Текст книги "Академонгородок. Роман в происшествиях"
![](/books_files/covers/thumbs_240/akademongorodok-roman-vproisshestviyah-202468.jpg)
Автор книги: Александр Бачило
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Повариха! Где банкет?!
– Наташа! Тебя Мхат искал!
– А крем-брюле будет?
– А консоме с пашотом?
– Хо-хо! А Витюха-то готовый уже! В малине дрыхнет! И кто это ему налил?
Наташа старалась ни на кого не смотреть, но слышала каждое слово, различала каждый звук в лагере, каждый плеск в общем визге и гоготе со стороны умывалки. Она никак не могла убедить себя, что эти шумные, суетливые существа для нее не более чем добыча, объект охоты и даже проще – истребления.
Но каждый из них уже слышал и сам повторял слова запретного языка. А значит, все они были обречены.
– Нет. Не могу.
Наташа зло толкнула дверь. В кухне никого не было. Тихо потрескивала остывающая плита. На разделочном столе валялись колбасные шкурки и пустая бутылка. Вторая бутылка лежала под столом. Наташа, не останавливаясь, прошла в кладовую и заперлась. Здесь было темно и тихо, голоса снаружи почти не доносились. Пахло корицей и лавровым листом.
Я слишком долго жила с людьми, подумала Наташа. Он сам привел меня к ним и требовал, чтобы я ничем не отличалась…
Она прислонилась спиной к шершавой бревенчатой стене, закрыла глаза.
Я поверила. Поверила, что тоже человек, что умею думать, как они, любить, как они. Быть счастливой, как они… И вот что получилось. Я больше не могу охотиться на них! Не могу! Ты сам виноват, Стылый! Делай теперь со мной, что хочешь!
В душной тьме кладовой вдруг вспыхнули два волчьих уголька, холодная рука осторожно коснулась сердца. Наташа вскрикнула, вгляделась в темноту.
Нет, показалось. Никого тут нет. И все же Стылый померещился неспроста. Он думает о ней. Не выполни она приказ, и этой же ночью здесь будет отряд вурдалаков, вместе со стариком, которому Морок поручает самые «мясные» дела. И тогда никто не спасется. Во всей округе не останется ни одного живого человека. Даже деревня на том берегу будет вырезана до последнего ребенка. Такого допустить нельзя. Другие ей безразличны, но она должна спасти Игоря!
А для этого придется… Черт! Для этого она должна выполнить приказ. Сделать все самой, устранить тех, кто видел и читал надпись, а это значит – весь лагерь. Другого выхода нет.
Потом – чаша. Чаша Тха – так на самом деле называется эта штука, никакой она не остракон, то есть не черепок для записей, как болтают люди, а самый обычный предмет вурдалачьего обихода. И, конечно, надпись на ней совсем не предназначена для человеческих глаз. Что делать с чашей? Уничтожить, прежде чем Игорь узнает о ней! Если сделать все быстро и незаметно, то… есть надежда.
Наташа прислушалась. Кто-то прошел совсем рядом, за стеной.
– Мы сегодня ужинать будем, или нет?! – негодующе прозвенел голос доцента Скрипко. – Я сейчас Наталью съем в сметанном соусе!
Простите, люди, подумала Наташа.
Привычным, даже в темноте безошибочным движением, она взяла с полки банку со специями, отсыпала в ладонь пахучих цветков, слегка размяла и, поднеся ладонь к лицу, зашептала над ними слова того самого языка…
Минуту спустя в кухню уже трудно было войти от жара и витающих там запахов нестерпимо аппетитного свойства. В печи ревело пламя, а на плите, захлебываясь, пускали апры разнообразные кастрюли.
Банкет затевался на славу. На длинном, как дорога, обеденном столе под навесом стояли котелки с винегретом, кастрюли с вареной картошкой, испускающие такой пар, что над ним хотелось дышать для профилактики простудных заболеваний. Вскрытые банки с тушенкой нетерпеливо ожидали момента соединения с картошкой в изумительную закусь. В двух жестяных лотках, заменивших противни, шкворчало жареное мясо по-бургундски, парадная рыба, запеченная в углях, заняла почетное место в центре стола. В тарелках уже светились крутые яичные желтки, стыдливо полуприкрытые майонезом. Укроп, петрушка и прочая зелень оживляли стол пучками и в мелкую сечку. Умельцы уже колдовали над лабораторными колбами, разводя спирт.
Стараясь не встретиться ни с кем глазами, Наташа поставила на стол последний салат и пошла прочь.
– А где же Игорь? – спросил кто-то. – Ау! Дементьев!
– За ним пошли! – резко обернулась Наташа. – Он позже подойдет. Просил начинать без него!
– А ты куда? – взрыкнул подвыпивший Мхат. – Ну-ка, садись поближе, Соловьянова, разговор есть! Очень для тебя важный!
– Сейчас, сейчас приду! – отмахнулась Наташа.
Ее больше не интересовали разговоры. Ни малейшего значения не имеет, что говорят и думают все эти люди, очень скоро никого из них не будет. Теперь самое главное – чаша Тха. Добраться до нее как можно скорее! Каждое мгновение дорого…
Наташа обогнула кухню и, свернув с тропы, углубилась в лес. Нужно сделать крюк, чтобы выйти к палатке артефактов с той стороны, которую не видно от стола. Ухо уловило хоровой стеклянный звон. Первый тост подняли. Что-то быстро. Обычно Мхат по каждому поводу разводит речи на полчаса. Ладно, главное – все в сборе, и ей никто не помешает.
Она уже видела палатку в просвете между деревьями, когда позади вдруг стал слышен быстро нарастающий треск сучьев. Кто-то ломился через бурелом следом за ней. Наташа прижалась к дереву, но было поздно. Рогачев вывалился из кустов прямо на нее, будто и в самом деле шел, как медведь, по следу.
– Наташка! Стой! – прохрипел он тяжело дыша. Ты куда?!
Он был пьян и страшно возбужден. Чего доброго, еще крик поднимет, подумала Наташа.
– Ну чего вы сорвались, Константин Сергеевич? Сказала же – сейчас приду! Что мне уж и отлучиться нельзя?
Мхат вдруг пошел прямо на нее, широко расставив руки. Даже при своем маленьком росте он теперь точь-в-точь походил на медведя-шатуна.
– Брось, Соловьянова! – взревел он. – Я все про тебя знаю! Давно слежу! Грибы твои, травки – все видел! А сегодня – банкет за пять минут откуда взялся? Ведьма ты! Ведьма, чертовка зеленоглазая! Жить без тебя не могу!
– Что ж вы так орете… – Наташа ловко увернулась от объятий. – Стыдно вам, ученому, такие слова говорить! Люди услышат.
– Люди?! – Рогачев мутно глянул по сторонам. – Вот и хорошо, что услышат! Полюби меня, Наташка! А то всем расскажу, что ты к вазе подбираешься!
– Молчи, дурак! – ахнула Наташа.
– А ваза-то волшебная! – хитро сощурился Рогачев. – На глазах ренеги… регериниру… тьфу! Растет, говорю, на глазах! Знакомая, поди, вазочка-то? Сдается мне, вы с ней из одной глины слеплены! А, Наташка?
Его нужно было немедленно заткнуть. Наташа прекрасно это понимала, но что-то мешало ей просто взять и свернуть ему шею. Давно, слишком давно не приходилось…
– Да ну вас, в самом деле, – машинально говорила она, поглядывая с тревогой в ту сторону, откуда доносился шум банкета. – Больно мне нужна какая-то ваза…
– А чего ж ты здесь делаешь? – зло спросил Мхат, играя не то палача-инквизитора, не то следователя по особо важным делам.
– Ну, на речку пошла, – улыбнулась Наташа. – Упарилась вся с этим ужином, искупаться решила. Не желаете проводить?
Она взяла Рогачева под руку и повела. Трава ложилась им под ноги, лес расступался, и, не сделав, казалось, десяти шагов, они вышли к реке.
– Куда ты меня… – вяло шевелил губами притихший Мхат. – Он хотел оглядеться, но почему-то никак не мог повернуть голову.
– Не надо, не обрачивайся! Ты на меня смотри, милый!
Наташа вдруг оказалась перед ним. Мхат охнул. Она была совершенно голой и манила его за собой. Под ногами захлюпала вода, идти стало труднее. Рогачев опустил глаза и обнаружил, что стоит по пояс в воде.
– Не надо, – прошептал он растерянно. – Я не умею…
– Ну как же не надо, дурачок? – рассмеялась Наташа. – Посмотри! Ты ведь этого хотел?
Она медленно опустилась под воду и, поманив Рогачева пальчиком, легла на дно. Волосы плавно колыхались у ее лица, с губ срывались пузырьки. Сквозь быстро поднимающуюся воду Рогачев видел ее тело все ближе, все яснее, только протяни руку…
– На-та-ша… – проговорил он, захлебываясь, и канул в омут…
Чаша восстановилась почти до половины. Хорошо видна была порядком отросшая ручка. Вероятно, на недостающей половине была вторая, точно такая же. Накхта повернула черепок и прочитала надпись на внутренней поверхности: «Хаман кхаран шибени удрах, та сот уни пхар кадах…». На этом фраза обрывалась.
Понятно, почему Стылый так заботится о тайне языка. Любой человек может прочесть и понять это, а потому чаша не должна оставаться в руках людей. И не останется. Людям ни к чему бессмертие. Слишком много смертей оно принесет.
Накхта решительно шагнула к выходу, но вдруг отпрянула. Полог раздался, и в палатку вошел Миша Симак.
– Человек?! – вырвалось у Накхты. – Почему ты…
Она хотела сказать «жив», но в последний момент совладала с собой и спросила спокойнее:
– Миша? Ты что же так рано ушел?
– Откуда? – глаза Миши беспокойно бегали, словно искали здесь что-то. Лицо его осунулось, нос заострился и побелел, на висках явственно обозначились серебристые проблески. Он словно постарел за этот день лет на двадцать. Видно было, что какая-то неотвязная мысль сверлит его мозг.
Он даже не обратил внимания на то, что первую часть вопроса Накхта произнесла на своем языке. Он уже знал этот язык.
– Я говорю, рано ты с банкета, – сказала Накхта.
– С какого… А, нет. Я там не был…
Чаша в руках Накхты притянула его взгляд, и больше он ни на что уже не смотрел.
– Остракон… – прошептал Симак. – Ты хочешь его забрать?
– Да. – ответила Накхта.
Миша облизнул растрескавшиеся губы.
– Я знал, что за ним кто-нибудь придет… Между прочим, он регенерирует. Совсем маленький черепок был, а теперь…
– Я знаю.
– Кто ты? – спросил Миша, не отрывая глаз от чаши.
– Я Накхта.
– Накхта, – повторил Симак. – Откуда ты пришла?
– Ниоткуда. Я была здесь всегда.
– Ты человек?
Накхта презрительно скривила губы.
– Люди были домашними животными моего народа.
Миша все так же пожирал чашу глазами, не решаясь спросить о главном. Наконец, он собрался с духом.
– Ты можешь прочитать, что здесь написано?
Накхта пожала плечами.
– На это способен даже тот, кто вообще не умеет читать! «Ты станешь неподвластен старости и смерти после того, как отведаешь…»
– А дальше? – жадно спросил Миша. – Ты знаешь, что там дальше?
– Знаю.
– Скажи мне! – он протянул к ней руки. – Скажи!
– Зачем? Такое условие слишком трудно выполнить.
– Я выполню! – крикнул Миша. – Что бы это ни было! Я! Я сделаю все! Говори!
– Нет… – Накхта покачала головой. – Ты уже не успеешь. Жизнь человеческая вообще коротка, а твоя и вовсе оборвалась в самом расцвете. Бедный мой, сумасшедший мальчик!
Она погладила Мишу по щетинистой щеке и протянула ему чашу. Дрожащими руками Симак принял вожделенный Остракон. Он хотел бережно прижать чашу к груди, но она вдруг легко, словно песочный кулич, рассыпалась в его руках. Струйки пыли потекли между пальцами, бесследно растворяясь в воздухе. Через мгновение чаши не стало.
Симак медленно поднял голову и с ужасом посмотрел в глаза Накхты – злые змеиные глаза.
– Нет, – прошептал он, отступая. – Не надо!
Нога его вдруг по колено провалилась в зыбкую податливую жижу. Миша завертел головой, оглядываясь по сторонам. Палатки не было. Вокруг парило теплое болото, покрытое сине-зеленой ряской. И только Накхта по-прежнему стояла перед ним.
– Не пугайся, – тихо сказала она. – Тебе будет хорошо – мягко и спокойно. Это гораздо лучше бессмертия, поверь мне!
Миша забился в трясине, пытаясь выбраться на твердое место. Но твердых мест здесь не было. Болото затягивало его все глубже.
– Не надо вырываться, – прошептала Накхта. – Это совсем не страшно. Хочешь, я буду с тобой до последней минуты?
Она шагнула к Мише, сразу погрузившись по грудь, и потянула его за собой, положив руки на плечи.
– Обними меня! Ты ведь всегда мечтал об этом! Ближе! Ты еще успеешь…
– На-та-ша… – ряска коснулась Мишиных губ, но Накхта накрыла их поцелуем.
Головы их медленно скрылись в трясине…
В лагере было тихо. На всякий случай Накхта подошла ближе к столу, чтобы проверить, все ли на месте. Тела валялись вперемешку с тарелками и котелками. Некоторые все еще сжимали в руках стаканы. Доцент Скрипко лежал на столе лицом вниз. Вероятно он произносил тост, когда остановилось сердце.
В стороне от других ярким пятном в траве светилась красная майка со спартаковским ромбиком на груди. Накхта вскрикнула и, запинаясь о тела, бросилась туда. Кешка Першак лежал, глядя в небо широко раскрытыми глазами, раскинув руки и ноги, будто лег позагорать. Рядом с ним сквозь траву синела эмалированная кружка. Но почему он здесь?! Неужели…
Накхта в панике принялась переворачивать мертвецов, обшарила все окрестные кусты, проверила все палатки. Игоря не было. С трудом переводя дух, она снова склонилась над Кешкой. Как он сюда попал? Взбунтовался все-таки? Эх, дурачок! Сидел бы себе в яме на берегу, может, жив бы остался…
Она велела червям приниматься за дело и укрыла лагерь Потеряевым заклинанием. Теперь это место будет не так просто найти. Дожидаться, пока колючка заплетет кухонный домик и в клочья порвет палатки, не стала. Нужно было спешить.
А хорошо, что Кешка здесь, думала она уже набегу. Беда была бы, побеги он сразу за Игорем, не закусив с коллективом. Это была новая, нечеловеческая мысль. Накхта рассуждала спокойно и почти без жалости. Русалка постепенно просыпалась в ней, вытесняя Наташу.
Игорь никогда не узнает о главном открытии пропавшей экспедиции. Нужно лишь увести его из этих мест, закружить по лесам, опоить, одурманить, чтобы не вспоминал, не спрашивал ни о чем хотя бы месяц. Потом можно придумать объяснение. Потом… как-нибудь. Главное – уйти подальше от Морока и его вурдалаков. Прятаться от них бесполезно, конечно, но есть надежда, что они и не станут разыскивать. Игорь ведь ничего не знает. Он никогда ни слова не произносил на запретном языке и даже не слышал. Надписи не видел! Он – чист! Его можно спасти!
– Есть надежда! Есть надежда! – повторяла она.
В лесу было уже совсем темно, здесь жили ночные шорохи. Зыбкие тени метались, перебегая дорогу, но Накхта не обращала на них внимания. Только бы он никуда не ушел! Только бы дожидался в своем раскопе!
Она вдруг остановилась. Что это там, впереди? Волчий глаз? Да нет же! Это костер на берегу! Сразу стало легче дышать.
Жив! Жив! Он здесь!
Она прибавила шагу и скоро вышла к реке. Костер ярко горел у самой кромки воды, но возле него никого не было. Накхта пошла по берегу, озираясь.
– И-и-горь!!!
Неужели, ушел?! Только не это!
Но вот – легкий шелест травы…
– Наташа! Слава богу! Я уже начал волноваться! – Игорь вышел на свет, прижимая к груди охапку валежника. – У нас тут такие новости!
– Не надо… – прошептала Накхта.
Больше всего на свете она сейчас ненавидела слово «новости».
– Какие новости?
– А Кешка разве не рассказал? Я же послал его за ребятами!
Игорь подошел к костру, бросил дрова, схватил Накхту за руку.
– Представляешь? Нашли обалденную керамику! Прекрасной сохранности половинка сосуда, да еще и с надписью: «…кровь шестисот шестидесяти шести собственноручно убиенных».
Игорь наклонился к мешку, лежащему в траве у костра, и вынул черепок.
– Никак не вспомню, что это за язык, но как звучит! «Кальма дехнем шалдох серсне серснат серсе»!
– Молчи!!! – пронзительно крикнула Накхта, но было поздно. Порыв ветра раскачал кроны сосен, странный звук, похожий на стон стволов, донесся из чащи. Стая потревоженных птиц пронеслась над костром и ушла за реку.
Накхта закрыла лицо руками.
– Что с тобой?! – испугался Игорь. – Тебе плохо?!
Она отрицательно помотала головой.
– Что-то случилось? – допытывался он. – Тебя кто-то обидел?
Накхта подняла на него заплаканные глаза, долго-долго смотрела и, наконец, улыбнулась.
– Теперь уже все в порядке. Пойдем купаться!
1986. Фотография
Бабушек, торгующих цветами, в Городке не так много. Иной раз не знаешь, где купить букет ромашек в подарок жене или длинный мясистый гладиолус в намек любовнице. Есть, правда, на окраине Городка одни ворота, возле которых с раннего утра собираются бабки с корзинами цветов. Однако букетов ко дню рождения у них не покупают, здесь запасаются цветами только те, кто входит в ворота.
В этот вечер покупателей было совсем мало, поэтому, когда у ворот остановилась бордовая «восьмерка», все бабки дружно бросились к ней, выставив перед собой пестрые букетики.
– Цветочки берем, женщина! – наперебой затараторили они. – Вам живых или на подольше? Есть полиуретановые, год стоят, как новенькие!
Дама, сидящая за рулем «восьмерки» не соблазнилась полиуретаном, а купила, не торгуясь, шесть живых гвоздик. Машина медленно въехала в распахнутые ворота. Кресты и памятники вдоль главной аллеи, идущей от самых ворот, настраивали на торжественный лад каждого въезжающего, и хотя знака ограничения скорости не было, никто из водителей не решался гонять по здешним параллелям и перпендикулярам с большой скоростью. Исключение составлял, разве что, специализированный автобус-катафалк, да и то если шел порожняком. Однако сегодняшнюю норму он уже выполнил. Все, что имело быть зарыто в этот день, благополучно упокоилось, и кладбище чутко дремало вечным сном – до завтра.
Свернув с аллеи академиков, бордовая «восьмерка» миновала цыганский участок, застроенный гигантскими черномраморными обелисками, на каждом из которых был запечатлен гравировкой покойный барон в полный рост, в собольей папахе, в перстнях, цепях и с мобильником. Следом шли офицерский, исполкомовский, райторговский участки и собес. Совершив еще несколько поворотов и забравшись в довольно удаленный угол кладбища, «восьмерка» остановилась у низенькой оградки, выкрашенной в нежно-зеленый цвет. Дама вышла из машины и, перешагнув оградку, ступила на территорию, хозяин которой улыбался ей с фотографии на памятнике.
– Ну, здравствуй, Сережа, – голос женщины был тих и деловит. – Я опять пришла. Ведь сегодня наш день, ты помнишь?
Она наклонилась, убрала с мраморной приступочки под фотографией сухой пучок, бывший когда-то букетом, и положила на его место свежие гвоздики.
– Могилка-то как заросла! Год ведь никто не был… – женщина вздохнула. – Да и кому тут бывать, кроме меня? Живых-то не помнят, где уж мертвых вспоминать! Вот и зарастают могилки… Но ничего, это мы поправим.
Она опустилась на низенькую скамеечку, вкопанную в землю рядом с таким же маленьким столиком, и открыла сумочку.
– Я вот тут семян привезла. Чудная травка! Даже подстригать не надо, никаких бодыльев, репьев, крапивы – мягкий зеленый ковер… Помнишь, как у Чебакова озера, на лужайке? Когда мы сбежали от всех, переплыли на другую сторону, а вернулись только ночью. Как они по всему берегу с факелами нас искали! Как ругались потом последними словами! А мы стоим, счастливые, голые, от холода зуб на зуб не попадает… А на следующий день мы сделали нашу первую фотографию вдвоем. Вот эту, – она вынула из сумочки пачку снимков и стала аккуратно раскладывать на столе.
– Хохочем, как психи! Не помню, чего Славка опять схохмил, он когда фотографирует, всегда такое отмочит – все умирают. Говорит, чтобы лица были счастливые. Да куда уж счастливее! Мы же перед этим еще шампанское пили на лавочке, мороженым закусывали, перемазались, помнишь? На всю улицу ржали! Тогда Славка Морок и предложил запечатлеть этот момент, как самый счастливый в нашей жизни.
Мы еще смеялись над ним. Чего это вдруг – самый счастливый? Мало ли у нас еще будет их, счастливых? Лето – жаркое, шампанское – холодное, день – свободный, вот тебе и счастье! Но Мороку разве докажешь? С годами, говорит, человек становится мрачнее. Это и по глазам видно, особенно на фотографиях.
Ну и поспорили вы. Ты же у меня заводной всегда был! «Клянусь, – говоришь, – каждый год в этот день с Галкой вдвоем фотографироваться до самой смерти. А там сравним.» И я тоже поклялась. Молодые, ума-то нет, одни чувства. Что ни обещание – то клятва. А если уж клятва – так до самой смерти!
Вот они, наши снимки. Первые три просто не отличишь один от другого, хоть и на разных скамейках снимались, а один раз и вовсе в Анапе. А вот на четвертой фотографии – глаза уже не те. У тебя взгляд усталый, измотанный какой-то, а у меня…
Я ведь в тот день про твою рыжую узнала… Ну, не то чтобы узнала, а так, намекнули добрые люди. Не верила еще вот ни на столечко, даже смеялась, пусть, мол, поищет кого-нибудь получше меня! А глаза неспокойные…
На следующий год опять оба улыбаемся. Но как-то уже не вместе. Ты все окончательно решил и сказал мне в тот день, что уходишь. Такое облегчение в глазах! Будто заново родился. Ну а я… тоже кое-что решила. Потому мы и не ругались совсем, очень даже мирно побеседовали. В первый раз за год.
Помнишь, я только под конец спросила: как же теперь будет с нашей клятвой? А ты сказал: подумаешь, клятва. Глупость, и все. Я еще спорила, будто уговаривала. Фотографироваться ведь – не целоваться. Может, будем продолжать? Но ты ни в какую. Брось, мол, ерунду городить. С чего это нам до самой смерти фотографироваться? Я, лично, не буду – так ты сказал. И ошибся.
Когда мне позвонили, что ты в реанимации, у меня прямо сердце упало. Хоть и жили поврозь давно, а все-таки ты для меня – самый близкий человек. Я сорвалась с работы – и в больницу. А там уж Зинаида твоя, состояние, говорит, безнадежное. Поплакали мы с ней вдвоем, чего теперь-то делить? Обе ведь любили… Потом следователь появился, говорит, проникающее ранение черепа острым предметом – топором или штыковой лопатой. Чья работа – неизвестно, ждем, может перед смертью очнется и хоть слово скажет. И мы тоже ждать стали. Ох, знал бы ты, что я за это время пережила! Но ты так ничего и не сказал.
Уж как Зинаида на похоронах убивалась, как слезы лила, думали водой не отпоим. Но ничего, отошла, через полгода вышла замуж и укатила со своим в Ессентуки. С тех пор на могилке-то и не была, поди… А я вот – здесь. Оградку новую поставила. И фотографию на памятник увеличила. Из нашей с тобой сделана, узнаешь? Из самой первой. Очень ты хорошо на ней улыбаешься! И меня еще любишь… Не то что вот на этих, последних: взгляд пустой, и улыбка не та. Оскал какой-то, а не улыбка. Вообще на себя прежнего не похож, чужой – и все… Но ты не сомневайся, я каждую памятку твою храню, все подарки, письма, открытки и даже вот это!
Женщина поднялась со скамеечки, шагнула за оградку, открыла багажник машины и вынула небольшую, тщательно заточенную саперную лопатку.
– Узнаешь острый предмет? – улыбнулась она. – Так ведь и не нашли ее! Потому что хорошо была спрятана, не дома и не в гараже, где шарились, а в лесу, далеко. Я ее сначала в речку бросить хотела, а потом решила – сохраню. Все-таки память!
Она положила лопатку на стол, рядом с фотографиями.
– Вот такие дела, дорогой. Не хотел ты клятву исполнять, да исполнил. А я… – она вернулась к машине и вынула из багажника небольшой черный ящичек на треногом штативе. – Мне что теперь делать? Я ведь еще крепче твоего поклялась, и Славка Морок слышал – фотографироваться вдвоем с тобой каждый год, до самой смерти. До самой моей смерти.
Она установила штатив в оградке напротив скамеечки, откинула черную крышку ящика, за которой оказался объектив.
– Честно говоря, я сама не знаю, что со мной происходит. Наши последние фотографии… я ведь почти не смотрю на них. Не могу себя заставить. Мне страшно. Но это ничего не меняет. Я чувствую, что обязана фотографироваться с тобой каждый год! Понимаешь, обязана! Иначе просто умру! Так что извини, дорогой…
Она взяла со столика лопату, воткнула ее в могильный холмик и принялась копать. Земля была мягкая, как пух…
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?