Читать книгу "Любовь миллиардеров"
Автор книги: Адалин Черно
Жанр: Эротические романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: 18+
сообщить о неприемлемом содержимом
Глава 5
Я поворачиваюсь медленно – так медленно, как научилась после того Санторини. Когда внутри всё летит в пропасть, а снаружи лицо остаётся непроницаемым.
– Очень красивое, – говорю я. Голос ровный. Я приказала ему быть ровным. – Греция?
Это первый риск. Если он скажет «Санторини» и при этом посмотрит на меня иначе – я пойму. По глазам. По заминке. По тому, как мужчины себя выдают, сами того не замечая.
– Санторини. – Он стоит совсем близко. Выше, чем я помню, – или это я за три года стала меньше. – Снимали жильё на месяц, обсуждали идею. Думали – провалится. – Он усмехается, глядя не на меня, на фотографию. – А вышло вот это.
Он смотрит на снимок, не на меня.
Не на меня.
Я выдыхаю – внутрь, незаметно. Перевожу взгляд обратно на фото, чтобы дать себе секунду. Двое мужчин на фоне кальдеры. Загорелые, моложе на три года, счастливые той лёгкой, бездумной лёгкостью, которую я так хорошо помню. Я была частью этой лёгкости. Пять дней. А потом стала тем, что они даже не заметили, как потеряли.
– Хороший кадр, – говорю я профессионально. – Свет поймали удачно. Кто снимал?
– Местный какой-то. – Кирилл пожимает плечами. – За двадцать евро. – И вдруг поворачивается ко мне – впервые прямо, в лицо. – А вы, я слышал, ловите такой свет за гонорар с шестью нулями.
Это шутка. Лёгкая, дежурная, та самая, которой он, наверное, разбрасывается с каждым подрядчиком. Но он смотрит мне в глаза, и я смотрю в его – серые, с тем же прищуром, который три года назад казался мне самым тёплым взглядом на свете.
И ничего.
Ни узнавания. Ни тени. Ни заминки. Вежливый интерес заказчика к исполнителю. Я для него – функция с дорогим ценником.
Я должна радоваться. Это именно то, ради чего я сюда ехала. Доказательство. Чистое, окончательное: он меня не помнит. Я могу работать три месяца спокойно, тенью, и исчезнуть, как умею.
Так почему под рёбрами снова тянет – тоненько, обидно, по-детски?
– За свет берут отдельно, – отвечаю я и сама удивляюсь, что у меня получается улыбнуться. – Греческий обошёлся бы вам дешевле.
Он смеётся. Коротко, искренне. И в этом смехе – в самом его звуке – я узнаю те пять дней так остро, что приходится отвернуться к фотографии, делая вид, что разглядываю детали.
– Кирилл, – представляется он и протягивает руку. – Аршавин. Один из тех, кто вас нанял.
Я смотрю на его ладонь. Большую, с длинными пальцами. Я знаю эту ладонь. Я знаю, какая она тёплая. Я три года запрещала себе это знать.
– Анна, – говорю я и вкладываю свою руку в его.
Рукопожатие деловое. Крепкое. Короткое. Он отпускает мою руку, и я почти физически чувствую, как между нами захлопывается дверь – та, в которую он даже не заметил, что когда-то входил.
– Спасибо, что согласились на расширение, – говорит он. – Нам важно, чтобы был один человек на весь проект. Кто-то, кто видит нас обоих. Понимает… – он ищет слово, – динамику.
– Динамику, – повторяю я.
– Мы с Максом очень разные. – Он снова смотрит на фото, где они плечом к плечу. – Я долблю в одну точку. Он – рассеивает. Хороший фотограф это ловит. Чужие отношения видно через объектив лучше, чем изнутри.
«Чужую нежность я ловлю безошибочно, – думаю я. – Свою – давно разучилась».
– Постараюсь оправдать, – говорю вслух.
За спиной хлопает дверь. Лёгкие, чуть ленивые шаги – я узнаю их раньше, чем слышу голос. Тело помнит то, что разум запер на два оборота ключа.
– Кир, ты опять грузишь человека философией? – Максим входит в гостиную, на ходу закатывая рукава рубашки. – Не слушайте его. Он каждому новому подрядчику читает лекцию про «динамику». Это у него вместо знакомства.
Он останавливается напротив. Та же ленивая грация. Тот же бокал – нет, в этот раз чашка кофе. Те же светлые брови вразлёт.
Светлые брови вразлёт.
У меня перехватывает дыхание. Я смотрю на его лицо и вижу Тёму. Вижу макушку, в которую целую каждое утро. Вижу выражение, с которым сын стучит ложкой по столу. Я никогда не позволяла себе сравнивать в лоб. А теперь сравнение стоит передо мной, в двух шагах, и пьёт кофе.
Не Кирилл.
Максим.
Три года я запрещала себе думать – чьи. Три года повторяла «не мои, чужие, неважно». А они – вот. На лице человека, который смотрит на меня сейчас с тем же безличным, вежливым интересом, что и его партнёр.
– Очень приятно, – говорю я, и голос – впервые за вечер – едва заметно дрожит. Я выдаю эту дрожь за усталость. – Анна.
Максим прищуривается.
На долю секунды – на ту самую долю, что держала меня булавкой на лофте, – что-то мелькает в его лице. Не узнавание. Что-то меньше, тоньше. Зацепка. Эхо.
– Мы не встречались раньше? – медленно спрашивает он. – У меня странное ощущение.
И гостиная с панорамным окном на серый лес замирает вместе со мной.
Глава 6
Они оба смотрят на меня. Изучают внимательно.
И я делаю то единственное, что умею делать в минуты, когда земля уходит из-под ног, – прячусь за работой. Поднимаю камеру. Не к глазу, нет, – просто перехватываю её обеими руками, поправляю ремень, кручу кольцо фокусировки, которое не нуждается в том, чтобы его крутили. Жест мастера, который занят. Жест человека, которому некогда вспоминать прошлое, потому что у него есть свет, точки и заказ на шесть нулей.
– Вряд ли, – говорю я Максиму, и голос подчиняется, выравнивается. – У меня лицо обычное. Все говорят, что я на кого-то похожа.
Это правда. Мне это говорили сотни раз. И сейчас эта затёртая фраза работает как страховка – она снимает напряжение, делает меня одной из многих, размывает в толпе похожих лиц.
– Может быть. – Максим не отводит взгляда. Он не из тех, кого легко сбить. Я помню эту его черту – он цепляется за ощущение и тянет, пока не размотает. – Но я хорошо запоминаю людей. Лица – плохо, а вот… – он чуть качает чашкой, ищет слово, – манеру. У вас манера знакомая.
– Манера держать камеру? – Я улыбаюсь чуть насмешливо, переводя в шутку. – Боюсь, в этом я не оригинальна. Нас таких в городе сотни.
Кирилл усмехается, переводит взгляд с меня на партнёра.
– Макс у нас физиономист, – говорит он. – Видит человека насквозь за минуту. Это раздражает в спорах и помогает в переговорах.
– Вижу-вижу. – Максим наконец отрывает от меня взгляд – отпускает, как рыбу с крючка, но я знаю, что крючок остался во мне, под кожей. – Ладно. Значит, обычное лицо. Извините. Профдеформация.
– Ничего, – говорю я. – У меня тоже. Я смотрю на людей и сразу вижу, как их снимать.
– И как нас снимать? – спрашивает Кирилл. В голосе – лёгкий вызов, та же игра, что три года назад на террасе, когда он спросил: «А вы всегда прячетесь за объективом, Аня?»
Аня.
Он не сказал «Аня». Он сказал «нас». Но эхо того вопроса бьёт по мне так, что я едва удерживаю ровное дыхание.
– Вас – на контрасте, – отвечаю я, спасаясь в профессию, как в окоп. – Вы – резкий свет, жёсткие тени, графика. – Я киваю на Кирилла. – А вы – рассеянный, мягкий, тёплый. – Кивок Максиму. – Если поставить вас рядом в одном свете, кто-то из вас всегда будет проигрывать. Поэтому я буду снимать вас по-разному. И собирать вместе уже потом.
Они молчат. Переглядываются – тем коротким, без слов, разговором, который я помню. Так они переглядывались тогда, на лофте, при мне. Так они, наверное, переглядывались все эти три года, ведя дело, которое выросло из пяти беспечных дней на острове.
– А она хороша, – говорит Максим Кириллу, будто меня нет в комнате. И сразу – мне, с улыбкой: – Это был комплимент. Вы правда нас уже разложили.
– Это моя работа, – говорю я.
– Тогда не будем мешать работе. – Кирилл смотрит на часы. – Перерыв пять минут, потом продолжаем переговорную часть. Анна, кофе? Чай?
– Воды, если можно.
Он кивает, отходит к столу с напитками. А Максим остаётся. Ставит чашку на подоконник – рядом с той самой фотографией Санторини – и складывает руки на груди.
– Знаете, – говорит он негромко, чтобы слышала только я, – а ведь я редко ошибаюсь.
Сердце пропускает удар.
– В смысле? – Я делаю вид, что проверяю настройки.
– В смысле, что мы где-то пересекались. – Он смотрит на меня спокойно, без нажима, почти лениво. Но за этой ленью – внимание хищника. – Я не помню где. Пока. Но я вспомню. Я всегда вспоминаю. Это вопрос времени.
Я поднимаю на него глаза. И впервые за всё это время решаю не убегать в шутку, не размывать себя в толпе. Я выдерживаю его взгляд – прямо, открыто. Потому что иногда лучшая защита – не прятаться, а смотреть в упор.
– Вспомните – расскажете, – говорю я ровно. – Будет любопытно узнать, на кого я так похожа.
Он чуть улыбается. Уголком рта. Той самой улыбкой, которую я каждое утро вижу на лице трёхлетнего мальчика. Мне кажется, я схожу с ума.
– Расскажу, – обещает он. – Обязательно.
Кирилл возвращается со стаканом воды, протягивает мне. Максим берёт свою чашку с подоконника. И они отходят к столу для переговоров, на ходу обсуждая какие-то цифры, – двое мужчин, которые построили общее дело и понятия не имеют, что между ними, тенью, прошла женщина, оставившая у себя дома их живое продолжение.
А я стою у окна со стаканом воды в руке.
И смотрю на фотографию синего моря.
И впервые за три года ясно понимаю: я не успокоюсь. Я не доработаю этот контракт спокойно. Потому что Максим вспомнит. Может, через неделю, может, через месяц – но вспомнит. И тогда вопрос будет уже не «узнали ли они меня».
Вопрос будет – что они сделают, когда узнают про Тёму.
Я ставлю стакан на подоконник, поднимаю камеру и иду снимать переговоры.
Тень. С камерой вместо лица.
Пока ещё – тень.
Глава 7
Переговорная часть длится ещё два часа. Я снимаю их так, как обещала, – порознь и вместе, ловлю жесты, наклоны, момент, когда Кирилл сжимает челюсть в споре, а Максим наоборот откидывается на спинку и улыбается, размягчая воздух в комнате. Я работаю безупречно. И всё это время чувствую на себе взгляд Максима – короткий, периодический, как маяк, который проходит лучом раз в минуту.
Он не оставил эту мысль. Он её отложил. Это разные вещи.
К пяти вечера всё заканчивается. Гости расходятся, администратор уносит чашки, Дарья из агентства пишет мне в чат: «Машина будет через двадцать минут, спасибо за работу!» Я собираю технику – медленно, методично, чтобы руки были заняты, пока в голове стучит одно: уехать. Уехать отсюда и больше не подходить к ним ближе чем на расстояние объектива.
– Анна.
Голос Кирилла. Он стоит в дверях гостиной, уже в пальто, с ключами в руке.
– Я еду в город. – Он смотрит на часы, потом на меня. – Отпущу вашу машину, подвезу. По дороге обсудим график на ближайший месяц. Сэкономим друг другу время.
Внутри всё сжимается. Машина с молчаливым водителем – это безопасно. Это коробка, в которой я могу выдохнуть. А полчаса в одном салоне с Кириллом, наедине, на тёмной подмосковной трассе – это совсем другое.
– Спасибо, не стоит, – говорю я. – За мной уже выслали.
– Я уже написал Дарье. – Он чуть улыбается. – Не люблю, когда две машины едут в одну точку. Это нерационально.
Рационально. Его любимое слово. Я помню, как три года назад он точно так же «рационально» решил, что нам всем удобнее ужинать вместе. И как из этого «рационально» выросли пять дней, перевернувших мою жизнь.
Спорить – значит привлекать внимание. Значит выдать, что мне есть чего бояться. А я тень. Тень садится в машину, когда заказчик предлагает.
– Хорошо, – говорю я. – Спасибо.
Машина у него своя – не та чёрная, на которой меня привезли, а низкая, тихая, пахнущая кожей и чем-то едва уловимо знакомым. Его одеколоном. Я узнаю запах раньше, чем понимаю, что узнала, и это узнавание бьёт под рёбра острее, чем всё, что было сегодня. Запах – самая верная память. Запах не обманешь профессиональной маской.
Я сажусь, ставлю кофр в ноги, пристёгиваюсь. Он трогается плавно, выруливает с участка в лес. За окном гаснет серый день, фары выхватывают мокрые стволы.
Какое-то время мы едем молча. Потом он говорит:
– На самом деле график – это предлог.
Я медленно поворачиваю голову.
– Вот как.
– Макс редко цепляется к людям. – Кирилл смотрит на дорогу, руки спокойно лежат на руле. – А к вам прицепился. И знаете, я ему верю. У него на это чутьё. – Пауза. – Так что я тоже задам вопрос. Только честно.
Сердце колотится так, что, кажется, он слышит.
– Спрашивайте.
– Вы из Питера?
Я едва не выдыхаю вслух. Не то. Совсем не то.
– Нет. – Я качаю головой. – Я не из Питера.
– Хм. – Он хмурится. – А мне почему-то показалось. Просто работа такая, – продолжает он. – Привыкаешь раскладывать людей по полочкам. Иногда ошибаешься.
– Бывает, – говорю я. И отворачиваюсь к окну.
Он больше не возвращается к этому. Переключается на дело – даты, локации, бюджет на свет, сколько съёмочных дней в месяц. Я отвечаю чётко, по-деловому, и с каждым километром дышу всё свободнее. Он не дожимал. Он спросил – я ответила – он отступил. Так ведут себя люди, которым действительно показалось.
Я почти убеждаю себя в этом.
– Кофе будешь? – вдруг спрашивает он, сворачивая к заправке на въезде в город. – Тут варят неплохой. Мне ещё час за рулём.
– Можно, – соглашаюсь я. Я расслабилась. Это была ошибка.
Он выходит, я остаюсь в машине. И от нечего делать скольжу взглядом по салону – по приборной панели, по бардачку, по подстаканнику между сиденьями.
В подстаканнике лежит телефон. Экраном вверх. Он погас, но от сообщения загорается снова – на секунду, без блокировки почему.
И на экране – сообщение.
Я не хочу читать. Честно. Но взгляд цепляется сам, против воли, как объектив за нужный кадр.
«Ты ее узнал?».
Экран гаснет.
А я сижу очень прямо, очень тихо, и слушаю, как у меня в ушах нарастает гул.
Максим узнал меня. С первой секунды на лофте. И, уверена, Кирилл тоже узнал. Потому что все это – рукопожатие, «динамика», «вы из Питера», предложение подвезти, «график – это предлог», кофе на заправке, – всё это была не вежливость.
Это была охота.
Я смотрю сквозь лобовое стекло. Кирилл стоит у стойки, ждёт два стакана, что-то говорит баристе, улыбается. Спокойный. Расслабленный. Тот, кому «просто показалось».
Лучший актёр из тех, кого я знаю.
Что если они ищут не меня.
Что, если знают о Теме.
Дверь открывается. Кирилл садится за руль, протягивает мне горячий стакан. От него пахнет кофе и тем самым одеколоном.
– Осторожно, горячий, – говорит он мягко. И улыбается мне – тепло, по-настоящему, той самой улыбкой с террасы.
– Спасибо, – говорю я.
И беру стакан рукой, которая, я очень надеюсь, не дрожит.
Глава 8
Кофе оказывается действительно хорошим. Я делаю маленький глоток и держу стакан обеими руками – он тёплый, и мне нужно это тепло, чтобы пальцы перестали быть ледяными.
«Ты её узнал?»
Три слова крутятся в голове, как заевшая плёнка. Я раскладываю их так и эдак. Может, это не обо мне. Может, у него десяток дел, десяток людей, десяток сообщений в день. Может, Максим спрашивает про какого-то клиента, партнёра, кого угодно.
Но я не верю в это ни секунды. Я слишком хорошо знаю цену совпадениям.
– Ты притихла, – говорит Кирилл, выезжая обратно на трассу. – Устала?
– Длинный день, – отвечаю я. – Свет, люди, переговоры. Я больше привыкла к тихой работе.
– Это заметно. – Он переключает передачу, машина мягко набирает скорость. – Ты весь день была будто в стороне. Даже когда снимала вплотную. Странное умение – быть в комнате и одновременно где-то ещё.
– Профессия такая, – говорю я.
– Удобная профессия.
– Чем удобная?
– Можно всю жизнь смотреть на других и не показывать себя. – Он говорит это без нажима, глядя на дорогу. – Я таких людей уважаю. Сам так не умею. Мне приходится говорить, убеждать, лезть на первый план. А вот Макс – он умеет молчать и смотреть. Вы с ним в этом похожи.
Я слежу за тем, чтобы лицо оставалось спокойным.
– Поэтому он ко мне и прицепился, наверное, – говорю я. – Узнал родственную породу.
– Может быть. – Кирилл улыбается. – Он, кстати, редко с кем так разговаривает. Обычно отмалчивается. А с тобой – целый монолог про физиономистику выдал. Это у него высшая форма интереса.
Мне не нравится эта форма интереса. Я мысленно делаю себе пометку, что Макс – опасный. Что с ним мне нужно видеться как можно меньше, потому что Кирилл он… другой. Спокойный, не лезет куда не надо, не пробивает комфортную зону.
Мы какое-то время едем молча. За окном тянется тёмная трасса, мокрый асфальт отражает фары встречных. Я допиваю кофе, ставлю пустой стакан в подстаканник – рядом с его телефоном, который снова погас и лежит как ни в чём не бывало.
– Расскажите про субботу, – говорю я, переводя всё в работу. – Что снимаем.
– Макс дома. – Он перестраивается в правый ряд. – Хочется живого. Не постановки. Как он работает, как живёт, какой он без галстука. Парадные портреты у нас уже есть, они мёртвые. Нужен человек.
– Один Максим? Или вы тоже будете?
– Я заеду. – Он бросает на меня короткий взгляд. – Ненадолго. У вас не будет проблем со мной как с моделью?
– У меня ни с кем не бывает проблем как с моделью, – отвечаю я. – Я просто говорю, куда встать.
– Командуешь, значит. – В его голосе – улыбка.
– За камерой я командую, – говорю я. – Это единственное место, где я командую.
– Запомню, – говорит Кирилл.
Город уже обнимает нас фонарями, светом витрин, потоком машин. До метро минут десять.
– Куда тебя везти? – спрашивает он наконец.
– К метро. «Аэропорт». Дальше я сама.
– Могу до дома.
– К метро, – повторяю я мягко, но твёрдо. – Мне ещё в магазин по дороге.
Он не настаивает. Кивает, сворачивает. И в этой лёгкости, с которой он принимает мой отказ, нет ни обиды, ни любопытства. Он спокойно едет, куда попросила, не настаивает. Вот это я имела в виду, когда говорила, что он не лезет туда, куда не нужно. Максим другой.
Машина останавливается у метро. Я отстёгиваюсь, беру кофр.
– Спасибо. За кофе и что подвезли.
– Аня.
Я уже взялась за ручку двери. Поворачиваюсь.
– Хорошо, что нам достались именно вы, – говорит он просто. – С камерой. На весь проект.
– Посмотрим, что вы скажете, когда увидите снимки, – отвечаю я и выхожу.
Дверь закрывается. Машина трогается, вливается в поток, и красные фонари растворяются среди сотни других.
А я стою у входа в метро с кофром на плече и понимаю, что мне совсем не туда. Что мне домой – в другую сторону, на другой автобус, к окну на четвёртом этаже, где горит свет.
Но я жду. Пока его машина точно скроется.
И только потом иду к остановке.
Автобус приходит почти сразу. Я сажусь у окна, ставлю кофр на колени и наконец-то позволяю себе осесть, опустить плечи, выдохнуть по-настоящему. Город плывёт мимо – мокрый, размытый, в жёлтых пятнах фонарей. Я закрываю глаза.
Всё закончилось. На сегодня закончилось. Я доехала, я не выдала себя, я не назвала адрес. В субботу – одна съёмка, потом ещё несколько, и контракт можно будет передать. Сошлюсь на загруженность, найду им другого фотографа из агентства, исчезну так же тихо, как появилась. Тень уходит, когда становится опасно.
Я почти успокаиваюсь.
Достаю телефон – написать Тамаре Петровне, что подъезжаю. Экран загорается, и я вижу пропущенные. Три. Все – с одного номера, незнакомого. И одно сообщение в мессенджере, от аккаунта без аватарки, без имени, просто цифры.
Я открываю.
Фотография.
Детская площадка во дворе моего дома. Та самая, жёлто-зелёная, с горкой в виде кораблика. Снято сегодня, при дневном свете – на лужах ещё блестит утренний дождь.
На горке – мальчик в синей курточке. Светлые брови вразлёт. Смеётся, запрокинув голову, и тянет руки к Тамаре Петровне.
Мой Тёма.
Фотография без подписи, просто прислана с незнакомого аккаунта.
По спине сползает липкий холодный пот. Не знаю, к чему эта фотография. Это они? Или кто-то другой? Звоню сестре. Она в истерике, потому что получила точно такую же фотографию с ее ребенком.
Выдыхаю. Господи, я правда выдыхаю?
Это не они, а кто-то другой, но еще неясно, какое зло хуже.
Глава 9
Автобус трясёт на остановке, кто-то входит, кто-то выходит, а я сижу с телефоном в руках и не могу пошевелиться. На экране – две фотографии. Мой Тёма на горке-кораблике. И через секунду пришедшая от Веры, которую она мне переслала дрожащими пальцами, – её Соня в коляске у подъезда. Оба ребёнка сняты сегодня. Оба – без нашего ведома. Оба – крупным планом, так, чтобы было ясно: я был близко. Я мог подойти.
– Аня, что мне делать? – голос Веры в трубке срывается. – Кто это? Это Игорь? Это его люди? Аня, я боюсь выходить из дома!
– Тихо. – Я слышу свой голос будто со стороны – он ровный, чужой, тот самый, которым я держусь, когда внутри всё рушится. – Вера, слушай меня. Соня с тобой?
– Со мной, спит, я её из коляски сразу занесла…
– Дверь заперта?
– Да.
– Никому не открывай. Я приеду, как только смогу. И давай не паниковать раньше времени. Может, это…
Я обрываю себя. «Может, это» – что? Шутка? Случайность? Две фотографии двух наших детей не бывают случайностью.
Я выхожу на своей остановке, почти бегу через двор, не глядя на ту самую горку-кораблик, мокрую и пустую под фонарём. Влетаю в подъезд, поднимаюсь на четвёртый, дрожащими руками поворачиваю ключ.
Тамара Петровна встречает меня в прихожей – спокойная, с вязанием в руках, и от одного её спокойствия мне становится чуть легче дышать.
– Тёма спит, – говорит она шёпотом и осекается, разглядев моё лицо. – Анечка, на тебе лица нет. Что стряслось?
– Тамара Петровна, – я хватаю её за руку, – сегодня на площадке кто-нибудь подходил? К Тёме? Незнакомый? Фотографировал?
Она хмурится, припоминая.
– Народу было… да как обычно. Мамочки, бабушки. – Она замолкает. – Хотя… был один. Мужчина. Молодой, в тёмной куртке. Стоял у скамейки, в телефоне. Я ещё подумала – папаша чей-то, ждёт. А он постоял и ушёл. Тёму не трогал, нет, я бы не подпустила.
– Как он выглядел?
– Да обычно. Среднего роста. Кепка. Лица толком и не видела. – Она встревоженно смотрит на меня. – Аня, да что случилось-то?
Я не отвечаю. Иду в детскую. Тёма спит на животе, подвернув ногу, держит край одеяла. Я опускаюсь на пол у кроватки и впервые за весь этот безумный день позволяю рукам дрожать по-настоящему.
Кто-то стоял в трёх метрах от моего сына. Снимал его. А потом прислал мне это фото – без слов, угроз или требований. Просто чтобы я знала: я вижу твоего ребёнка.
Я достаю телефон, открываю незнакомый номер. Набираю – длинные гудки, гудки, потом механический голос про то, что я могу оставить сообщение.
Пишу в мессенджер, под фотографией:
«Кто вы? Что вам нужно?»
Две галочки. Прочитано – мгновенно. Будто ждали.
Печатает.
Я смотрю на эти три точки, и сердце колотится в горле. Точки появляются, исчезают, появляются снова. Кто-то на той стороне выбирает слова. Наконец приходит сообщение:
«Игорь должен мне деньги. Большие. Он спрятался, но семья на виду. Передай Вере: или она возвращает долг, или я перестану просто фотографировать».
Я перечитываю дважды. Кровь отливает от лица.
Это не Кирилл. Не Максим. Это вообще не про Санторини, не про прошлое, не про Тёму-как-их-сына. Это про Игоря. Про того улыбчивого мерзавца, который снял со счёта всё, бросил Веру с кредитом и сбежал – но, оказывается, сбежал не только от неё. Он задолжал кому-то ещё. Кому-то, кто теперь пришёл за деньгами через нас. Через детей.
«Мы ничего не должны. Игорь нас тоже бросил. Мы не знаем, где он», – печатаю я, и пальцы скользят по экрану.
Ответ приходит почти сразу:
«Меня не интересует, кто кого бросил. Кровь одна. Срок – неделя. Сумму скажу позже. И не вздумай в полицию – я слежу за обоими подъездами».
Сообщение удаляется у меня на глазах. И предыдущее. И фотография. Чат пустеет, будто его и не было – остаётся только мой собственный вопрос «Кто вы?», висящий в тишине, обращённый в никуда.
Я сижу на полу детской, и в голове – звон. Неделя. Сумма, которую «скажут позже». Слежка за подъездами. И полная невозможность пойти в полицию – потому что я не знаю, блефует он насчёт слежки или нет, а проверять на детях я не стану.
И самое страшное – у меня нет денег. Тех денег, которые есть, хватает ровно на то, чтобы закрыть Верин кредит. Контракт ещё не оплачен – гонорар придёт в конце, по факту, через три месяца. Я связана по рукам и ногам договором, который сама же подписала не глядя.
Я смотрю на спящего Тёму и впервые ясно понимаю, в какую ловушку загнала нас всех.
Звоню Вере. Рассказываю – спокойно, по пунктам, как умею. Она плачет в трубку, и сквозь слёзы вырывается.
– Аня, я знала… я знала, что Игорь во что-то влез. У него последние месяцы телефон не умолкал. Звонки какие-то, он уходил говорить на лестницу. Я думала – любовница. А это…
– Вера. – Я закрываю глаза. – Ты знаешь, кому он мог задолжать? Хоть имя, хоть что-то?
Долгая пауза. Только её дыхание в трубке.
– Один раз, – говорит она наконец, тихо-тихо, – я слышала, как он сказал в телефон: «Скажи Лёве, я отдам, пусть не дёргается». Лёва. Больше ничего. Я не спрашивала. Боялась спрашивать.
Лёва. Я записываю это имя в заметки дрожащей рукой. Единственная зацепка.
Мы говорим ещё немного – о том, чтобы она не выходила из дома, чтобы заперлась, чтобы завтра я приехала. Потом я кладу трубку и долго сижу в темноте.
И тут телефон вибрирует снова.
Я вздрагиваю всем телом. Но это не незнакомый номер.
Это Максим.
Сообщение короткое, и от него по спине бежит холод не меньший, чем от угроз:
«Анна, мы можем встретиться завтра?».
Я смотрю на экран, и две беды – старая и новая – наконец сходятся в одной точке, надо мной, как две тучи перед грозой.
За окном опять висит мокрый снег, который не долетает до земли.
А я впервые за три года понимаю, что быть тенью очень тяжело.