Текст книги "Два помещика"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dva-pomeschika-45283.jpg)
Автор книги: Александр Эртель
Жанр: Литература 19 века, Классика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)
Во время нашего торга с господином Михрюткиным оказалось, между прочим, что он не знает, сколько обыкновенно весит четверть овса, хотя при всяком удобном случае выставлял себя как самого совершеннейшего сельского хозяина, обходящегося даже без управляющего.
– Все сам, батенька… все сам! – сокрушительно жаловался он мне, – и в поле, и на гумне…
Наконец приехала madame Карпеткина, и мы уселись за стол. Несмотря на отсутствие лососины и полупудовой стерляди, – отсутствие, про которое, вероятно, вспоминал и господин Михрюткин, потому что лицо его при взгляде на некоторые блюда не раз конвульсивно вздрагивало, словно от боли, – обед был очень хороший.
Madame Карпеткина, жеманная желтолицая барыня, с тонкими губами и темными меланхолическими глазами, давала тон разговору. Не знаю почему, она возомнила, что я охотник до чтения (так и выразилась) и вообще слежу за литературой. С этого и пошло…
– Вы получаете журналы? – спросила она меня.
– Получаю «Отечественные записки»{3}3
«Отечественные записки» – русский литературно-политический журнал, выходивший с 1818 года. В истории журнала было два периода расцвета. Первый (1839–1846) – когда во главе критико-библиографического отдела стоял В. Г. Белинский. Второй блистательный период в жизни журнала связан с именами Некрасова и Салтыкова-Щедрина. С 1868 года его главным редактором был Н. А. Некрасов, после смерти Некрасова, с 1877 до апреля 1884 года (когда журнал был запрещен), – М. Е. Салтыков-Щедрин. В эти годы «Отечественные записки» были самым передовым журналом своего времени, органом революционной демократии.
Эртель признавал громадное значение «Отечественных записок» для формирования своего мировоззрения. В одном из неопубликованных писем он говорит: «В 19–21 лет определилось влияние „От<ечественных> зап<исок>“, и мировоззрение начало складываться более или менее самостоятельно». В том же письме, датированном 3 июля 1891 года, говоря о различных влияниях, имевших место в постепенном развитии его «самосознания», Эртель признает, что «Отечественные записки» не утеряли для него своего значения и в последующем: «Напротив. Я и до сих пор, напр., весьма ценю Дарвина и тех писателей, которые по преимуществу давали тон „Современнику“ и „От<ечественным> зап<искам>“. Эртель особо подчеркивает значение „Отечественных записок“ для его раннего творчества. „В начавшихся с этого года (то есть с 1879 года. – Г. Е.-Б.) литературных моих работах („Записки Степняка“) легко различить влияние „Отеч<ественных> записок…“» (ф. 349, N 1).
[Закрыть].
– Скажите, пожалуйста, что нового в последней книжке?
– «Благонамеренные речи» Щедрина{4}4
«Благонамеренные речи» Щедрина… – Сатирический цикл Салтыкова-Щедрина «Благонамеренные речи», в котором великий писатель нарисовал тип нарождающегося русского буржуа – «чумазого», печатался в «Отечественных записках» с 1872 по 1876 год. В N 5 журнала за 1876 год Салтыков-Щедрин опубликовал рассказ «Перед выморочностью», который впоследствии был изъят им из цикла «Благонамеренные речи» и вошел в роман «Господа Головлевы».
[Закрыть], роман Додэ{5}5
«…роман Додэ…» – В этом же майском номере «Отечественных записок» за 1876 год были напечатаны IV–VI главы романа известного французского писателя Альфонса Додэ (1840–1897) «Жак» (1876), в котором Додэ с глубоким сочувствием изобразил жизнь обездоленных в буржуазном обществе. Роман (в переводе известного поэта А. Н. Плещеева, сотрудника «Отечественных записок») печатался в журнале в течение 1876 года.
[Закрыть], сатира Дженкинса…{6}6
«…сатира Дженкинса…» – Редакция «Отечественных записок» в майском номере журнала за 1876 год знакомила своих читателей с новой сатирой Эдварда Дженкинса (1836–1910) – английского сатирика и политического деятеля, члена общества противников рабства, автора острых политических памфлетов и сатирических рассказов (один из лучших – «Джинков младенец», 1869). Почти все написанное Дженкинсом печаталось в переводе в журнале «Отечественные записки». В пятом номере журнала за 1876 год под заглавием «Королева или императрица? Новая сатира Эдуарда Дженкинса» была напечатана (частично в изложении) сатира Дженкинса «Пятно на голове королевы, или рассказ о том, как Маленький Бен, старший половой, переменил вывеску „Королевская гостиница“ на „Императорский отель“, и что из этого вышло».
Сатира Дженкинса направлена против Бенджамина Дизраэли, «ловкого политического гаера», английского реакционного государственного деятеля, лидера и идеолога консерваторов, премьер-министра Англии в 1868 и 1874–1880 годах. Непосредственным поводом к написанию Дженкинсом сатиры послужило принятие английской королевой Викторией, по инициативе Дизраэли, титула императрицы Индии. Автор большой статьи, предваряющей сатиру Дженкинса в «Отечественных записках», знакомил читателей с ходом напряженной политической борьбы в Англии, разоблачал реакционную роль Дизраэли как вдохновителя политики расширения Британской империи путем новых колониальных захватов. «Эта бойкая сатира Дженкинса, – писал автор статьи, – лучше всего выражает, как общественное мнение и лучшие люди в Англии относятся к высшей политике Дизраэли…»
[Закрыть]
– Фи, какая сушь все!.. Щедрин… Дженкинс… – пренебрежительно выставив нижнюю губу, протянула madame Карпеткина.
– Нет, ma chere[1]1
Моя дорогая (франц.).
[Закрыть], про Щедрина не говори этого, – вставил господин Карпеткин. – Правда, он часто уходит, как это… Ну, в дебри, что ли, но все-таки пресмешные иногда вещи пописывает… От души похохочешь…
– Ну да, – важно произнесла madame Карпеткина, – все это смешно, весело… но чувства, чувства нет, mon ami…[2]2
Мой друг (франц.).
[Закрыть]
– Что ж чувство! – несколько обиженно возразил Никанор Михайлович. Чувства если – ищи у Сю{7}7
Сю Эжен (1804–1857) – французский писатель, автор романов «Парижские тайны», «Агасфер» и др.
[Закрыть] там или у… у… как его? Ну, хоть у Скабичевского…{8}8
Скабичевский Александр Михайлович (1838–1910) – русский критик и историк литературы, с 1868 года постоянный сотрудник «Отечественных записок». Очевидно, невежественный Карпеткин ошибся, называя его имя. В журнальной редакции рассказа жена Карпеткина делает ему по этому поводу замечание, и он «поправляется», называя Рокамболя, героя бульварно-авантюрного романа французского писателя Понсон-дю-Террайля.
[Закрыть] Но согласись, ma chere, – продолжал он, – нельзя же одно только чувство… Мы – люди… Надо и посмеяться… Надо и отдохнуть от… от… треволнений!
Господин Карпеткин, с трудом подобрав это мудреное слово, важно отхлебнул хересу из большой зеленой рюмки.
– Наконец, что такое чувство? – добавил он. – Пустая и глупая шутка, как сказал… не помню, кто сказал… Смех – это я понимаю еще… для пищеварения там и прочее… но чувство?.. Не понимаю!..
Никанор Михайлович пожал плечами.
– Ты вечно со своими… взглядами, – кисло улыбнувшись, отвечала madame Карпеткина, и, воспользовавшись наступившей тишиной, снова обратилась ко мне:
– Вот Авсеенко…{9}9
Авсеенко Василий Григорьевич (1842–1913) – критик и беллетрист реакционного направления, автор романов «Млечный путь», «На высоте» и др. Выступал против Салтыкова-Щедрина, заявляя, что тот пишет «для райка». Увлечение Авсеенко характеризует «взгляды» госпожи Карпеткиной.
[Закрыть] наконец, Маркевич{10}10
Маркевич Болеслав Михайлович (1822–1884) – реакционный романист, в своих обличениях деятелей передового лагеря опускавшийся до пасквиля. Критик К. К. Арсеньев сказал о нем, что он обратил роман в «орудие регресса».
[Закрыть], граф Салиас{11}11
Салиас де Турнемир Евгений Андреевич (1840–1908), граф. – В 70-х годах писал главным образом исторические романы, в которых события русской истории освещались в реакционном духе: «Пугачевцы» (1874), «Петербургское детство» (1880), «Кудесник» (1886) и др.
[Закрыть], – медлительно тянула она, – это действительно писатели… Все так тонко подмечено… так художественно воспроизведено… Ах!.. Чародеи (Madame Карпеткина обольстительно улыбнулась, по-видимому, вспоминая что-то очень приятное). Самые сокровенные изгибы женского сердца… самые тайные мысли… всё, всё!.. И главное – прилично. Нет этих вечных мужиков, кабатчиков, вообще оборванцев…
– Ах, ma chere, какие же кабатчики – оборванцы! – с неудовольствием возразил господин Карпеткин.
– Ну, все равно там… Грязь… вульгарность… Fi-donc!..[3]3
Фу! (франц.).
[Закрыть] Вообразите, – обратилась она ко мне, – недавно одна моя знакомая дала мне прочесть, что бы вы думали?
Madame Карпеткина загадочно сжала губу.
– Не могу угадать, – невольно улыбаясь, ответил я.
– Гле-ба Ус-пен-ско-го! – необыкновенно торжественно выговорила она, немилосердно растягивая слова. – Вообразите!.. Пьяницы какие-то там, лавочники, будочники… Ужас! И все это, знаете, грубо, аляповато, тривиально…
– Попович, должно-быть… – пробуркнул господин Михрюткин, яростно уплетая жареную индейку. Он вообще в разговор не вступал, да ему и некогда было. Всякого кушанья съедал он двойную порцию и после каждого такого приема долго отдувался и пыхтел.
– А по-моему, без этого тоже нельзя, – глубокомысленно изрек господин Карпеткин, допивая херес и расправляя усы, – разумеется, для барынь там Маркевич, Салиас… Но для нашего брата, сельского хозяина, положительно необходимо знакомиться со всеми этими Успенскими…
– Почему же? – удивленно спросил я.
– А позвольте вас спросить: вы знаете мужика? Егор Данилович знает мужика? Я знаю мужика? Душу-то его, подоплеку-то? Никто не знает. Не знает потому, что он, каналья, перед барином ее не выкажет, душу-то, а норовит все обманом… Мужик для нас, для господ – центральная Африка… Америка, еще не открытая… И мы ее никогда не откроем… Потому, повторяю, мужик груб, неблагодарен и перед барином всегда норовит казовый конец выставить… Ну, а пред каким-нибудь Успенским или вообще… поповичем он нараспашку!
– Но при чем же тут сельское-то хозяйство?
– А вот погодите! – все более и более оживляясь, говорил господин Карпеткин. Говорил он громко, отчетливо, точно отрубая каждое слово. – Я сельский хозяин. С кем мне дело иметь? С мужиком, – не так ли?.. Ну, а с кем дело имеешь, надо того знать, надо с ним пуд соли съесть, говорит старая пословица… А как я его узнаю? Войдите в мое положение… Соль-то эту он со мной есть не станет, да, пожалуй, и я не соглашусь есть-то ее, потому что все-таки, как ни говори, а дедушка мой воеводой был… Как же я его узнаю, позвольте вас спросить?.. Вот тут-то приходит ко мне какой-нибудь Успенский или Решетов{12}12
Решетов – искажение фамилии Решетникова Федора Михайловича (1841–1871), русского писателя-реалиста, демократа, автора повести «Подлиповцы», в которой дана потрясающая картина страданий крестьянства в пореформенный период.
[Закрыть], да и докладывает: душа у мужика вот какая… я ее, дескать, до подлинности выворотил… Помилуйте-с, это орудие! – восторженно заключил господин Карпеткин, наливая новую рюмку хересу. – Я, признаться, в последнее время таки запустил себя, – начал он снова, – совсем от книг отстал, но с зимы непременно покупаю все эти книжонки, трактующие о мужике, и положительно засаживаюсь за них. Это необ-хо-ди-мо!.. Или возьмите другую сторону… Нужно мне на земском собрании какой-нибудь проектец провесть, а большинство-то от мужика зависит… Ну, что я тут, не зная и подоплеки-то его, говорить буду?.. Нет, а вот пускай он поповичу-то выложит ее, подоплеку-то, а мы и воспользуемся… Посмотрим, какая она такая есть… Да-с!
– Ах, Никанор, ты все с своей грубой, материальной точки зрения, томно возразила madame Карпеткина, грациозно смакуя мороженое, – но любовь, чувство… борьба… вот что нужно!
– Ах, отстань, матушка, с своей любовью! – грубо оборвал ее рассерженный господин Карпеткин, – не те времена нынче… Хорошо было о любви толковатъ бабушкам да дедушкам нашим, коли у них на носу ипотечных долгов не висело!.. Теперь не до любви… И вообще все эти нежные тонкости бросать нужно… все эти изящности, жантильности, идеальности… Рубль вот идеал!.. Есть он у тебя – вот и перл жизни, нету – прохвост!.. Лови, бери, не зевай, а не то какой-нибудь, кабатчик-оборванец (Никанор Михайлович произнес «оборванец» иронически) раньше тебя сцапает… И опять литература: учит она меня, как этот рубль заполучить, я ее уважаю, нет плюю!..
Обед кончился. Мы вышли на балкон, куда подали нам вино. Madame Карпеткина, очевидно разобиженная суждениями мужа, тотчас же после обеда уехала.
– Не-эт… это вы уж того, Никанор Михайлович… – лениво лепетал объевшийся господин Михрюткин, поводя вокруг осоловелыми глазами.
– Что того? – грубовато спросил господин Карпеткин, пропустивший и на балконе малую толику хересу.
– Да насчет литературы… Возьмите хоть Дюма… Какая прелесть!.. Читаешь и не чувствуешь… страница за страницей… листик за листиком… Знаете, осенью затопишь эдак камин… закуришь эдак гаванну… возьмешь эдак мадеры хорошей и читаешь себе… «Три мушкетера» читаешь, или «Монтекристо» там… По-моему, нет выше наслаждения. (Господин Михрюткин сладко закрыл глаза и сентиментально перегнул головку.) Не все же польза, в самом деле!.. Надо, батенька, и идеалы!.. Идеалы – это такая вещь… Великая вещь!..
– Отстаньте вы со своими идеалами! – прервал его Карпеткин. – Вот я как наживу от ваших лошадей тысячи четыре – вот это идеал!.. А то – Дюма!..
Он пренебрежительно усмехнулся.
– Не-эт, батенька, без идеалов нельзя, – лениво мямлил господин Михрюткин, видимо страшно желавший соснуть. – Гаванна, камин… Мадера от Рауля и… Дюма. Д' Артаньян… Портос… Арамис… Нет, батенька… идеалы… это такая вещь… такая…
Он силился подыскать определение, но вдруг неожиданно и громко захрапел.
Солнце уже низко склонилось к горизонту. Его лучи принимали багровый оттенок. Пруд ярко алел под этими лучами. Поля казались морем пурпура. С полнеба покрывалось волнообразными, легкими, как вата, облаками. Они рдели от солнечных лучей жарким румянцем. Недалеко от балкона, в густом вишеннике, переливались страстные трели соловья; на окраине сада грустно ворковала горлинка. Откуда-то издалека доносилась унылая песня…
Отсвет от пылавшего неба падал прямо в лицо господину Михрюткину. Это лицо казалось необыкновенно довольным и добродушным. Легкая краска проступила на нем… Брюшко размеренно колыхалось; нос издавал слегка посвистывающее храпение; руки безмятежно покоились на жирных коленях…
– Ведь вы знаете, как он время проводит? – ехидно хихикая, обратился ко мне Никанор Михайлович. – Утром встанет, умоется, богу помолится непременно помолится, – повторил господин Карпеткин, как-то насмешливо передернув усами, – и отправится по хозяйству… Войдет в свинятник, палкой в бок свинью толкнет и помычит глубокомысленно – ладно… Потом в конюшню пойдет, там ему маленькую выводку сделают… Иную лошадь обмахнет носовым платком, и если на платке окажется пыль – обругает, – ладно… Из конюшни в ригу: щипнет какую-нибудь девку потолще, неприязненно потянет носом воздух – и ладно… Там в кухню зайдет, повара поругает, а там и обед… Вечером придет Андреян Лукьяныч, явятся наездник, ключник, повар… Стоят у притолки… Барин чай пьет… И вы думаете, о деле у них разговоры идут? Ничуть не бывало… Еще с поваром что-нибудь похожее на дело скажет… А с теми – одни сплетни… Как попадья с дьяконицей подралась… как у фельдшера корова издохла… Мельник жене глаз вышиб… Девке Феклушке косу отрезали… Вот!.. Ну, а там и спать… день-то, глядишь, и прошел!.. Спи, младенец мой прекрасный{13}13
«Спи, младенец мой прекрасный…» – первая строка «Казачьей колыбельной песни» (1840) М. Ю. Лермонтова, иронически использованная Карпеткиным. «Казачья колыбельная песня» Лермонтова была спародирована Н. А. Некрасовым в его «Колыбельной песне» (1846).
[Закрыть], – смеясь обратился господин Карпеткин к господину Михрюткину, – баюшки-баю… Спи, наработался, теперь наша очередь наступила… Прошло твое времячко…
И мне в этих словах господина Карпеткина показался некий сокровенный смысл…. Действительно, прошло время господ Михрюткиных, думалось мне, глядя на пылавшее небо и залитую багровыми лучами даль, – один за другим исчахнут они с своими идеалами, с своими: традициями… Но кто же заменит их? Неужели господа Карпеткины?.. И грустно становилось на душе…
Уж вы, гусли, не гудите,
Молодицу не будите…
Ай люли-люли, не будите…
вдруг шаловливо зазвенела песня в глубине сада.
Эх, люли-люли, не будите!..
Молодушка спит с похмелья
Под калиновым кусточком…
Ай, люли-люли, под кусточком…
«Ай, люли, под кусточком!»
– отозвалось далекое эхо.
– Ведь это девки в саду-то! – вскрикнул, плотоядно усмехнувшись, господин Карпеткин и, схватив фуражку, опрометью побежал с балкона.
Через полчаса я уехал из Даниловки.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.