Текст книги "Сыновья Беки. Роман"
![](/books_files/covers/thumbs_240/synovyabeki-roman-262184.jpg)
Автор книги: Ахмет Боков
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)
3
Хусен совсем загрустил. Скучно одному. То ли дело вчера. Ярко светило солнце, и Хасан был дома. Они вместе играли: рыли в огороде глубокие норы, а землю переносили подальше и насыпали из нее холмы. И Тархан с Эсет были с ними. А потом надоела им эта игра. Тархан принес две длинные хворостины, они проткнули большущие тыквы и катали их по двору, пока не устали…
Не то что сегодня. И день пасмурный, и Хасана нет.
Хусен с утра забрался на нары, стоит на коленках и все смотрит в окно. Колени иногда начинают болеть от рогожи, и тогда он садится, но ненадолго. То, что творится на улице, видно, когда встанешь на коленки.
Когда смотришь из окна, кажется, что в селе больше и домов нет, кроме тех, которые видны на другой стороне улицы. Хусен знает: это дом Эки и соседний с ним дом Товси, с глиняной крышей, на которой растет высокая трава. С голых акаций падают капли. «Откуда они берутся, – удивляется Хусен, – дождя-то ведь нет?» И невдомек ему, что это от туманной мороси.
На улице слякоть. Прохожие держатся поближе к плетню – там посуше. Потому-то и Борз так неспокоен, то и дело с лаем бросается на плетень. Да злой такой, кажется, попади кто в лапы, растерзает.
– И чего лает, – возмущается Хусен, лежал бы себе в тепле. Не съедят же люди плетень, они даже и не притрагиваются к нему…
Иногда Хусен спускается с нар и, подойдя к другому окну, смотрит во двор Тархана, но и там нет никого. Тархан и Эсет, наверное, играют под навесом. Хусен с удовольствием пошел бы к ним, но нани не пускает его. Если бы она хоть к соседям могла пойти, тогда Хусен сбегал бы поиграть. Но стоило уйти отцу и Хасану, мать сказала, что ей плохо, и легла. Хусен спросил, что у нее болит, она ответила: «Ничего не болит, просто плохо». И как это понять: человек болеет, а ничего у него не болит?
Хорошо бы на улицу пойти, но там холодно, да и дома не тепло. Очаг давно затух, топили рано утром. А вообще-то, если даже разжечь его, тепло в комнату почти не идет.
Эх, была бы у них железная печка! Тогда бы и кукурузу можно пожарить. Краснобокие кукурузные зерна вкуснее сискала.
Хусен от нечего делать дует на стекло, потом выводит разные узоры. В окне всего четыре маленьких стекла. Он очень быстро их разрисовывает. А потом?… А потом Хусен все стирает.
Он усиленно водит пальцем по стеклу, ему нравится, как оно скрипит.
Но и этому приходит конец: нани говорит, стекло может треснуть.
Опять нечего делать.
Хусен вспомнил, что у него есть четыре альчика и у Хасана – шесть. Один большущий, с кулак, бабка называется.
Выгреб он альчики из-под кровати и стал играть. Бабка – волк. Хусен никогда не видел живого волка, но он уверен, что это большой зверь. Все остальные альчики – овцы.
Волк забрался в отару и стал рвать овец, Хусен «бах» – и убил его из ружья (вместо него послужил палец). Потом альчики были собаками, а бабка… опять волком. «Гав, гав», – лаял за собак Хусен.
– Сынок, дай мне немного поспать, уж очень ты расшумелся, – прервала мать и эту его затею.
Можно бы в кухне поиграть, да там пол глиняный, а нар нет – ногам будет холодно.
Хусен собрал альчики, положил их возле себя и прилег на циновку. Он глядел-глядел на бабку и вспомнил, как она у них появилась. Летом на курбан-байрам1010
Праздник жертвоприношения
[Закрыть] отец вошел в долю с соседями, когда те резали корову. Тогда-то и попала к ним бабка. И мяса было много-много. А после того больше ни разу в их доме не было мяса. Только однажды отец привез из Пседаха с базара баранью голову и потроха. Больше не приносил, говорит, денег нету. А почему их нету? Неужто нельзя куда-нибудь за ними сходить, пусть даже далеко-далеко? Хусен сам бы пошел, лишь бы потом мяса купили. Тогда, пожалуй, и леденцовых лошадок красных можно бы купить, и пряников тоже…
Отец обещал, что на уразу1111
Ураза – мусульманский месяц поста, во время которого можно есть только после захода солнца.
[Закрыть] зарежет бычка и мяса будет вдоволь. Беки говорит, трудно держать уразу без мяса. Хусен, конечно, рад, что будет мясо, но жаль бычка. Он уже давно у них. Хусен привык к бычку. И бычок привык к Хусену. Всегда отзывается: сначала замычит, потом подойдет и лизнет руку.
Хусен очень любит бычка, а теленка маленького не любит. Тот глупый, даже не отзывается. Лучше бы его зарезали. Стоит выгнать теленка на выпас, он отбивается от других телят и, задрав хвост, убегает. Что, если забредет к Угрюму? Надо будет штраф за него платить, а денег-то ведь нет? Значит, все равно останется теленок у помещика? Нет, верно, лучше бы его зарезать…
Хусен, может, долго бы еще думал о бычке и теленке, но подкрался сон и взял его в свои объятья.
…Яркий солнечный свет. За селом на большой поляне, такой зеленой и мягкой, будто застлана она огромной зеленой кошмой, Хусен играет с ребятами в чижик. Неподалеку пасутся телята и бычок с ними. Вдруг слышит мальчик, будто мать кличет его: «Хусен, Хусен». Он обернулся и видит: прямо к помещичьей канаве мчится их неразумный теленок, а за ним бежит нани. Хусен рванулся с места, но теленок уже перескочил запретную канаву и подался вперед. Хусен с испугу закричал и… проснулся.
– Хусен, Хусен, – услышал он уже наяву.
Мальчик вскочил и подбежал к матери, она лежала, прикрыв веки, и стонала. Грудь ее то поднималась, то опускалась.
– Нани, что тебе?
– Беги, сыночек, к Шаши, скажи, что я зову ее.
Хусен замер. Он даже имени Шаши боялся, как огня, а тут надо самому звать эту женщину домой.
Ее приглашали, когда у кого-нибудь из детей болело горло. Случилась как-то беда и с Хусеном. Он до сих пор помнит, как Шаши засунула ему в горло свой костлявый палец и так надавила, что Хусен закричал от боли. Правда, горло после этого зажило, но с тех пор Хусен очень боится Шаши и за три версты обходит ее.
– Нани, а зачем надо звать Шаши?
– Скажи, что очень она мне нужна.
– Нани, а она не будет давить мне горло?
– Нет, нет! Не будет. Беги, сынок, беги скорее.
«Может, и вправду не будет? – подумал мальчик. – Ведь сейчас у меня горло не болит».
– Не забудь чувяки надеть, – крикнула мать, когда Хусен уже стоял у двери.
Крикнула и снова застонала.
– Они же порвались, – удивился Хусен.
– Я вчера зашила их. И черкеску надень, на улице холодно. Оглядевшись вокруг, Хусен не увидел чувяков.
– Нани, а где чувяки?
– У очага. Посмотри получше. О дяла! – опять заметалась она. Чувяки действительно были зашиты.
«Почему же тогда нани не отпустила меня с дади, – удивился Хусен, – я ведь так хотел пойти с ними?»
Но, чувствуя, что матери сейчас не до его вопросов, он быстро сунул ноги в чувяки, набросил порядком изношенную суконную черкеску и выбежал.
– Поторопись, сыночек! – крикнула вдогонку мать.
Хусен бежал, и ему казалось, что он слышит стоны матери. И никак сын не мог понять, отчего она стонет и что сказать, если Шаши спросит, какая у нее болезнь. Наконец показалась глиняная крыша шашиного дома. На крыше росла высокая трава и два кукурузных стебля.
Хусен подумал, что Шаши сама посеяла там кукурузу, и только очень удивился, отчего же она посеяла всего два зерна.
Хусен был уже у дома Шаши, как вдруг увидел в воротах собаку. Он остановился, решил подождать, пока собака уйдет во двор. Но та даже с места не сдвинулась и в упор уставилась на него. Кто знает, сколько бы они простояли друг против друга, если бы перед Хусеном вдруг откуда ни возьмись не появилась собственной персоной сама Шаши. Она подошла сзади. Видно, уже успела сходить к какому-нибудь больному лечить горло или мерить голову.1212
У ингушей раньше при головных болях обмеряли голову полотенцем или платком, а потом легко массировали ее.
[Закрыть]
В селе все знали, и Хусен тоже знал, что у Шаши в метель погиб сын. Он возвращался домой из Назрани и… не вернулся.
Есть у нее еще две дочери, но они вышли замуж в другое село. Шаши живет одна и потому охотно ходит к больным. Сделает она свое доброе дело, а потом, глядишь, еще часок-другой посудачит с хозяйкой дома о разных новостях, так день и пройдет. Перед уходом ей еще чего-нибудь и дадут: кто маслица, кто творога или молока. Для старушки, у которой в хозяйстве, кроме кошки, нет никакой другой живности, все, что ни дадут, сгодится.
В дом Беки Шаши ходила без всякого приглашения даже и тогда, когда никто у них не болел. Она родственница Кайпы по материнской линии. Придет и уже с порога спрашивает:
– Ну, девочка, как ты тут поживаешь? – Потом потреплет Хасана или Хусена по щеке и добавит: – Живите, оборванцы, на радость своей матери.
Хусен никак не мог разобраться, отчего это Шаши его нани, такую взрослую, называет девочкой, а их оборванцами. Оборванцы – это те, на ком вся одежда порвана, а у них, если что и порвется, нани тотчас починит. Вот и сейчас, увидала Шаши Хусена, потрепала его по щеке и говорит:
– Ты чего здесь стоишь, оборванец?
– Нани заболела, тебя зовет, – недовольно буркнул Хусен. Не понравилось, что старуха опять назвала его оборванцем.
– Что случилось?
– Плохо ей. Стонет сильно.
– Стонет, говоришь? Ну пойдем тогда, да поскорее.
Не заходя к себе, Шаши повернулась и пошла к дому Беки. Хусен засеменил за ней. Шаши вошла в комнату и, удивительное дело, даже не спросила у матери, что с ней.
– Лежишь, девочка, – сказала она, – ничего, скоро освободишься, все в воле Всевышнего. Помолись ему, легче будет.
Старушка постояла над матерью, что-то пошептала, потом повернулась к Хусену и сказала:
– А ну, принеси бохк.1313
Бохк – волосяная веревка, которой обвязывают кувшин.
[Закрыть] Знаешь, где он?
– Знаю, – ответил Хусен и вышел.
Через минуту он принес из другой комнаты бохк.
Шаши подсадила Хусена к себе на плечо, велела ему привязать веревку за крюк, что прибит к балке на потолке. Хусен повиновался, но ничего не понимал.
Не мог он знать того, что всякий раз при родовых схватках мать его спасалась тем, что висла на этой веревке. Едва Шаши спустила Хусена с плеч, Кайпа, с трудом приоткрыв отяжелевшие веки, сказала:
– Иди, мой мальчик, во двор к Кабират, поиграй там, пока Шаши не позовет тебя обратно.
Хусен снова удивился. Если бы мать сказала эти слова до прихода Шаши, он бы обрадовался, а сейчас удивился и… немного испугался: кто знает, что эта старуха собирается делать с его нани. Но возразить он не посмел и молча двинулся к выходу.
В соседском дворе ребята под навесом сарая качались на качелях. Правда, сидел на них один Тархан. Старший брат, Тахир, раскачивал его, а Эсет, уцепившись за рубашку Тахира, чуть не плакала:
– Хватит. Он уже долго качается, теперь я!..
Под навесом сухо. Но у Эсет все равно губы синие. А лицо?… Оно у Эсет белое как снег и волосы цвета соломы. Тархан, когда рассердится на сестру, дразнит ее: «Гусиные глаза». Хусен про себя удивляется: «Чего он выдумывает? И совсем они не гусиные. Просто голубые, и все».
Эсет тоже не остается в долгу.
– А ты индюшачье яйцо, – бросает она брату.
В таких случаях между ними иногда даже начинается драка.
Хусену всегда хочется заступиться за Эсет. Ведь она права: на лице у Тархана точно такие пятнышки, как на индюшачьем яйце.
Вот и сейчас брат и сестра начали перебранку. Эсет расплакалась.
Тотчас выглянула Кабират.
– Опять обижаете девочку? И не стыдно? – закричала она и добавила, обращаясь уже к старшему сыну: – А ты здоровый – и ту да же. Иди-ка лучше задай коню корм.
Тахир остановил качели.
– Ух, гусиные глаза, все из-за тебя, – буркнул Тархан, косясь на сестру, и соскочил на землю.
Эсет обрадовалась и бросилась к качелям. Так обрадовалась, что даже против обыкновения не расквиталась с Тарханом за «гусиные глаза».
– Покатай ее, щербатый, – толкнул Хусена в бок Тархан.
Хусен и правда щербатый. Неизвестно отчего передние зубы у него почернели и почти совсем сточились. Говорят, такое бывает у тех, кто ест много сахару. Но это совсем не так: ведь у Хусена в доме и по праздникам не всегда бывает сахар. «Неправда все это, – думает Хусен, – и отчего тогда у Тархана, который только и знает, что ест сахар, зубы, как у ягненка, ровные и все целые?»
Хусен часто видит в руках у Тархана не только сахар, но даже конфеты и всякие пряники. Еще бы! Ведь у отца Тархана своя лавка.
Соси часто ездит во Владикавказ за товаром. Тогда за прилавком стоит Кабират, а Тархан ей помогает. В такие дни он даже не глядит в сторону Хусена. Впрочем, Тархан всегда разговаривает с ним свысока. Вот и сейчас он смотрит на Хусена так, будто победил его в кулачном бою.
Хусен с трудом сдержался. А как хотелось подразнить, позлить Тархана. Но попробуй-ка, тот ведь старше, полезет драться, чего доброго, опозоришься перед Эсет.
А Эсет, видно, стало жалко Хусена, она вдруг крикнула:
– Нани, Тархан не дает мне качаться!
Кабират снова выглянула и погрозила сыну кулаком:
– Опять ты пристал к ней! Смотри у меня. Хоть раз еще услышу ее голос, несдобровать тебе!
Знай Кабират, что Тархан пристает не к Эсет, а к Хусену, едва ли она вступилась бы за соседского мальчишку. Не в ее это правилах защищать чужих детей. За своих она может кому хочешь волосы выдрать, даже если ее дети и виноваты. Начнет проклинать на чем свет стоит, а то и с палкой погонится. После таких происшествий чужие ребята обычно долго обходят стороной двор Кабират, хотя с детьми ее уже давно помирились.
Тархан хорошо знал, какая у матери тяжелая рука, а потому не заставил ее дважды повторять угрозу и притих. Даже сам принялся раскачивать Эсет. Но вскоре ему наскучило, и он милостиво предоставил это право Хусену.
Хусену стало совсем тепло, как только он взялся за качели. И Эсет, довольная, смеется. Когда качели несутся вперед, она вся напряженно вытягивается, будто хочет взлететь, а когда назад, поджимает коленки.
Тархан немного постоял, посмотрел на них, ухмыльнулся и пошел. Но уходя он не преминул крикнуть:
– К моему возвращению чтобы духу вашего не было у качелей!
Однако получилось так, что Хусену еще задолго до возвращения Тархана пришлось уйти и от качелей, и со двора Кабират.
И во всем виноват только Борз. Он отчего-то вдруг залаял. Хусен повернулся на его лай и не заметил, что Эсет именно в эту минуту отпустила качели и поправляла платьице. Ну могло ли быть для Хусена что-нибудь тяжелее случившегося? Он лучше бы сам трижды грохнулся, лишь бы с Эсет такого не случилось; не успел Хусен опомниться, как услышал плач Эсет, а затем, конечно, выбежали Кабират и Тархан. Вылез из сарая и Тахир.
– Доченька, что с тобой?…
– Хусен… Это… он… я упала… – всхлипывая, проговорила Эсет, потирая вскочившую на лбу шишку.
Кабират только того и надо было. Она злобно уставилась на Хусена и закричала:
– Вон отсюда, голодранец! Чтобы глаза мои больше не видели тебя здесь.
Хусен проглотил обиду и пошел к воротам. Уже выйдя со двора, он все еще слышал брань Кабират. Она проклинала его, причитала, что, дескать, не дают покоя ей в собственном дворе, и многое еще выкрикивала эта злая женщина.
А Хусен шел и думал: «И чего расшумелась? Я к ним почти не хожу. Эсет с Тарханом сами больше бывают у нас. И моя нани никогда не выгоняет их, даже не ругает, когда они обрывают нашу вишню. Подумаешь, у них сарай с навесом! Вот возьму привяжу веревку к ветке дерева, и будут у меня свои качели».
Хусен отворил калитку. Навстречу ему, виляя хвостом-обрубком, бежал Борз. Он будто собирался что-то сказать, но… не смог, только проводил друга до самых дверей. А может, и сказал что-то? Да поди-ка пойми его собачий язык!
Хусен толкнул дверь, но она была заперта. Из комнаты слышались стоны матери и голос Шаши, которая твердила все одно и то же:
– Молись – и всевышний облегчит твои страдания.
Хусену было очень жалко мать, он не мог слышать ее криков и опять пошел со двора. Борз побежал за ним.
Хозяйство Гойберда, другого соседа Беки, было такое же неказистое. И уж он-то ничем не кичился перед Беки и Кайпой. Сейчас их дворы так, для пущей важности, разделяет реденький плетень, но придет весна, от него и следа не останется. Тогда дружба Кайпы и жены Гойберда Хажар даст трещину из-за этого злополучного плетня. Кайпа сердится, что дети Хажар, оставленные без присмотра, растаскивают плетень на костры и жарят кукурузу. А что с ними поделаешь? Совладай с голодными ртами. У Гойберда нет лошади, не на чем дров из лесу привезти, вот его дети и растаскивают соседский плетень. Хажар бьет их, но это не помогает.
Плетень, что поставлен в это лето, еще сырой, а потому пока стоит на месте, и между соседями царит полный мир.
Хусен направился во двор к Гойберду. Он не очень надеялся, что ему найдется место у печки в их доме, ведь там и без него пятеро ребятишек. Но главное, чтобы самого Гойберда не было дома, Хусен боялся его, а почему – и сам не знал. Гойберд никогда не ругается, просто он какой-то мрачный, всегда сердитый, даже обвисшие его усы и коротко остриженная бородка тоже кажутся Хусену сердитыми.
То ли дело его отец – Беки! Он без улыбки с детьми не разговаривает.
Во дворе Гойберда Хусен услышал детский плач и злой мужской крик:
– О, чтоб вы все передохли, как мне вас прокормить!..
Хусен заколебался: войти ли?
Все в селе знают, как трудно живется Гойберду. Семья большая, а в хозяйстве ни коровы, ни лошади. Гойберд пешком ходит во Владикавказ. Покупает там нитки, иголки, мыло и другую мелочь и за гроши перепродает в селе. На этом многого не выручишь. А иногда и вовсе ничего не удается выгадать, и тогда Гойберд злится и, придя домой, всю досаду вымещает на жене и детях.
Вот и сегодня он вернулся из Владикавказа. Три дня его не было дома. Дети с нетерпением ждали отца и все хвастались Хусену, что он привезет им конфет и пряников. Да, видать, не тут-то было.
Не успел Хусен решить, входить ему во двор или нет, как чуть ли не прямо в него полетела из растворившейся двери чугунная сковородка, а следом и тренога – подставка для котлов и сковородок. И уже на весь двор гремело:
– Как мне вас прокормить? Откуда я возьму столько кукурузы, чтобы вы жарили ее целыми днями?
«Хлоп, хлоп», – услышал Хусен глухие удары, и тут же из дому вылетела Хажар.
– О, чтоб на твоих похоронах ели эту кукурузу! – крикнула она.
Гойберд никогда не скандалил на людях, а потому, как только он разбушуется, Хажар тут же норовит выскочить во двор. Знает, что муж ни за что не погонится за ней. Он стыдится чужих взглядов и недоброй молвы. Вот и сейчас остался в доме, сделал вид, будто не слышит обидных слов жены.
Все немного утихло, но не так-то легко было распаленному Гойберду сразу остыть. Он что-то еще бурчал себе под нос.
Ранней весной у Гойберда околела лошадь, и потому он не посеял ни зернышка. Вся надежда на огород при дворе. Ну, а с него что за урожай! Едва на месяц-другой хватит. Потому-то он из себя выходит, когда видит, что ребятня жарит кукурузу. Мать жалеет голодных детей, с горечью смотрит, как они жмутся друг к дружке, сидя вокруг печурки, и только просит:
– Поели сегодня кукурузы – и будет, оставьте на завтра, ведь мало ее у нас!..
Хусен постоял у плетня, но, так и не осмелившись войти, повернул назад. Уже у своих ворот посмотрел на дорогу. Улица показалась ему куда веселее и светлее, чем лицо Гойберда.
Солнце будто в прятки играло: то выглянет из-за туч, то снова скроется. Небо теперь тоже было веселее, чем утром. «Как же, наверное, сейчас хорошо в поле! – с завистью подумал Хусен. – И почему только меня не взяли туда? Должно быть, из-за нани! Кто бы тогда сходил за Шаши? Нани, милая, как ты там?»
С этой мыслью Хусен бросился к дому.
Стонов уже не было слышно, дверь оказалась открытой, но мать по-прежнему лежала на нарах, только очень бледная. Увидев Хусена, она улыбнулась, но как-то с трудом. Сидевшая рядом с ней Шаши поманила Хусена:
– А ну иди сюда, оборванец! Нани родила тебе братишку, давай-ка подумаем, как его назвать!
Хусен остановился, растерянный от неожиданной вести. Вдруг послышался слабый плач ребенка. Он лежал рядом с матерью. И в этот миг в комнату ворвался горько плачущий Хасан.
4
Беки работал в одной рубашке. За работой совсем не чувствовалось холода. Бешмет, хоть он уже стал пестрым от множества заплат, надо беречь. И в праздники и в будни это единственная его одежда.
До обеда работалось хорошо. Всю скошенную кукурузу поставил в копны. Хасан помогает, как умеет, – подносит стебли. Уж очень ему хотелось серпом работать, но пришлось отказаться от этого: надо было глядеть в оба – не забрались бы снова на делянку овцы, да и кукурузу подносить больше некому, одному отцу не справиться.
От росы штаны чуть не до колен мокрые и чувяки тяжелые, словно пудовые, – тоже от сырости да от налипшей грязи, но Хасан этого не замечает. Отец беспрерывно подгоняет его, чтобы не замерз: стоит минуту-другую постоять без дела – озябнешь.
Беки работает быстро. Подходя к нему с охапкой стеблей, Хасан видит, что отец уже тяжело дышит.
Даже за едой, когда они в полдень присели перекусить, Беки так и не отдышался как следует.
Он вытер подолом рубахи пот с лица, накинул бешмет, взглянул на кукурузные снопы и вздохнул:
– Надо созывать белхи.1414
Белхи – обычай взаимопомощи
[Закрыть] Без этого не обойтись. Завтра же буду просить Исмаала, он приедет с арбой, не откажет. Мураду тоже скажу. Я помогал ему на прополке, и он поможет. Ждать, пока лошадь поправится, – все добро сгноишь! Не сегодня завтра дожди пойдут.
Хасан достал сискал и кусок сыру, положил перед отцом, но тот все еще сидел в задумчивости. Сын принялся за еду, уж он-то ни о чем другом сейчас думать не мог. Наконец и Беки тоже взял кусочек сискала, но сначала произнес молитву.
Хасан поел, поднялся и стал очищать штаны от колючек, которые неприятно покалывали ноги. С грустью посмотрев на сына, Беки сказал:
– Уберем урожай, продам немного кукурузы, куплю тебе к байраму новые штаны и рубашку.
– Дади, а себе бешмет купишь?
Беки, не отвечая, поднял в молитве руки. Хасан не понял, то ли он, как обычно, молится после еды, то ли просит у Бога, чтобы помог им приодеться. А может, о чем другом просит? Только Бог ведь все равно не поможет. Хасан знает. О чем только люди не просят, но он, видно, не слышит. Да и как ему услыхать – вон где! В небе! А молитвы произносят шепотом. Вот и отец сейчас совсем тихо, одними губами, шепчет, а просил бы громче, Бог и услышал бы его.
Наконец Беки провел руками по лицу и поднялся. Постоял, посмотрел в сторону села. Туман уже совсем рассеялся, и все вокруг было как на ладони, но солнце пока еще пряталось за тучками, как невестка от свекра.
Беки вдруг рассмотрел, что кто-то выехал из села.
«Не Саад ли?» – подумалось ему. Он внимательно вгляделся, но так далеко разве разберешь.
«А хоть бы и Саад, будь что будет!»
Он махнул рукой, снял бешмет, пояс с кинжалом и принялся за работу.
Саад подъехал на бидарке, и не один. Вслед за ним, как всадник за фаэтоном пристава, на старом мерине трусил чабан. Саад так натянул вожжи, что конь встал на дыбы.
Беки сделал вид, будто никого не замечает. С минуту Саад пронизывал его взглядом, наконец не выдержал и крикнул:
– Эй, ты!
Делать нечего. Беки посмотрел в его сторону.
– С чего бы это ты так загордился, что и подойти не хочешь? – грозно спросил Саад.
– Гордиться мне не с чего!
– Да и я так думаю, потому и говорю!
– Сам не завидую тому, кто гордится, – добавил Беки.
– Не завидуешь, говоришь? – Саад сбросил с себя бурку и соскочил на землю. – А ну, клади овцу на бидарку! – приказал он чабану.
– Эй ты, где овца? – крикнул чабан, обращаясь к Беки.
– Откуда мне знать. Своей заботой сыт по горло.
– Ах, не знаешь, где моя овца? Сейчас узнаешь. – С этими словами Саад двинулся на Беки.
– Саад, не поднимай скандала. За тот ущерб, что нанесла мне твоя отара, я мог бы купить четыре овцы…
– А чего ты сидел! Люди давным-давно убрали свой урожай, только ты один до сих пор занимаешь поле.
– Я бы тоже убрал, да так случилось. Лошадь подвела.
– А коли не можешь убрать вовремя, зачем было сеять?
– Оно, может, и верно, да не сеять мне нельзя. Семью надо кормить…
– Семья с голоду не умерла бы, я дал бы твоим детям закат.1515
Закат – обрядовая, так называемая «очистительная» милостыня. Подается сиротам.
[Закрыть]
Беки и до того едва сдерживался. Он все хотел не дать Сааду окончательно «замутить воду», готов был простить ему вытоптанную кукурузу, на худой конец даже заплатить за овцу и забрать ее себе. «Овцу можно будет прирезать, – думал он, – а мясо высушить и сберечь до уразы. Тогда и бычка сохранишь».
Не потому так думал Беки, что боялся Саада. Нет, просто не хотелось ему раздувать ссору. Но последние слова Саада кинжалом резанули Беки.
– Мои дети не сироты, они не нуждаются в твоем закате! – крикнул он.
– Тогда давай овцу.
– Вон, понес твою овцу.
Беки показал на чабана, направляющегося к бидарке. Но Саад даже не повернулся.
– Мне нужна овца, которая ходит на всех четырех ногах.
– Я не смогу тебе ее дать, у меня нет такой овцы.
– Дашь, коли заставлю.
– Ничего ты меня не заставишь силой, Саад. Не ищи ссоры, прошу тебя!..
– Какая у меня может быть с тобой ссора, вшивая овчина.
– Говоря такое людям, тебе бы не мешало вспомнить своего отца, у которого в ресницах полно было вшей, – спокойно отрезал Беки.
– Что ты сказал? – Саад рванул кинжал из ножен. – Да будь проклят твой отец, если ты еще хоть словом тронешь моего.
Беки посмотрел на полуобнаженный кинжал Саада и с сожалением подумал о том, что свой лежит далеко. И Хасана куда-то унесло. Да и будь он рядом, теперь уж делу не поможешь. «Недаром говорится: пояс снимай только перед сном», – мелькнуло в голове Беки.
Саад вынул кинжал из ножен. Вконец обозленный Бски, мгновенно забыв, что ему и обороняться-то нечем – в руках только серп, крикнул:
– Да будь прокляты и отец твой и брат, если ты вложишь кинжал в ножны! – С этими словами он, не помня себя, бросился на Саада.
– Да будут прокляты они, если мой кинжал войдет в ножны, а не в тебя! – услышал в ответ Беки и вслед за тем почувствовал в животе какой-то холод, а через миг жгучую боль.
Рука его с крепко сжатым серпом медленно опустилась.
– Эйшшах!1616
Эйшшах – восклицание при резкой боли.
[Закрыть] – вырвалось у Беки.
Прибежавший на шум Хасан увидал Саада над распростертым отцом. Мальчик ничего не понимал, он только смотрел на кулак Саада, прижатый к отцовскому животу, и вдруг услышал слабый голос отца:
– Ради бога, не поворачивай кинжал!
Саад отнял руку от живота Беки. Хасан увидел окровавленное лезвие кинжала и в ужасе закричал:
– Дади!
Саад посмотрел вокруг налитыми кровью глазами, затем склонился над Беки и, озверев, еще дважды с силой всадил в него кинжал.
– Не надо! Не надо! – кричал Хасан, будто что-то еще могло спасти отца.
Саад разогнулся и, тяжело ступая, пошел прочь.
– Каждый человек должен знать свою силу, – сквозь зубы выговорил он.
– Дади! Дади! – кричал Хасан, заливаясь слезами.
Беки лежал раскинув руки, будто отдыхал. Глаза его с трудом приоткрылись.
– Хасан, отомсти, – прошептал Беки и умолк.
Глаза закатились, на губах выступила кровавая пена, вытянутая рука судорожно зажала стебель кукурузы.
Саад вскочил на бидарку и дернул вожжи.
Вскоре он скрылся из глаз Хасана, который с плачем бежал в сторону села.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?