Читать книгу "Неупокоенные"

Таинственная история

На юридический я мечтал поступить сколько себя помню. Не потому, что юрист – модная профессия. Не было у меня и намерения стать крутым адвокатом, судьей или нотариусом, зарабатывать громадные деньги.

Дело было в другом. Я грезил о работе следователя, мечтал раскрывать уголовные дела и ловить бандитов, зачитывался детективами и пытался угадать, кто преступник. Примером для меня был дед, который всю жизнь проработал опером, ушел на пенсию старшим оперуполномоченным, в звании майора.

Дед и бабушка жили в соседней квартире, и на протяжении всех детских лет я кочевал из родительской квартиры в их. Время, когда дед пропадал на работе, помню плохо; на моей памяти он пенсионер и домосед, у которого всегда найдется время для внука.

– Детей не растил, жил на работе, теперь наверстываю, – говорил он.

От поступления на юридический факультет дед меня не отговаривал, но и особого восторга не выказывал.

– Трудная работа, собачья, – говорил он, а бабушка вздыхала, качала головой. – Хотя за время учебы, может, одумаешься, захочешь в нотариусы податься.

Я был уверен, что не одумаюсь.

О том, что меня зачислили в юридический институт при МВД России, который был в нашем городе, первым узнал, конечно, дед. Я ему сразу позвонил, потом прибежал рассказать.

– Форму станешь носить, строем ходить, – вздохнул дед, – ну смотри, сам выбрал. Мог и на обычный юрфак податься.

Бабушка хлопотала на кухне: пекла пироги. Вечером предполагался торжественный ужин в мою честь, родители (они у меня врачи-хирурги) должны были в кои-то веки вернуться домой вовремя. Мы с дедом сидели в комнате, и теперь, когда почти стали коллегами, я и спросил, были ли в его практике преступления, которые он не сумел раскрыть, которые до сих пор не дают покоя. Что-то необычное, загадочное.

Если честно, думал, дед отговорится, но он вдруг посмотрел на меня странным взглядом, в котором сквозила неуверенность, и произнес:

– Есть кое-что. Одно дело меня мучило долгие годы. Никогда никому не рассказывал, но, может, пришло время поделиться.

Я затаил дыхание: вот так предисловие! А дед между тем продолжал…

…Холод стоял страшный. Зима взялась за дело круто, третью неделю трещали сибирские морозы. Вызов поступил в восемь вечера, когда я уже собирался домой, отсыпаться. Почти сутки провел на ногах.

На первый взгляд показалось, что ничего особенного не ждет: смерть в результате удушения, погибший – молодой парень, вчерашний студент. Повздорил с кем-то, возможно, из-за девушки. Всякое бывает. Тем более на столе стояла ополовиненная бутылка вина. Стакан, правда, всего один, но убийца, конечно, старался следы замести.

Тетя пострадавшего, которая и вызвала милицию, перебудила своими криками весь дом. Была это, кстати, обычная панельная пятиэтажка в спальном районе. Женщина убивалась и голосила: погибший парень, Артемий, был ей как сын, единственный ребенок покойной сестры, которого она воспитывала с десяти лет.

– Одна я осталась на всем белом свете, – рыдала женщина. – Темочка уж такой хороший был, такой славный мальчик.

Как выяснилось, славный мальчик Артемий проживал в квартире недавно, переехал после смерти покойной бабушки. Соседи на него не жаловались, был он и вправду тихий, спокойный парень из тех, кто готов донести тяжелые сумки и уступить место в трамвае.

Обычно, приходя на работу (трудился в конструкторском бюро), Тема звонил тетушке, но в тот день звонка не было. Она не стала беспокоить, ждала, но к пяти вечера выяснилось, что Артемий на работе не появлялся. Тут тетушка запаниковала всерьез, побежала к нему домой, но дверь никто не открыл. В результате квартиру пришлось вскрывать, а внутри обнаружился Артемий, погибший, судя по всему, накануне вечером.

Казавшееся простым дело вскоре стало представляться совсем иначе. Как ни бились, мы не нашли в квартире ни малейшего следа присутствия посторонних лиц. При этом никто не протирал поверхности и не мыл полы, пытаясь скрыть отпечатки. Хуже всего то, что дверь была заперта изнутри не только на два замка, но и на задвижку, открыть ее снаружи никто не смог бы. Получалось, что Артемий закрылся в квартире сам и был на момент смерти один.

Окна тоже были закрыты, этаж – четвертый, никак не подберешься, вдобавок и балкона нет (если предположить, что преступник поджидал Артемия там, а после убил, вылез обратно и ушел).

По всему получалось, что никто в квартиру не входил, жертва находилась там одна. Никаких следов, зацепок, но при этом никаких сомнений: Артемий был убит, задушен, душили его шарфом, который так и остался на шее.

Мотива нет, подозреваемых нет, дело разваливалось на глазах.

«Агата Кристи какая-то, – думал я. – Убийство в закрытом помещении, герметичный детектив».

Я делал все, что положено, опрашивал, копал, где мог, чертил схемы, искал зацепки, но так ничего и не добился. Постепенно преступление стало забываться, его вытеснили другие, в них недостатка не было, так что все силы и ресурсы были брошены на новые дела.

Тетка Артемия несколько месяцев ходила, жаловалась, плакала, требовала найти убийцу, но в итоге сдалась и она. А вскоре скончалась.

Прошло несколько лет. О странном деле Артемия я иногда вспоминал, доставал папку, перебирал бумаги, убеждался, что сделал все возможное, и убирал папку на полку.

Через четыре года нам пришлось снова ехать в дом на улице Революции. Еще не зная подробностей, я почему-то был убежден, что все случилось именно в той квартире. Так и вышло.

Обстоятельства дела были словно под копирку. Жертвой снова оказался молодой человек, на сей раз не коренной житель нашего города, а командировочный, иногородний. Звали его Дамиром, в злосчастной квартире он поселился временно, на полгода. Жилье ценному сотруднику предоставило предприятие. Однако Дамир не пережил там и одной ночи.

Все повторилось: смерть в запертой изнутри квартире, никаких свидетелей, видевших, что туда заходил кто-то подозрительный. Ни улик, ни отпечатков, ни следов пребывания посторонних. Тело покойного лежало на полу в прихожей, несчастный был задушен, шарф (его же собственный) обмотан вокруг шеи.

Я проверял, но не нашел никаких нитей, которые связывали бы Дамира с Артемием. Дамир был разведен, на девять лет старше Артемия, которому на момент смерти исполнилось двадцать четыре. Трудились они в разных сферах, не имели общих знакомых. Собственно, у Дамира в городе знакомых вообще не было, если не считать коллег. Он приехал сюда впервые. Чтобы умереть.

На сей раз я был настроен еще более серьезно и решительно, потому что понимал: забыть, отложить дело в дальний ящик не сумею. Знал себя: не мог, как многие, просто переключиться.

Да и права не имел забывать!

В детективах нередко приходится читать, что убийство не имеет срока давности. Это не совсем верно. В нашем Уголовном кодексе прописано, что умышленное убийство – а здесь явно имело место именно оно! – относится к особо тяжким преступлениям, а значит, срок давности составляет пятнадцать лет с момента совершения. Но если преступник, убийца скрывается от следствия и суда, то течение сроков давности приостанавливается. Здесь же убийца не просто скрывался, он совершил преступление снова, это был уже настоящий рецидивист, и я был полон решимости поймать негодяя.

Носом землю рыл, как говорится, искал везде, ночей не спал, пытался соединить два дела, смотреть под другим углом – искал похожие случаи в других местах, даже в других городах, пробовал выявить серию, но ничего у меня не вышло. Как и дело Артемия, дело Дамира осталось нераскрытым. Это лишало меня покоя. Я то и дело размышлял над ними, возвращался мысленно, стараясь разгадать головоломку.

Время шло, перестройка отгремела, полным ходом и широким шагом шествовали по стране девяностые. Дел у нас прибавилось, а зарплату задерживали, и была она так мала, что едва хватало на еду и коммуналку. Но я не думал уйти из сыска, хотя оставались на посту, кажется, только фанатики.

Впрочем, однажды и мне пришло в голову уйти в охранную структуру. Звали, обещали зарплату в несколько раз больше. А у меня семья, жена, уже двое детей было. Хотелось выбраться из вечной нищеты, но жена, спасибо ей, хоть и тяжело было, не пилила, не требовала уйти с должности. Может, потому что сама была предана своей работе в библиотеке и тоже не готова сменить профессию на более денежную, но нелюбимую. Брала подработки, уборщицей у себя в библиотеке, например. Что вспоминать, выжили как-то…

Но, как и сказал, однажды чуть было не принял предложение перейти в охранную фирму, а остановило меня новое преступление, которое произошло в проклятой квартире на улице Революции, дом двенадцать.

Я решил: никуда не уйду, пока не докопаюсь до правды. И не ушел. Хотя в тот раз дознаться мне опять не удалось.

Итак, снова убийство в закрытой квартире. Опять погиб мужчина. К тому времени люди вовсю приватизировали жилье, покупали и продавали квартиры, вот и этот несчастный стал владельцем недвижимости. Рабочие только-только закончили ремонт, Савченко переехал в отремонтированное жилье и сразу был в нем убит.

Савченко – мужчина в расцвете сил: чуть старше тридцати, имел бизнес (ларек, помнится, и даже не один), жениться собирался. В те годы бизнесменов убивали нередко, но тут не было ни пули в затылок в собственном подъезде, ни взрыва машины. Происки конкурентов исключались, а что имелось? Все та же непонятная жуть с удушением в прихожей, в закрытой наглухо квартире – ни выйти, ни войти. Еще и сигнализация наличествовала. То есть Савченко пришел вечером домой, запер двери, а через несколько часов был задушен.

Невеста его все мозги нам вынесла, жалобы писала, ходила в прокуратуру. Прожженная дамочка, больше всего переживала, что жениться на ней покойный не успел, посему прав на его имущество она не имела.

Квартира, кстати, досталась матери Савченко, и та со временем стала ее сдавать. Въехала туда семья, молодая мать с дочкой, и на некоторое время дом номер двенадцать по улице Революции из криминальных сводок выпал.

Если кто и помнил о трех таинственных смертях, так только я. Разрешить загадку мне удалось спустя шесть лет, когда произошло очередное, четвертое по счету убийство в роковой квартире.

Случилось это снова зимой, и у меня сложилось ощущение, что круг замкнулся. Вникая в обстоятельства дела, я словно был отброшен на много лет назад, когда безуспешно пытался расследовать убийство Артемия.

Та же мышеловка – захлопнувшаяся, перебившая хребет молодой жизни; те же приметы: запертый замок, тело в прихожей, удавка на шее. Жертву звали Иваном. Молодой парень, студент, которому родители сняли квартиру, чтобы не мучился в общаге в одной комнате с двумя другими ребятами. Теперь родители ругали себя и каялись, жил бы в тесноте да не в обиде…

В квартире все было иначе, чем тогда, когда я бывал здесь в последний раз. Покойный бизнесмен Савченко отремонтировал, «упаковал» квартиру для себя и несостоявшейся жены, но теперь, хотя остатки того самоварного великолепия и проглядывали кое-где, картина изменилась. На всем лежал отпечаток временного, казенного. Простенький ремонт, устаревшая техника, много случайных, несовместимых по стилю вещей, купленных по случаю, из-за цены, а не с любовью. Сразу понятно, что квартира долгое время была предназначена для сдачи внаем.

Хозяйкой оставалась все та же Савченко. Когда я допрашивал ее, пучила глаза и пожимала плечами. Она видела, насколько схожа картина смерти ее сына и квартиранта Ивана, но понятия не имела, в чем причина.

В тот вечер я напился. В последние годы пил крайне мало и редко, здоровье не позволяло. Но слетел с катушек. Купил бутылку водки, заперся в кабинете. Утром проснулся рано, часов в пять. Голова трещит, кишки крутит, и в этом жутком похмельном состоянии пришла мне в голову одна идея.

Разумеется, я давно пришел к выводу, что убитых, которых совершенно точно ничто не объединяло в жизни, объединяла смерть. Речь не только о способе убийства и характере гибели, с этим-то понятно. Но все они были молодыми, холостыми и – я четко понял это, вытащив фотографии и сравнив – одного типажа. Высокие, темноволосые, темноглазые, худощавые. Я пялился на снимки, и до меня дошло то, чего я не замечал прежде. Точнее, не придавал значения. Возможно, это никакого значения и не имело, однако…

Все убитые лежали в прихожей. И все – возле зеркала.

Я сказал себе, что зеркало – это совпадение. У всех в прихожей есть зеркала, где им быть-то в типовой отечественной «однушке»? В ванной да в прихожей.

И все-таки это была хоть какая-то свежая мысль, новая деталь.

Здесь я должен отступить немного и пояснить, что был человеком советской закалки. Атеист, не веривший ни в бога, ни, соответственно, в черта, в нечистую силу. Я задумывался, что неладное творится именно с квартирой, с ней что-то не так, не с жильцами, но мысль казалась абсурдной. Это сейчас только и слышишь про нехорошие квартиры, призраков, полтергейста, домовых и прочее, а меня воспитывали, что это суеверия, бабушкины сказки, нормальный человек над таким посмеивается.

Однако прочие объяснения ни к чему не привели, осталось только это. В квартире гибнут молодые мужчины одного типажа, находят страшную смерть в прихожей, возле зеркала.

Интернет в те годы только начал входить в нашу жизнь, шаги эти были несмелыми, мы были далеки от мысли искать в Сети все ответы. Поэтому я позвонил женщине, которая когда-то проходила у меня по делу об ограблении салона, где проводились спиритические сеансы, гадания и прочее. Такие, с позволения сказать, специалисты процветали с конца восьмидесятых. Я полагал, что занимается она ерундой, однако была моя знакомая женщиной умной, начитанной, образованной, геофак окончила.

Мы неплохо общались, кражу я раскрыл, имущество гадалке вернули. Позвонил не как опер, а как знакомый. Без протокола, что называется. Обрисовал ситуацию без подробностей: погибают в квартире люди, а никто их убить не мог, что можешь сказать?

И в ответ она мне спокойненько так выдала, что дело это в эзотерической практике обычное; скорее всего, обитает в помещении неупокоенный дух, который и уничтожает людей в соответствии с ведомой ему одному логикой и программой. Ты, говорит она мне, узнай побольше об истории квартиры. До того, как первый человек погиб, кто там жил?

Я поблагодарил, повесил трубку. Знал, что жила в квартире бабушка Артемия, умерла тихо-мирно от сердечного приступа в своей постели. О том, что было до нее, понятия не имел, да и зачем мне было знать?

Но теперь, по совету гадалки, сделал запросы, побегал по архивам. И меня буквально пот холодный прошиб. Оказывается, первой хозяйкой квартиры являлась одинокая женщина, некая Зоя Лаврова.

Была она дама непростая и очень небедная, в прошлом – весьма успешная актриса, в местной прессе печатались хвалебные статьи о ее искрометном таланте. Играла в основном представительниц барского сословия, королев и аристократок. Со снимков на меня смотрела красивая женщина с холодным взглядом и надменной улыбкой. Видимо, от своих героинь Зоя Лаврова и набралась любви к дорогим украшениям, потому что обвешана кольцами, браслетами и ожерельями она была, как новогодняя елка.

В пожилом возрасте Лаврова жила крайне замкнуто, была нелюдимой и подозрительной, как говорили соседи, предпочитала держать людей на расстоянии. Возможно, поэтому и нашли ее тело лишь через несколько дней после ужасной гибели: никто не забеспокоился, только когда пошел запах, вызвали милицию и вскрыли квартиру.

Обнаружили несчастную в прихожей, лежала она возле зеркала. Убийца задушил старую актрису поясом от халата и ограбил квартиру. Действовал методично, неспеша, все тайники вычистил, взял немало.

Дело было раскрыто, хотя и не сразу. Преступник, который обнес еще несколько квартир, правда, больше никого не убивший, угодил в тюрьму, где впоследствии и помер. Утверждал, что Лаврову убивать не думал, даже оружия с собой не взял, забрался в квартиру ночью, рассчитывая, что старуха будет спать (выяснил заранее, что она вставляет беруши и принимает снотворное). Но что-то пошло не так, хозяйка проснулась, увидела вора, и тому пришлось, как он говорил, действовать по обстоятельствам.

Квартира была государственная. После смерти Лавровой, при отсутствии прописанных в ней граждан, отошла государству. Вскоре жилплощадь получили дед и бабка Артемия. Дальнейшее известно.

Получается, Зоя Лаврова нашла страшную смерть в собственном доме, а затем такой же смертью стали погибать и другие жильцы. В деле, которое я запросил в архиве, имелись фотографии с места преступления, снимки жертвы и убийцы, я внимательно изучил их. Мысль моя уже работала в мистическом ключе, я был готов принять вещи, от которых прежде отмахивался, и находить параллели, которые ранее счел бы несущественными.

Расширив границы восприятия, как теперь принято говорить, я выяснил две вещи.

Во-первых, внешне преступник напоминал молодых людей, которые умирали в квартире. Если точнее, это они напоминали его: возраст – менее тридцати пяти, высокий рост, темные волосы, худощавое телосложение. Женщины, как и мужчины, не отвечавшие данным параметрам, преспокойно жили в зловещей квартире годами, эти же умирали, не успев поселиться. Артемий, первый погибший, продержался дольше всех – две недели. Остальные умирали сразу после переезда.

Во-вторых, зеркало. Все знают: зеркала в жилище покойного необходимо занавешивать. Почему, мы можем и не представлять, но обычай соблюдается. Я вспомнил, что говорила на этот счет моя бабушка (я, разумеется, полагал, что это предрассудки): зеркало способно удерживать души отражающихся в нём людей. Чтобы душа покойного не застряла там, где он находился при жизни, а могла уйти на тот свет, зеркала и следовало занавесить. А иначе, говорила бабушка, быть беде.

В данном случае женщина была убита, умерла насильственной смертью, тело несколько дней пролежало в квартире с незанавешенными зеркалами! Более того, перед зеркалом Зою и убили, перед ним же тело и находилось.

По всему выходило, что неупокоенный дух застрял в квартире; возможно, потусторонняя сущность пробиралась в наш мир с помощью зеркала и мстила. Я не верил, не мог верить в такое, но иных объяснений не видел. Тот же способ убийства, внешнее сходство жертв, идентичные обстоятельства.

В итоге я пришел к выводу, что знаю, кто убил четверых молодых мужчин, вся вина которых состояла в том, что они внешне напоминали преступника и поселились в плохом месте. Разумеется, я не смог бы ничего доказать, даже и заикаться о своих выводах никому не стал. Но мне полегчало, что я разгадал тайну, узнал, как было дело…

Дед умолк, задумчиво глядя в окно.

Я ждал. Чувствовал, что рассказ еще не завершен.

– Наказать преступника было невозможно. Но я хотел попробовать хотя бы предотвратить новые смерти. Поэтому побывал в квартире и вынес оттуда зеркало, висевшее в прихожей. Судя по фотографиям с места преступления, оно не принадлежало Зое Лавровой, в квартире находилось другое зеркало, купленное Савченко. Но, думаю, не так важно, что это было за зеркало, важен факт наличия его на определенном месте. Короче говоря, я снял зеркало со стены, отнес на помойку, разбил и выбросил осколки в мусорный бак.

А после наведался к владелице квартиры, матери покойного Савченко. Не знал, поверит ли она, просто перечислил факты. Сказал, что сделал с зеркалом. И попросил на всякий случай (вдруг моя попытка не сработает) не сдавать квартиру молодым мужчинам. Савченко слушала сначала с недоверием, потом со все возраставшим изумлением, а под конец заплакала и пообещала. Я ушел, и с той поры мы не встречались.

Больше я ничего не мог сделать, решил перестать ломать голову над этим вопросом. Ни о каких убийствах в проклятой квартире с той поры не слышал. Вскоре меня перевели в Управление, через десяток лет на пенсию вышел.

Помогло ли то, что я сделал? Или я все выдумал? Не берусь сказать. Знаю одно: бывают в практике любого следователя, любого опера дела, которые не получается раскрыть; загадки, которые никак не разгадать. Не поддаются они обычной логике хоть тресни. Поэтому надо учиться открывать сердце правде – любой! Не отметать ни одну версию, пусть и самую фантастическую. Иногда истина выглядит абсурдной, но при этом она не перестает быть истиной.

Старички Журавлевы

Супругов Журавлевых звали Олегом Васильевичем и Анной Ивановной. Были они чрезвычайно милыми пожилыми людьми. Любо-дорого взглянуть! Есть серия книжек для самых маленьких в тонких бумажных обложках – «Репка», «Курочка Ряба» и прочие сказки, потешки, так Журавлевы точно сошли с иллюстраций этих книг: уютные старички, круглые и румяные, с ясными взглядами, пухлыми щечками и добрыми улыбками.

Они никогда ни с кем не конфликтовали и не ссорились, приветливо здоровались со всеми соседями, даже со склочницей Ниной с первого этажа и с тихим пьяницей Ефимом; безропотно сдавали деньги на нужды подъезда, под ручку прогуливались по двору, дружно ходили в магазин и на почту за пенсией.

Жили старички Журавлевы в длинном пятиэтажном доме на улице Ершова. Квартира у них была трехкомнатная, слишком большая для двоих, как говорила иногда Анна Ивановна. Детей не нажили, внуков, соответственно, тоже не имелось.

– Работали всю жизнь, крутились, заботы да дела, сами понимаете, – это уже Олег Васильевич как-то соседу Крашенинникову сказал. – А теперь одни остались.

Что ж, дело ясное. Мало ли на свете одиноких стариков? Эти хоть, слава богу, сыты, обуты, одеты, при жилье, друг за дружку держатся, всегда вместе, рядышком.

Вот потому-то, что жили вдвоем, а места было много, время от времени старички сдавали одну из комнат. Хорошую, светлую, с мебелью. Брали недорого. Наверное, им больше хотелось общения, внимания, нежели денег.

Сдавали обычно студентам, молодым людям без семьи. Поживет юноша или девушка с Журавлевыми, оперится, встанет на ноги, съедет, квартиру попросторнее снимет.

В общем, когда тот парень появился возле подъезда – раз, другой, сначала налегке, а потом и с вещами (пара сумок да рюкзак), никто из соседей не удивился. У старичков Журавлевых, стало быть, новый жилец.

Молодого человека звали Максимом. Родом он был из небольшого поселка, в городе жил четвертый год, учился в университете. Географом быть не собирался, учился, если честно, не особенно прилежно, больше времени уделял подработке в цветочном магазине.

У Максима, как говорила владелица торговой точки, было врожденное чувство прекрасного, он умел составлять шикарные букеты даже из самых простых и дешевых цветов.

Работа приносила доход, пусть и не очень большой, но достаточный, чтобы наконец-то съехать из общаги, поселиться в благоустроенной квартире, спать в комнате одному, не слушать чужой храп и не ждать очереди, чтобы сходить в душ.

Увидев квартиру и хозяев впервые, Максим порадовался своей удаче. Комната, которую предлагали Журавлевы, просторная, с большим окном. Диван не продавленный, на полу – палас, в углу – светильник на тонкой ноге.

Санузел идеально чистый. Никакого, знаете, характерного стариковского запаха в квартире, кошачьей шерсти по углам (как нет и кошек), паутины, плесени, жирных пятен на обоях, плохо, со слепых глаз убранной кухни. Посуда, плита и шкафчики вымыты до блеска, клеенка новая, цветочки в горшочках на окнах. Столоваться, кстати, Журавлевы предложили у них же, за отдельную небольшую плату.

А сами старички и вовсе загляденье: опрятные, приветливые, деликатные, ни одного бестактного вопроса. Соседи улыбались и кивали Максиму при встрече: отсвет ауры доброжелательности, благодушия хозяев падал и на него, временного жильца. Максим подумал, что прямо-таки в сказку попал.

Однако спустя две или три недели стало ему казаться, что это страшная сказка.

Началось постепенно, с каких-то глупостей.

Старички оказались с чудинкой. Например, то, как они проводили время. Другие в свободные часы чем заняты? У подъезда сидят, телевизор смотрят, кроссворды разгадывают, по телефону болтают, книги и журналы читают.

А эти – ничего подобного. Сколько раз Максим видел, как они просто сидят в большой комнате в креслах или на диване, рядом или напротив друг друга. Сидят и молчат. Улыбки на лицах плавают, взор мечтательный. А потом будто сцепятся взглядами, и тогда глаза начинают блестеть, а лица – двигаться. Брови поднимаются и опускаются, углы губ дергаются, кривятся, словно бы от тика.

Выглядело жутковато. Максим старался опускать глаза, проходя мимо.

Затем парень заметил, что старички ничего не едят. Продукты покупают, холодильник и полки всегда полные, Анна Ивановна то тесто для пирожков поставит, то рассольник или борщ сварит. Все получалось вкусно, Максим ел с удовольствием. А вот старички Журавлевы – нет.

Если они (такое редко бывало) садились вечером за стол с Максимом, то ужинали, накладывали себе еду в тарелки. Но днем, утром, без него – никогда. В мусорном ведре лежали только его отходы, а старики либо поглощали конфеты прямо с фантиками, сметану и молоко – с упаковками, а колбасу и сосиски – вместе с искусственной оболочкой, либо не питались совсем.

Второе вероятнее. Максим иной раз специально замечал, сколько сыра осталось, хлеба или других продуктов, и видел: не отрезают они ничего, не наливают и не насыпают! Он один ест, а они – если только для отвода глаз с ним за стол сядут.

Были еще и ночные странности.

Спальня хозяев находилась через стенку, и Максим слышал звуки, похожие на скрежет. В детстве Максим с родителями гостил в доме отцовской сестры, спать его укладывали в комнате с двоюродным братом. Тот во сне скрипел зубами, звук пугал маленького Максима. Он знал, что это всего лишь Петька, но все равно казалось: на соседней кровати – нежить, колдун. Закрой глаза – вцепится в горло.

И сейчас то же самое. Страшно, хотя и понятно, что ничего особенного. Только почему-то слишком уж громко.

Однажды Максим в туалет ночью встал. Прошел мимо комнаты Журавлевых. Дверь была открыта (забыли, наверное, закрыть). Максим голову повернул – и чуть не заорал. Занавески были раздвинуты, луна светила в окно. Полная, круглая, белая, чем-то на Анну Ивановну похожая. Кажется, она висела чересчур низко и прямо напротив окошка, а такого ведь не могло быть? Максим позже сумел себя убедить, что ему почудилось спросонок.

Так вот, в свете ненормальной луны стариков было очень хорошо видно. Лежали они на нерасправленной кровати, поверх покрывала. В одежде и даже в обуви. Как покойники в гробу. Руки на груди сложены. Подбородки торчат. Глаза открыты, в потолок смотрят.

И улыбки. От уха до уха. Во весь рот.

Максим застыл на пороге. Надо уйти, а он двинуться не может. Дальше вообще невероятное случилось. Старики, как по команде, точно механические куклы, не помогая себе руками, не кряхтя, как многие пожилые люди, вдруг разом сели. Руки по-прежнему на груди, улыбки сияют.

Только глаза теперь смотрели прямо на Максима.

Он попятился, не зная, как себя вести. А Журавлевы, снова синхронно, ладони расцепили, указательные пальцы правой руки вскинули и Максиму грозят: ай-ай-ай, что же ты подглядываешь, нехорошо!

Парень не помнил, как к себе в комнату вернулся. В кровать повалился, заснул моментально. А утром не мог сказать, было все наяву или во сне.

Примерно через месяц Максим пришел вечером с работы, открыл дверь, а в прихожей Анна Ивановна столбом застыла. Максим вздрогнул, поздоровался. Она кивает, улыбается, как заведенная, а сама в глаза ему смотрит. Пристально, напряженно. Максим попробовал моргнуть – не смыкаются веки, будто ему спички под них засунули. Хотел взгляд в сторону отвести – никак, отвернуться попробовал – шея словно деревянная.

Запаниковал, стоял и пялился на старуху, словно она приклеила его взгляд к себе, а потом все закончилось. Анна Ивановна улыбнулась еще шире, того и гляди кожа на лице треснет, прикрыла глаза (в этот миг Максима и отпустило) и говорит:

– Какой ты славный парнишка! Решила тебе подарочек сделать. У тебя ведь тридцатого марта день рождения? Вот ко дню рождения и свяжу.

Максим ничего не ответил, сил не было. Ноги не шли, но доковылял до ванной, где его вырвало. Умылся, под душ залез, кое-как пришел в себя. Так и не понял, что с ним было, загипнотизировала его Анна Ивановна, что ли?

Ночью, когда засыпал, пришло на ум, откуда старуха про день рождения знает? Он не говорил. Наверное, в паспорте увидела дату. Но ведь не просили хозяева у Максима паспорт. Сказали, уверены, что он их не обманет.

На следующий день Анна Ивановна начала вязать. То и дело Максим заставал ее с пряжей и спицами. Спицы мелькали в полных руках быстро-быстро: если долго смотреть, голова начинала кружиться, в глазах рябило. Со спиц свисало беловато-серое полотно, похожее на покрытый налетом длинный язык. Вязаное полотнище спускалось на колени Анны Ивановны, а с них – все ниже на пол. Что это было? Не шарф, не безрукавка, не джемпер.

– Для Максика, – улыбалась старушка, а ее супруг довольно хрюкал в кресле.

Однажды вечером Максим, насмотревшись на это зрелище, лег в кровать, и ему подумалось, что хозяйка плетет плотную сеть. Или даже вяжет саван. С этой мыслью он и уснул.

То была одна из последних спокойных ночей, когда Максиму удалось нормально поспать. В последующие ночи он не понимал, что происходило. В положенное время укладывался в кровать, закрывал глаза, и нападала на него сонная оторопь, так он это называл. Лежал всю ночь в одной позе, сил повернуться не было, глаза открыть – тоже. Ощущение такое, что Анна Ивановна натянула на него тот вязаный белый балахон, который так усердно вязала, спеленала бедного квартиранта по рукам и ногам, опутала нитями.

Сознание вроде ясное, Максим не спал, при этом заторможенность, тяжесть, а тело – будто деревянное. Ему казалось, так покойник в гробу лежит: ни двинуться, ни пошевелиться, ни вздохнуть. Максим не был уверен, что и сам дышал по ночам. Все в нем цепенело, ломалось, пока солнце не взойдет.

Днем все было нормально: работа, цветы, букеты, клиенты, учеба (когда совсем уж нельзя не пойти в университет). Поездки в автобусе, звонки домой, разговоры с приятелями… Иной раз хотелось поделиться с кем-то, рассказать обо всем, ведь что-то необычное происходило! Но если открывал рот и заговаривал о хозяевах, у которых снимал жилье, то говорил не то, что собирался, получалось сплошь сахарно и восторженно: добрые, чудесные, внимательные, как родные дедушка с бабушкой. И кормят вкусно, и по дому делать ничего не разрешают, живи да радуйся.

Максим порой думал, надо бы съехать от старичков Журавлевых. Но эти мысли были вялые, вязкие, как кисель. Они склеивались в мозгу, он никак не мог их додумать, некая сила лишала Максима возможности принять решение.