувших мою жизнь.

Спорить – значит привлекать внимание. Значит выдать, что мне есть чего бояться. А я тень. Тень садится в машину, когда заказчик предлагает.

– Хорошо, – говорю я. – Спасибо.

Машина у него своя – не та чёрная, на которой меня привезли, а низкая, тихая, пахнущая кожей и чем-то едва уловимо знакомым. Его одеколоном. Я узнаю запах раньше, чем понимаю, что узнала, и это узнавание бьёт под рёбра острее, чем всё, что было сегодня. Запах – самая верная память. Запах не обманешь профессиональной маской.

Я сажусь, ставлю кофр в ноги, пристёгиваюсь. Он трогается плавно, выруливает с участка в лес. За окном гаснет серый день, фары выхватывают мокрые стволы.

Какое-то время мы едем молча. Потом он говорит:

– На самом деле график – это предлог.

Я медленно поворачиваю голову.

– Вот как.

– Макс редко цепляется к людям. – Кирилл смотрит на дорогу, руки спокойно лежат на руле. – А к вам прицепился. И знаете, я ему верю. У него на это чутьё. – Пауза. – Так что я тоже задам вопрос. Только честно.

Сердце колотится так, что, кажется, он слышит.

– Спрашивайте.

– Вы из Питера?

Я едва не выдыхаю вслух. Не то. Совсем не то.

– Нет. – Я качаю головой. – Я не из Питера.

– Хм. – Он хмурится. – А мне почему-то показалось. Просто работа такая, – продолжает он. – Привыкаешь раскладывать людей по полочкам. Иногда ошибаешься.

– Бывает, – говорю я. И отворачиваюсь к окну.

Он больше не возвращается к этому. Переключается на дело – даты, локации, бюджет на свет, сколько съёмочных дней в месяц. Я отвечаю чётко, по-деловому, и с каждым километром дышу всё свободнее. Он не дожимал. Он спросил – я ответила – он отступил. Так ведут себя люди, которым действительно показалось.

Я почти убеждаю себя в этом.

– Кофе будешь? – вдруг спрашивает он, сворачивая к заправке на въезде в город. – Тут варят неплохой. Мне ещё час за рулём.

– Можно, – соглашаюсь я. Я расслабилась. Это была ошибка.

Он выходит, я остаюсь в машине. И от нечего делать скольжу взглядом по салону – по приборной панели, по бардачку, по подстаканнику между сиденьями.

В подстаканнике лежит телефон. Экраном вверх. Он погас, но от сообщения загорается снова – на секунду, без блокировки почему.

И на экране – сообщение.

Я не хочу читать. Честно. Но взгляд цепляется сам, против воли, как объектив за нужный кадр.

«Ты ее узнал?».

Экран гаснет.

А я сижу очень прямо, очень тихо, и слушаю, как у меня в ушах нарастает гул.

Максим узнал меня. С первой секунды на лофте. И, уверена, Кирилл тоже узнал. Потому что все это – рукопожатие, «динамика», «вы из Питера», предложение подвезти, «график – это предлог», кофе на заправке, – всё это была не вежливость.

Это была охота.

Я смотрю сквозь лобовое стекло. Кирилл стоит у стойки, ждёт два стакана, что-то говорит баристе, улыбается. Спокойный. Расслабленный. Тот, кому «просто показалось».

Лучший актёр из тех, кого я знаю.

Что если они ищут не меня.

Что, если знают о Теме.

Дверь открывается. Кирилл садится за руль, протягивает мне горячий стакан. От него пахнет кофе и тем самым одеколоном.

– Осторожно, горячий, – говорит он мягко. И улыбается мне – тепло, по-настоящему, той самой улыбкой с террасы.

– Спасибо, – говорю я.

И беру стакан рукой, которая, я очень надеюсь, не дрожит.

Глава 8

Кофе оказывается действительно хорошим. Я делаю маленький глоток и держу стакан обеими руками – он тёплый, и мне нужно это тепло, чтобы пальцы перестали быть ледяными.

«Ты её узнал?»

Три слова крутятся в голове, как заевшая плёнка. Я раскладываю их так и эдак. Может, это не обо мне. Может, у него десяток дел, десяток людей, десяток сообщений в день. Может, Максим спрашивает про какого-то клиента, партнёра, кого угодно.

Но я не верю в это ни секунды. Я слишком хорошо знаю цену совпадениям.

– Ты притихла, – говорит Кирилл, выезжая обратно на трассу. – Устала?

– Длинный день, – отвечаю я. – Свет, люди, переговоры. Я больше привыкла к тихой работе.

– Это заметно. – Он переключает передачу, машина мягко набирает скорость. – Ты весь день была будто в стороне. Даже когда снимала вплотную. Странное умение – быть в комнате и одновременно где-то ещё.

– Профессия такая, – говорю я.

– Удобная профессия.

– Чем удобная?

– Можно всю жизнь смотреть на других и не показывать себя. – Он говорит это без нажима, глядя на дорогу. – Я таких людей уважаю. Сам так не умею. Мне приходится говорить, убеждать, лезть на первый план. А вот Макс – он умеет молчать и смотреть. Вы с ним в этом похожи.

Я слежу за тем, чтобы лицо оставалось спокойным.

– Поэтому он ко мне и прицепился, наверное, – говорю я. – Узнал родственную породу.

– Может быть. – Кирилл улыбается. – Он, кстати, редко с кем так разговаривает. Обычно отмалчивается. А с тобой – целый монолог про физиономистику выдал. Это у него высшая форма интереса.

Мне не нравится эта форма интереса. Я мысленно делаю себе пометку, что Макс – опасный. Что с ним мне нужно видеться как можно меньше, потому что Кирилл он… другой. Спокойный, не лезет куда не надо, не пробивает комфортную зону.

Мы какое-то время едем молча. За окном тянется тёмная трасса, мокрый асфальт отражает фары встречных. Я допиваю кофе, ставлю пустой стакан в подстаканник – рядом с его телефоном, который снова погас и лежит как ни в чём не бывало.

– Расскажите про субботу, – говорю я, переводя всё в работу. – Что снимаем.

– Макс дома. – Он перестраивается в правый ряд. – Хочется живого. Не постановки. Как он работает, как живёт, какой он без галстука. Парадные портреты у нас уже есть, они мёртвые. Нужен человек.

– Один Максим? Или вы тоже будете?

– Я заеду. – Он бросает на меня короткий взгляд. – Ненадолго. У вас не будет проблем со мной как с моделью?

– У меня ни с кем не бывает проблем как с моделью, – отвечаю я. – Я просто говорю, куда встать.

– Командуешь, значит. – В его голосе – улыбка.

– За камерой я командую, – говорю я. – Это единственное место, где я командую.

– Запомню, – говорит Кирилл.

Город уже обнимает нас фонарями, светом витрин, потоком машин. До метро минут десять.

– Куда тебя везти? – спрашивает он наконец.

– К метро. «Аэропорт». Дальше я сама.

– Могу до дома.

– К метро, – повторяю я мягко, но твёрдо. – Мне ещё в магазин по дороге.

Он не настаивает. Кивает, сворачивает. И в этой лёгкости, с которой он принимает мой отказ, нет ни обиды, ни любопытства. Он спокойно едет, куда попросила, не настаивает. Вот это я имела в виду, когда говорила, что он не лезет туда, куда не нужно. Максим другой.

Машина останавливается у метро. Я отстёгиваюсь, беру кофр.

– Спасибо. За кофе и что подвезли.

– Аня.

Я уже взялась за ручку двери. Поворачиваюсь.

– Хорошо, что нам достались именно вы, – говорит он просто. – С камерой. На весь проект.

– Посмотрим, что вы скажете, когда увидите снимки, – отвечаю я и выхожу.

Дверь закрывается. Машина трогается, вливается в поток, и красные фонари растворяются среди сотни других.

А я стою у входа в метро с кофром на плече и понимаю, что мне совсем не туда. Что мне домой – в другую сторону, на другой автобус, к окну на четвёртом этаже, где горит свет.

Но я жду. Пока его машина точно скроется.

И только потом иду к остановке.

Автобус приходит почти сразу. Я сажусь у окна, ставлю кофр на колени и наконец-то позволяю себе осесть, опустить плечи, выдохнуть по-настоящему. Город плывёт мимо – мокрый, размытый, в жёлтых пятнах фонарей. Я закрываю глаза.

Всё закончилось. На сегодня закончилось. Я доехала, я не выдала себя, я не назвала адрес. В субботу – одна съёмка, потом ещё несколько, и контракт можно будет передать. Сошлюсь на загруженность, найду им другого фотографа из агентства, исчезну так же тихо, как появилась. Тень уходит, когда становится опасно.

Я почти успокаиваюсь.

Достаю телефон – написать Тамаре Петровне, что подъезжаю. Экран загорается, и я вижу пропущенные. Три. Все – с одного номера, незнакомого. И одно сообщение в мессенджере, от аккаунта без аватарки, без имени, просто цифры.

Я открываю.

Фотография.

Детская площадка во дворе моего дома. Та самая, жёлто-зелёная, с горкой в виде кораблика. Снято сегодня, при дневном свете – на лужах ещё блестит утренний дождь.

На горке – мальчик в синей курточке. Светлые брови вразлёт. Смеётся, запрокинув голову, и тянет руки к Тамаре Петровне.

Мой Тёма.

Фотография без подписи, просто прислана с незнакомого аккаунта.

По спине сползает липкий холодный пот. Не знаю, к чему эта фотография. Это они? Или кто-то другой? Звоню сестре. Она в истерике, потому что получила точно такую же фотографию с ее ребенком.

Выдыхаю. Господи, я правда выдыхаю?

Это не они, а кто-то другой, но еще неясно, какое зло хуже.

Глава 9

Автобус трясёт на остановке, кто-то входит, кто-то выходит, а я сижу с телефоном в руках и не могу пошевелиться. На экране – две фотографии. Мой Тёма на горке-кораблике. И через секунду пришедшая от Веры, которую она мне переслала дрожащими пальцами, – её Соня в коляске у подъезда. Оба ребёнка сняты сегодня. Оба – без нашего ведома. Оба – крупным планом, так, чтобы было ясно: я был близко. Я мог подойти.

– Аня, что мне делать? – голос Веры в трубке срывается. – Кто это? Это Игорь? Это его люди? Аня, я боюсь выходить из дома!

– Тихо. – Я слышу свой голос будто со стороны – он ровный, чужой, тот самый, которым я держусь, когда внутри всё рушится. – Вера, слушай меня. Соня с тобой?

– Со мной, спит, я её из коляски сразу занесла…

– Дверь заперта?

– Да.

– Никому не открывай. Я приеду, как только смогу. И давай не паниковать раньше времени. Может, это…

Я обрываю себя. «Может, это» – что? Шутка? Случайность? Две фотографии двух наших детей не бывают случайностью.

Я выхожу на своей остановке, почти бегу через двор, не глядя на ту самую горку-кораблик, мокрую и пустую под фонарём. Влетаю в подъезд, поднимаюсь на четвёртый, дрожащими руками поворачиваю ключ.

Тамара Петровна встречает меня в прихожей – спокойная, с вязанием в руках, и от одного её спокойствия мне становится чуть легче дышать.

– Тёма спит, – говорит она шёпотом и осекается, разглядев моё лицо. – Анечка, на тебе лица нет. Что стряслось?

– Тамара Петровна, – я хватаю её за руку, – сегодня на площадке кто-нибудь подходил? К Тёме? Незнакомый? Фотографировал?

Она хмурится, припоминая.

– Народу было… да как обычно. Мамочки, бабушки. – Она замолкает. – Хотя… был один. Мужчина. Молодой, в тёмной куртке. Стоял у скамейки, в телефоне. Я ещё подумала – папаша чей-то, ждёт. А он постоял и ушёл. Тёму не трогал, нет, я бы не подпустила.

– Как он выглядел?

– Да обычно. Среднего роста. Кепка. Лица толком и не видела. – Она встревоженно смотрит на меня. – Аня, да что случилось-то?

Я не отвечаю. Иду в детскую. Тёма спит на животе, подвернув ногу, держит край одеяла. Я опускаюсь на пол у кроватки и впервые за весь этот безумный день позволяю рукам дрожать по-настоящему.

Кто-то стоял в трёх метрах от моего сына. Снимал его. А потом прислал мне это фото – без слов, угроз или требований. Просто чтобы я знала: я вижу твоего ребёнка.

Я достаю телефон, открываю незнакомый номер. Набираю – длинные гудки, гудки, потом механический голос про то, что я могу оставить сообщение.

Пишу в мессенджер, под фотографией:

«Кто вы? Что вам нужно?»

Две галочки. Прочитано – мгновенно. Будто ждали.

Печатает.

Я смотрю на эти три точки, и сердце колотится в горле. Точки появляются, исчезают, появляются снова. Кто-то на той стороне выбирает слова. Наконец приходит сообщение:

«Игорь должен мне деньги. Большие. Он спрятался, но семья на виду. Передай Вере: или она возвращает долг, или я перестану просто фотографировать».

Я перечитываю дважды. Кровь отливает от лица.

Это не Кирилл. Не Максим. Это вообще не про Санторини, не про прошлое, не про Тёму-как-их-сына. Это про Игоря. Про того улыбчивого мерзавца, который снял со счёта всё, бросил Веру с кредитом и сбежал – но, оказывается, сбежал не только от неё. Он задолжал кому-то ещё. Кому-то, кто теперь пришёл за деньгами через нас. Через детей.

«Мы ничего не должны. Игорь нас тоже бросил. Мы не знаем, где он», – печатаю я, и пальцы скользят по экрану.

Ответ приходит почти сразу:

«Меня не интересует, кто кого бросил. Кровь одна. Срок – неделя. Сумму скажу позже. И не вздумай в полицию – я слежу за обоими подъездами».

Сообщение удаляется у меня на глазах. И предыдущее. И фотография. Чат пустеет, будто его и не было – остаётся только мой собственный вопрос «Кто вы?», висящий в тишине, обращённый в никуда.

Я сижу на полу детской, и в голове – звон. Неделя. Сумма, которую «скажут позже». Слежка за подъездами. И полная невозможность пойти в полицию – потому что я не знаю, блефует он насчёт слежки или нет, а проверять на детях я не стану.

И самое страшное – у меня нет денег. Тех денег, которые есть, хватает ровно на то, чтобы закрыть Верин кредит. Контракт ещё не оплачен – гонорар придёт в конце, по факту, через три месяца. Я связана по рукам и ногам договором, который сама же подписала не глядя.

Я смотрю на спящего Тёму и впервые ясно понимаю, в какую ловушку загнала нас всех.

Звоню Вере. Рассказываю – спокойно, по пунктам, как умею. Она плачет в трубку, и сквозь слёзы вырывается.

– Аня, я знала… я знала, что Игорь во что-то влез. У него последние месяцы телефон не умолкал. Звонки какие-то, он уходил говорить на лестницу. Я думала – любовница. А это…

– Вера. – Я закрываю глаза. – Ты знаешь, кому он мог задолжать? Хоть имя, хоть что-то?

Долгая пауза. Только её дыхание в трубке.

– Один раз, – говорит она наконец, тихо-тихо, – я слышала, как он сказал в телефон: «Скажи Лёве, я отдам, пусть не дёргается». Лёва. Больше ничего. Я не спрашивала. Боялась спрашивать.

Лёва. Я записываю это имя в заметки дрожащей рукой. Единственная зацепка.

Мы говорим ещё немного – о том, чтобы она не выходила из дома, чтобы заперлась, чтобы завтра я приехала. Потом я кладу трубку и долго сижу в темноте.

И тут телефон вибрирует снова.

Я вздрагиваю всем телом. Но это не незнакомый номер.

Это Максим.

Сообщение короткое, и от него по спине бежит холод не меньший, чем от угроз:

«Анна, мы можем встретиться завтра?».

Я смотрю на экран, и две беды – старая и новая – наконец сходятся в одной точке, надо мной, как две тучи перед грозой.

За окном опять висит мокрый снег, который не долетает до земли.

А я впервые за три года понимаю, что быть тенью очень тяжело.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 | Следующая
  • 0 Оценок: 0


Популярные книги за неделю


Рекомендации