Текст книги "Падение Запада. Медленная смерть Римской империи"

Император не мог быть одновременно повсюду. Если он не имел желания доверить кому-либо еще власть, достаточную для решения возникшей в отдалении проблемы, ее просто не решали совсем. Неоднократно это чувство пренебрежения со стороны центрального правительства побуждало отдельные области восставать и провозглашать своих собственных императоров. Единственным решением было увеличение числа императоров. Систему тетрархии зачастую превозносили, но никто не смог повторить опыт Диоклетиана на сколь-либо длительный промежуток времени. В известной степени признание того, что должно быть больше одного императора, открывало перед узурпаторами перспективу постепенного продвижения к высшей власти. Оно также имело тенденцию к поощрению регионализма, поскольку в различных частях империи развилась особая военная и гражданская иерархия. Каждая группа, естественно, была склонна отдавать приоритет собственным целям и проблемам и часто выказывала нежелание оказывать помощь другим частям империи.

Императоры всегда путешествовали с немалой пышностью, окруженные членами их двора, чиновниками и охраной. На протяжении III века эта пышность стремительно возрастала. Все хотели иметь под своим прямым контролем большие вооруженные силы. Если полевые армии предназначались в первую очередь для того, чтобы играть стратегическую роль, то для свиты главной задачей была защита от римских соперников. Императоры окружали себя все большим и большим числом сопровождающих лиц и телохранителей, постоянно усложняли придворный церемониал. Отчасти это должно было облагородить и обезопасить правление человека, который зачастую захватил власть жестоким способом относительно недавно. Все это имело целью защитить личность императора. Убийство было менее распространено в IV веке по сравнению с III веком. В то же время все это вело к изоляции императора. Оно затрудняло для него личное знакомство даже с высокопоставленными должностными лицами и командирами, не говоря уже о менее важных чиновниках, которые теперь служили в императорской администрации и чье число непомерно выросло. Контроль за действиями этих людей, представлявших императорскую власть по всем провинциям, был крайне ограниченным.

Все императоры жили под страхом узурпации. Это формировало и их поведение, и поведение всех должностных лиц и офицеров, служивших под их началом. Карьера на императорской службе предоставляла перспективу узаконенных привилегий и богатства, собранного как при помощи жалованья, так и еще в большей степени через взятки и плату за услуги. Добившиеся наибольшего успеха люди достигали очень высокого ранга со всем патронатом и влиянием, которое он приносил. Небольшое меньшинство было в состоянии даже достигнуть императорского ранга. Однако наряду с выгодами приходил и серьезный риск. Любое подозрение в том, что некая особа составляет заговор против императора, влекло за собой суровые наказания. То же самое справедливо и в отношении кого-либо, связанного с потерпевшим неудачу узурпатором, и их сторонников. В системе, где карьера обычно продвигается при помощи личных рекомендаций, такая сеть патроната неизбежно ставила многих людей в опасное положение. Личное выживание и личный успех и выгода были первоочередными целями большей части должностных лиц.

Имперская бюрократия в Поздней Римской империи определенно была больше, чем в I и II веках. Армия могла быть больше, а могла и не быть, но явно состояла из гораздо более мелких независимых подразделений. Сами по себе размеры не означали, что тот или другой из этих институтов обладал большей эффективностью. Число администраторов превышало то, которое поддавалось бы эффективному контролю, особенно с тех пор, как они составили часть бюрократии, одновременно раздробленной на группы и беспорядочно перемешанной по структуре. Имперская администрация добывала фонды и ресурсы для поддержки и самое себя, и армии. Такие краткосрочные методы, как ухудшение качества монетной чеканки, предполагают, что временами это снабжение оказывалось недостаточным. Но в целом, как кажется, эта система функционировала в III и IV веках по самой крайней мере на минимально необходимом уровне. Но она все еще оставляла обширное пространство для неэффективности и коррупции, и такие потери вполне могли быть велики по размерам. Большинство отдельных членов бюрократии делали свою работу достаточно хорошо для того, чтобы сохранить функционирование системы и предотвратить ситуацию, когда растраты ими чужих денег сделались бы слишком явными. Некоторые из них, возможно, от природы были и честными, и компетентными[661]661
   Эта тема наиболее полно исследована: MacMullen R. Corruption and Decline of Rome. New Haven, 1988.


[Закрыть].

Гражданские войны были наиболее распространены в III веке, но оставались постоянными и впоследствии. Государство развивалось по пути, предназначенному обеспечить защиту императоров от внутренних соперников, но, странным образом, оно не сумело этого сделать. Личное выживание всегда было важной проблемой для всех императоров со времени создания принципата. Август отстоял путь к власти при помощи ряда гражданских войн. Заговоры с целью убийства и открытые восстания представляли собой угрозы, с которыми с самого начала лицом к лицу сталкивался каждый правитель Рима. Август был монархом, но он создал систему, в которой его власть тщательно вуалировалась. Поскольку формально он не был царем, не существовало и четких институтов для распоряжения наследованием власти. Одни увидели в этом роковой внутренний порок системы принципата – фактически случайность, выжидавшую момента, чтобы произойти. Другие пойдут дальше и увидят в созданной Августом системе превознесенное традицией «бремя», которое помешало должным реформам империи в III и IV веках[662]662
   Например: Drinkwater J. The Principate – Lifebelt or Millstone around the Neck of Empire & // Crises and the Roman Empire / Ed. O. Hekster, G. Kleijn, D. Slootjes. Leiden; Boston, 2007. P. 67–74.


[Закрыть].

Это невозможно объяснить при помощи довольно сомнительной разницы между принципатом и Поздней Римской империей. Была длившаяся в течение года гражданская война после смерти Нерона в 68 году и еще более длительный конфликт после убийства Пертинакса в 193 году. Клавдий, Домициан и Марк Аврелий, каждый из них, сталкивались с вызовами со стороны восставших наместников, хотя все эти мятежи быстро потерпели неудачу. Заговоры с целью убийства и попытки переворота в самом Риме имели место чаще, хотя некоторые из них вполне могли оказаться плодом воображения нервозных императоров или выдумкой их жестоких подчиненных. Ранний принципат не был полностью свободен от действительных внутренних конфликтов или от их угрозы, но на протяжении более чем двух столетий он тем не менее лишь изредка страдал от них. Это представляет заметный контраст по сравнению с последним полустолетием существования республики. Если созданная Августом система имела столь серьезный порок, тогда это можно объяснить только замечательной удачей. Вместе с Гиббоном мы можем прекратить «задаваться вопросом, почему Римская империя распалась», а вместо этого «удивляться тому, что она существовала так долго».

Рассматривать два столетия почти непрерывного внутреннего мира как всего лишь счастливую случайность – натяжка, особенно учитывая то, что за этим последовал более длительный период, когда гражданская война стала столь частым явлением. То, что каждый новый виток внутреннего конфликта ослаблял императорскую власть и государственные институты и, следовательно, облегчал следующие узурпации и восстания, является правдой. Однако, повторимся, не могло быть случайностью то, что такой цикл не развивался раньше. В III веке империя в значительной степени утратила республиканский фасад, столь тщательно сконструированный Августом. Он и его наследники правили при помощи сената. Как организация, он не имел реальной политической независимости, но благоразумные императоры заботились о том, чтобы чтить его достоинство. Они использовали сенаторов практически на всех важных постах, эффективно управляя империей при их помощи.

Может показаться странным восхваление в наши дни эпохи системы, основанной на аристократической элите, состоявшей из людей, которые являлись в современном смысле дилетантами. Однако эта система имела много преимуществ в условиях Рима. Она предоставляла группу старших военных и администраторов – император мог знать всех этих людей и их семьи. Только меньшинство было потенциальными соперниками, но за ними было легко наблюдать. Общественная жизнь оставалась сосредоточена в строго очерченном пространстве самого Рима, облегчая восприятие настроений аристократии. Императоры I и II веков могли доверять избранным сенаторам контроль за значительными армиями и обширными провинциями. Только изредка – обычно во время масштабных конфликтов с Парфией – бывало необходимо назначить военачальника, под контролем которого находилось больше одной провинции, но автоматически к попытке узурпации это не вело. В I и II веках императоры могли передать свои полномочия, не чувствуя себя связанными обязанностью лично руководить кампанией. Рим был центром империи больше, чем просто в духовном смысле. У нас нет нужды идеализировать сенаторских легатов этого раннего периода. Некоторые из них бывали некомпетентны, немногие нечестны, и, вероятно, довольно многие более или менее коррумпированы. Во всех этих отношениях они кажутся, во всяком случае, не хуже старших должностных лиц Поздней Римской империи. В политическом отношении небольшой слой сенаторов императорам было просто легче контролировать. Доверие к сенату представляло собой республиканскую традицию, но имело глубокий смысл.

Правительства древних государств имели ограниченные цели и не интересовались большими программами, относящимися к здоровью и образованию, или детальным повседневным регулированием рынков, промышленности и сельского хозяйства. При всех ее размерах и развитости, Римская империя не являлась в общем и целом исключением в этом отношении. Она собирала государственные доходы и другие ресурсы и использовала их рядом способов. Армия была самым большим взятым в отдельности расходом, но существовало также поддержание в порядке многих зданий, некоторых портов и обширной сети дорог, наряду с финансированием или бесплатной раздачей пропитания для населения Рима или позже Константинополя. Ни одна из этих обязанностей империи не сошла на нет в III или IV веке. Однако это не означает, что они функционировали хорошо.

Падение Римской империи не было быстрым, но использовать это в качестве доказательства того, что ее институты являлись в основе своей стабильными, означало бы вводить в глубокое заблуждение. Империя была гигантской и не имела серьезных противников. Персия была наиболее сильной из соседей, но никогда речь не шла о том, что персидская армия достигнет Тибра. Рим представлял собой огромное, густонаселенное и богатое государство. Это оставалось правдой, даже если население и экономика находились в упадке. Он имел транспортную систему рассчитанных на любую погоду дорог и вполне доступные торговые пути по рекам, каналам и морю – все это в масштабах, которых Европа не могла достигнуть вплоть до последних столетий. Хотя мы можем отметить трудности, которые императоры испытывали, стараясь добиться, чтобы их волю чувствовали в отдаленных провинциях, их способность вообще достигнуть этого все еще была гораздо больше, чем у вождей любого другого народа. Римская армия была большой, опытной, постоянной и профессиональной силой, опирающейся на широкую систему тыла и снабжения. Подобно самой империи, она отличалась от всего, существовавшего в известном мире. Римляне обладали многими большими преимуществами в сравнении со всеми своими соперниками. Ни один из этих противников не имел сил опрокинуть империю в III или IV веке, империя была огромной, и ей не было необходимости действовать на высшем уровне эффективности для того, чтобы добиться успеха. Она владела гораздо большими ресурсами, технологическими и другими преимуществами. К тому же существовала вероятность того, что где-то в ее пределах некоторые офицеры и должностные лица исполняют свои обязанности хотя бы неплохо. Это означает, что в долговременной перспективе римляне должны были одерживать верх. Ни один из их врагов не имел сил нанести римлянам более чем ограниченное поражение.

Ничто из этого не означает, что цена множества гражданских войн не ощущалась. Несложно доказать, что большинство императоров в I и II веках прежде всего заботились о благе империи в целом. Все они заботились о самосохранении, но это не становилось доминирующим приоритетом, как то будет у их наследников в последующие эпохи. Это означает сказать не то, что более поздние императоры были в большей степени эгоистичны, а что они просто никогда не могли чувствовать себя в безопасности. Многие, может быть, имели наилучшие намерения, желая править хорошо, но форма правления в империи делала первой и главной заботу о сохранении императором власти – и на более низких уровнях о личной выгоде чиновников и должностных лиц.

Идея эффективного управления не была заложена в устройстве Поздней Римской империи – главной задачей являлось поддержание власти императора и процветание чиновников. Многие из последних могли наслаждаться в высшей степени удачной по стандартам тех дней карьерой, не будучи эффективными в той роли, которую, как теоретически предполагалось, они должны были исполнять. Одни только размеры империи предотвращали ее быстрый крах или катастрофу. Ее слабости не были очевидными, но это означало только то, что крах может наступить внезапно и драматически, подобно захвату африканских провинций вандалами. Постепенно институты империи разлагались и делались все менее и менее способными справиться с любым кризисом, но пока еще не встречали серьезного соперничества. Проигранные войны наносили ущерб, но этот ущерб не был фатальным для самой империи. Как пример, в 376–382 годах римляне не могли избавиться от войны с готами, но они все-таки боролись за победу в ней. Даже поражения от рук персов не лишали империю больших или существенных ресурсов.

Римская империя сохранялась в течение очень долгого времени. Последовательные удары откалывали ее части, как только нападающие узнавали ее слабости. Однако временами империя все еще бывала грозной, а не просто идущей к краху. Наверное, нам следует представить Позднюю Римскую империю как ушедшего на покой атлета, чье тело пришло в упадок от пренебрежения и нездорового образа жизни. Время от времени его мускулы все еще будут функционировать хорошо и с памятью о былых мастерстве и тренированности. Но поскольку пренебрежение нуждами организма продолжается, тело делается все менее и менее способным к сопротивлению болезни или восстановлению после повреждений. На протяжении лет этот персонаж будет делаться слабее и слабее и в конце может легко поддаться болезни. Долгий упадок был судьбой Римской империи. В конце концов, она вполне могла быть «убита» захватчиками-варварами, но они нанесли удар по телу, ставшему уязвимым из-за длительного распада.

Эпилог: Даже еще более простая мораль

В Викторианскую эру британцы любили сравнивать свою империю с Римской, уверенные, что их собственные территории были значительно больше. В наше время любят проводить такое сравнение с Америкой. Государства, подобные Китаю или Индии, имеют собственное древнее и «цивилизованное» прошлое для того, чтобы использовать его, и гораздо менее вероятно, чтобы они заинтересовались более «западной» идеей Рима как единственной великой империи в истории. Соединенные Штаты Америки начала XXI века – это не то же самое, что империя королевы Виктории, и ни одно из этих государств не идентично Риму. Мир слишком изменился. Если взглянуть сегодня на глобус – или даже на сделанную из космоса фотографию – бывшая территория Римской империи во времена ее наибольшего расширения не кажется столь уж большой. Римский мир охватывал только три континента, а размеры как Африки, так и Азии были до крайности преуменьшены. Технология оставалась примитивной, а темпы изобретений и изменений кажутся нам невероятно медленными. Это был мир, где рабство воспринималось как норма, для развлечения убивали животных и людей, а военная слава превозносилась как одно из высших человеческих достижений. Сегодня мы живем на планете, чье население заставляет казаться маленьким население Викторианской эры, не говоря уже о населении античного мира. В то же самое время путешествия сейчас гораздо быстрее, и связь между одной стороной планеты и другой может быть практически мгновенной.

Чем больше мы присматриваемся к Риму, тем более очевидным делается как раз то, насколько он отличается от любого современного государства, не говоря уже о Соединенных Штатах Америки. На самом деле мы должны очень радоваться этим отличиям, поскольку в Римской империи было много жестокого и неприятного, даже учитывая то, что она была не хуже, а во многих отношениях и лучше своих соседей. В то время, когда я пишу это, в Америке республиканская и демократическая партии избирают своих кандидатов в президенты. Еще до того как выйдет эта книга, названный процесс завершится и кого-то изберут и победитель обоснуется в Белом Доме в качестве президента. Мы еще не знаем, кто это будет, но по крайней мере можем быть уверенными, что потерпевший поражение кандидат не попытается собрать под своим командованием часть вооруженных сил США и втянуть это государство в гражданскую войну.

Помимо культурных и институциональных различий, легко перечислить многие глубокие контрасты между ситуацией в Риме и в современной Америке. Рим был действительно сверхдержавой, но он существовал в мире, где не было серьезного претендента на это место. Парфия и затем Персия были очень умело организованными государствами, но только после разделения Римской империи – а фактически даже после краха Запада – они могут рассматриваться как равные Риму. США – единственная сверхдержава современного мира, но среди примерно двух сотен признанных государств есть другие державы. Ни одна из этих других держав пока еще не равна Америке, но игнорировать их невозможно. Экономическая и военная мощь некоторых азиатских государств, несомненно, возрастает, и государства, подобные Индии, со временем будут приобретать все большее и большее влияние в международных делах. Настоящей сверхдержавой может стать и Китай. Растущее число государств владеет ныне ядерным оружием, способным произвести опустошения в масштабах, далеко превосходящих самые худшие конфликты Древнего мира. США сталкиваются с вызовами своему господству, не похожими ни на что, в чем имела опыт Римская империя. В то же время у Америки нет никакого эквивалента тем племенам, которые жили вне границ Римской империи. Нелегальные мигранты – это проблема, очень отличающаяся от совершающих набеги отрядов или групп, намеревающихся силой захватить и занять землю.

Недавно Каллин Мерфи в книге «Являемся ли мы Римом? Падение империи и судьба Америки» (2007) обрисовал некоторые основные черты сходства между римским и американским опытом. Интересно, что он сконцентрировался, в частности, на Поздней Римской империи и причинах ее окончательного краха. Не заводя аналогии слишком далеко, он отметил значительное сходство в позиции как правящих кругов, так и более широких слоев населения. Даже более серьезным оказалось распространение правительственных функций на многие частные или наполовину частные агентства – все их было гораздо труднее контролировать, и они, что неизбежно, имели собственные приоритеты и цели. Как часть этого он выделил высокую зависимость Америки и ее союзников от частных компаний, которые должны поставлять людские резервы для поддержания ее военных усилий. Только отчасти это является результатом их нехватки при наборе воинов для регулярной армии. Частным компаниям не нужно платить, когда их услугами не пользуются, не должно государство и непосредственно выплачивать пенсии и другие пособия их персоналу. Внешне это может заставить их казаться гораздо дешевле (особенно с учетом того, что на правительственном уровне оплата вполне может происходить из разных частей бюджета), и в длительной перспективе это даже может быть правдой. Но в долгосрочной перспективе это, вероятно, частично лишит регулярные силы их возможностей. Что когда-то было выбором, теперь станет неизбежной необходимостью, и наряду с этим придет утрата контроля[663]663
   Murphy C. Are We Rome? The Fall of an Empire and the Fate of America. New York, 2007, passim, но особенно Р. 189–195; более ранняя попытка извлечь уроки для современных США, тогда еще вовлеченных в «холодную войну»: Luttwak E. The Grand Strategy of the Roman Empire from the First Century AD to the Third. Baltimore; London, 1976.


[Закрыть].

В Поздней Римской империи правительство заботилось в первую очередь о выживании. Высокопоставленные люди хотели власти – именно поэтому никогда не было недостатка в людях, стремившихся стать императорами. На всех уровнях гражданской службы и армии продвижение приносило награды и привилегии. Вместе с ними приходил и значительный риск, который возрастал по мере повышения ранга человека. Каждый человек, находившийся на императорской службе, включая старших армейских офицеров, с гораздо большей вероятностью мог быть убит или подвергнут пытке и лишен свободы по приказу другого римлянина, чем пострадать от рук врагов-чужеземцев. И хотя только меньшинство – а логика, в общем, диктует, что очень незначительное меньшинство, – претерпело бы такое наказание на деле, этот риск был весьма ощутимым. Для природных талантов недоставало стимула. Чиновники и офицеры понимали, что их способности не примут в расчет, если они попадут под подозрение в отсутствии лояльности. Это не способствовало достижению эффективности.

На базовом уровне императоры и правительственные чиновники Поздней Римской империи забыли, для чего империя существует. Более широкие государственные интересы – res publica, «общественное дело», от которого мы получили наше слово «республика», – были вторичны по отношению к их личному преуспеванию и выживанию. Это не являлось первопричиной морального упадка. В более ранние периоды римской истории было множество эгоистичных и коррумпированных личностей, точно так же, как они существовали во всех остальных обществах. Разница состояла в том, что во времена Поздней империи для них было трудно вести себя каким-либо иным образом. Императоры вели жизнь, основанную на страхе, зная, что они имеют немало шансов встретить внезапную и насильственную смерть. Чиновники настолько же опасались и подозревали своих коллег, насколько их высший повелитель.

Это всего лишь свойство человеческой природы – утрачивать видение более широких результатов и фокусировать внимание на непосредственных интересах и личных целях. В Поздней Римской империи очень часто они всецело относились к личному выживанию и продвижению – последнее приносило богатство и влияние, которое помогало некоторым образом усилить безопасность, но также делало данную личность более заметной, а потому большей мишенью для других. Ряд чиновников сделали в высшей степени удачную карьеру, организуя уничтожение коллег. Хорошее исполнение дела было всего лишь второстепенной заботой. Даже императоры с большей вероятностью вознаградили бы за лояльность, чем за способности. Чиновникам и командирам следовало только избегать бросающейся в глаза неразберихи в их делах – но даже и в таком случае достаточное влияние могло скрыть эти факты или перевести удар на кого-либо еще. Ничто из этого не было полностью новым, но теперь оно сделалось повальным. Когда «всякий» действовал тем же самым способом, не существовало реального стимула к честности или даже к компетентности. Игра шла ради достижения личного успеха, а он зачастую имел мало отношения к нуждам империи.

Это не был феномен, уникальный для Поздней Римской империи, и его скрытый смысл имеет значение не только для Соединенных Штатов или любого другого государства. Все человеческие учреждения, от государства до бизнеса, рискуют создать культуру, столь же недальновидную и эгоистичную. Этого легче избежать на ранних стадиях экспансии и роста. Тогда чувство цели, вероятно, должно быть более ясным, а возникшие трудности и соперничество имеют более непосредственное и очевидное воздействие. Успех ведет к росту и со временем создает учреждения настолько большие, что они ограждены от ошибок и неэффективности. Объединенная римская Европа никогда не сталкивалась с соперниками, способными уничтожить ее. В настоящее время государства и правительственные ведомства нелегко сокрушить – и западные государства не стоят лицом к лицу с врагами, способными низвергнуть их при помощи вооруженной силы. В мире бизнеса наиболее крупные корпорации почти никогда не сталкиваются с равными конкурентами. Конкуренция в рамках промышленных рынков на любом уровне, очевидно, редко ведется на полностью равных условиях.

В большинстве случаев требуется долгое время для выявления серьезных проблем или ошибок. Обычно даже еще труднее точно судить о реальной компетентности личностей и, в частности, об их вкладе в общую цель. Тех, кто отвечает за надзор над экономикой государства, обычно хвалят или критикуют за решения, принятые их предшественниками по должности. Часто и они, и их предшественники склонны действовать, исходя из текущих политических причин. Для огромного большинства людей их работа менее открыта для общественного наблюдения, но подобна в том, что реальные последствия их действий незаметны. Относительно немногие люди в наши дни сталкиваются с последствиями своей работы. Врач или медсестра знают, выздоровел ли их пациент. Больничный менеджер действует уже на совершенно ином уровне, имея дело с номерами и бюджетом, а не с отдельными пациентами. Такая дистанция неизбежна, и на многих жизненных путях более широкие цели еще менее ясны.

По природе бюрократия имеет тенденцию к росту. Это было справедливо для Римской империи, не говоря уже о гораздо больших правительственных службах современных государств. Отдельные личности внутри своих департаментов, очевидно, должны сосредотачиваться на частных задачах. Вполне естественно думать, что, имея в своем распоряжении больше людей, они смогут решать их более эффективно. Чем больше возрос их штат, тем больше будет отстоять большая часть членов департамента от реальности его общих функций, и даже еще больше они будут отстоять по своему способу мышления от любого постороннего человека. Это не является злом неизбежно, но означает расширение, если их не ограничить, поскольку их проблема или дело является единственным, что они будут видеть. В Британии и до некоторой степени в США число людей, которых прямо или косвенно использует правительство, ныне поразительно велико. На протяжении большей части истории государства обычно использовали больше солдат, чем гражданских должностных лиц. Следующие одно за другим правительства в Британии радикально сократили размер ее вооруженных сил. Возможно, это можно было бы оправдать, если бы они впоследствии не ввели их в дело в ряде больших заморских операций.

Учитывая то, что трудно иметь дело с большой и отдаленной задачей, нормальным является разбить ее на множество отдельных и гораздо меньших задач. Отдельным личностям даются более ограниченные цели, которые можно оценивать с большей легкостью. И опять-таки, хотя данный подход обоснован, не следует делать на его основе чересчур далеко идущие выводы. Ограниченная цель может легко сделаться, по сути, итогом. Эта культура целей (the culture of targets) особенно преобладала в Соединенном Королевстве на протяжении некоторого времени. Отчасти это результат желания распространить эффективность менеджмента в бизнесе на гораздо большее число жизненных сфер. К несчастью, то, что было введено, это не мастерство неподдельно одаренного коммерческого директора – нечто такое, что явно было бы трудно скопировать, – но гораздо более жесткая копия того, что предполагается в качестве общих правил ведения бизнеса. Таланту трудно научить, а используемые методы имеют тенденцию к увеличению дистанции между личностью и теми реальными функциями, для которых ее используют. Менеджмент превратился просто в заданное обучением умение, которое с небольшими модификациями приносит успех в любых условиях.

Это особенно опасно в больших учреждениях, где реальный вклад отдельной личности столь трудно поддается измерению. Сами цели с течением времени приобретают тенденцию к искажению этого чувства более широких задач. Соблазн, особенно в правительстве, заключается в том, чтобы без труда добиться возможности объявить об успехе. Как часто случается, цели избираются в силу того, что они являются какой-либо измеримой величиной. Как вы по-настоящему можете судить, насколько хороши школа или госпиталь, особенно если вы администратор, имеющий возможность только рассматривать свидетельства в письменной форме? Цели делаются результатами в своих собственных пределах, лишая находящуюся в рамках системы личность любой инициативы. Усовершенствование средств связи облегчает тем, кто находится на более высоком уровне, вмешательство и отсылку инструкций вниз, тем, кто находится на более низком уровне, а это имеет подобную же тенденцию к уничтожению инициативы. Даже еще больший вред был нанесен ей как побочный эффект широкого распространения надежды на компьютеры, где система принимает большинство решений на автоматической основе.

Ни в одном пункте никто из властей, кажется, не поинтересовался, действительно ли модель, применимая в бизнесе, пригодна для всех ситуаций. Например, армия по самой своей природе не является предприятием, приносящим доход. Правительственные инициативы должны иметь успех, поскольку ни одно правительство не может признать многократные провалы. Подобные цели быстро начинают жить своей собственной жизнью, почти независимой от реальности. Предполагается, что все обладает высшим качеством, но, однако, институты оказываются непригодны к решению простейших задач. Так, в Британии есть государственная служба здравоохранения, в которой число администраторов возрастает, а число коек для пациентов падает. По-видимому, неспособная к решению таких базовых задач, как поддержание чистоты в больничных палатах, в качестве института она иногда обладает, как кажется, внутренне противоречивой позицией в отношении судьбы пациентов, заботясь только о количестве прошедших через систему.

Для большого института очень просто упустить из вида свои реальные функции. Это особенно справедливо, если задача велика, комплексна и бесконечна. Для правительства слишком легко возникает вопрос о сохранении пребывания у власти при любых обстоятельствах. Было бы соблазнительно рассматривать демократию как особо поддающуюся этому, если бы не было фактом, что все типы режимов легко оказываются жертвами этих же самых обстоятельств. Личности внутри институтов начинают думать сходным образом, ставя превыше всего личные амбиции и выгоды. Реальный успех или провал измерить трудно, особенно в краткосрочной перспективе. Цели и личная нажива являются привлекательными альтернативами.