Читать книгу "Воспоминания о России"

Автоколонна

Разочарование разочарованием, но нужно что-то делать. Нужно идти работать. Почему-то я не стал сам оббивать пороги, предлагая себя на работу. Работу стал искать папа. Прошло два дня, и он виновато сказал: «Что-то не получается». – Он заходил к нескольким директорам и замам директоров предприятий, и все, смущенно улыбаясь, отказывали. Мне только шестнадцать, по закону работать можно, но не больше шести часов в день и еще какие-то привилегии. Кому нужен такой работник и к тому же, вероятно, маменькин сыночек? Еще через два дня он сказал, что есть курсы наладчиков торговых автоматов. Через полгода обучения в Ростове я получу свидетельство, и он устроит меня на работу в торговле. Но я хотел на рабочую специальность. Юношеская мечтательность. Еще через день папа повез меня в автоколонну № 16, представил грузному директору, и тот скептически осмотрел меня. Сингаевский (фамилия директора) заявил, что у него имеется для меня только должность ученика аккумуляторщика. Что это очень тяжелая работа, мне никаких скидок не будет, и я должен забыть о привилегиях малолеток. Было видно, что он не может отказать моему отцу, но очень хочет, чтобы я отказался от предложения. Но я был готов идти на любую работу, лишь бы не сидеть дома.

Аккумуляторный цех в автоколонне – это две маленькие комнатки и маленький склад без окон. В одной из комнат лежат на стеллажах на зарядке свинцовые аккумуляторы. Работает вытяжной вентилятор, но тяжелый кислый запах соляной кислоты не может выветриться, так как все пропитано им. Во второй комнате рабочий стол, на котором мы препарируем аккумуляторы, разрезая свинцовые перемычки и вытаскивая специальным приспособлением разрушенные секции аккумулятора. Рядом стоит перегонный аппарат, на котором получаем дистиллированную воду. Естественно, что все время гремит вытяжной вентилятор, но он не может справиться с запахом расплавленной авиационной мастики, которой залиты аккумуляторы для герметичности. Ведь перед разборкой аккумуляторов мы разогреваем мастику бензиновым резаком. Вообще, мы многое делаем при помощи этого резака: выплавляем новые свинцовые соединительные планки и контакты, свариваем разрезанные планки после ремонта секций. На полу стоят аккумуляторы, принесенные для проверки, для подзарядки и для ремонта. И все это непрерывно излучает запахи свинца, соляной кислоты и мастики. Кроме того, я ощущаю всем телом исходящее из всех углов давление электрического поля. Я почему-то чувствителен к электрическим полям: только дотронувшись, например, до электрического чайника или другого прибора, я могу сказать, есть ли контакт с сетью, даже если он не работает. А здесь все пропитано электрическими полями. В комнате только один стул, ведь работать можно только стоя. Второй стул стоит на складе. Там новые аккумуляторы, запасные пластины и деревянные сепараторы. Ну, и, конечно, всякий хлам по углам, до которого мне велено не дотрагиваться. На стуле на складе обычно сидит мой «учитель», когда отдыхает.

Мой учитель – аккумуляторщик высшего: седьмого разряда. Он немного недоумевал, зачем ему подсунули такого сосунка, но терпел, показывая мне нехитрые правила и приемы. Через неделю он мог спокойно оставаться на складе, в то время как я бегал, принимая аккумуляторы от шоферов; проверяя их остаточную емкость и наличие пробоев (замыканий пластин); проверяя качество зарядки или концентрацию кислоты в аккумуляторах; вскрывая аккумуляторы и готовя их для взгляда «мастера». И никто не мешал ему время от времени прикладываться к бутылке.

От шоферов я только принимал аккумуляторы (и выдавал готовые). Разговоры с ними вел мой шеф – Степаныч. Я не помню, как его звали, потому что все его называли именно так – Степаныч. Обычно разговор у них был короткий и только по делу. Но иногда шофер начинал просить сделать быстро, а поломка была серьезной и запасных аккумуляторов, которые мы обычно давали шоферам на время ремонта, не было. В таких случаях Степаныч уводил шофера на склад. О чем они говорили, я не знал, но, конечно, догадывался. Были и более сложные случаи. Один раз к нам пришел мотоциклист, которому за какие-то его заслуги разрешили ехать своим ходом через всю Европу в Париж. Он просил сделать ему запасной аккумулятор. Мы этим никогда раньше при мне не занимались, но Степаныч сходил куда-то и принес «банку» для мотоциклетного аккумулятора. Мы иногда по просьбе шоферов или посторонних делали аккумуляторы. Для этого у Степаныча в подсобке были припрятаны и пластины, и сепараторы, и почти новые «банки». Как он говорил: «Для хороших людей всегда найдем». – Но мотоциклетную банку я видел в первый раз. Ничего, справился под руководством Степаныча. Проблемы были только с перемычками, их пришлось подпиливать почти со всех сторон. Мотоциклист был доволен, а Степаныч получил 75 рублей, из которых двадцатку дал мне. Это был мой первый левый заработок.

Вообще-то я практически всю зарплату отдавал маме. Первый раз она чуть не расплакалась – жалко, наверное, было меня. Хорошо, что она не видела условия, в которых я работал. Отец один раз заехал посмотреть на меня, но это было значительно позже, зимой, когда я остался один после смерти Степаныча. Было очень холодно, окна открыты, и холод в цехе стоял жуткий. Обеденный перерыв, я сижу на стуле, под которым стоит вертикально шиферная труба с намотанной раскаленной спиралью. Гремят вентиляторы, в воздухе обычный коктейль наших запахов, а я сплю сидя и не услышал, как он вошел.

[Это свойство – умение спать сидя, а иногда и стоя, осталось у меня до нынешнего времени.]

Позднее, папа говорил, что ему в тот момент было очень жалко меня. Но виду не подал, поговорил со мной и ушел.

Кстати, о зарплатах. Степаныч, имеющий высший разряд, зарабатывал больше тысячи восьмисот рублей. У папы зарплата была чуть меньше. Я сдал экзамен на второй разряд через месяц после начала работы, и получал около тысячи рублей. Для сравнения, бутылка дешёвой водки стоила двадцать один рубль двадцать копеек. Так что моя зарплата была не лишней дома. Я, правда, не знал, что мама откладывала большую часть моей зарплаты для меня.

Степаныч погиб осенью случайной смертью по пьяному делу. Он бросился наперерез грузовому автомобилю, чтобы шофер отвез его домой. Он всегда говорил, что шоферюги все знают его. Но шофер не ожидал такого броска и не смог затормозить на скользкой дороге. Степаныча хоронили всей автоколонной. Я остался в цехе один. Через пару дней в цех пришел Сингаевский с парторгом, спросили, справляюсь ли с работой, не нужно ли чего-нибудь. Я ответил, что вроде все нормально. Думаю, что они спрашивали и шоферов. Через пару недель мне устроили экзамен, повысили разряд и прибавили двести рублей. Остаток осени и начало зимы проработал в цехе один, но в марте прислали помощника: Сингаевский понимал, что летом я уволюсь и буду снова поступать в институт. Правда, трудно было его назвать помощником: разряд у него был выше, и был он старше меня года на четыре-пять. Я показал ему всю нашу нехитрую технологию, и через неделю он стал хозяином в цехе.

Напарника звали Гена. Как-то в разговоре мы упомянули школы, и оказалось, что мы оба учились в 38-й школе. После дополнительных вопросов выяснилось, что один год мы даже учились в одном (пятом) классе и вспомнили друг друга. Гена в каждом классе сидел по два года и был известным в школе хулиганом. Но теперь это был почти добропорядочный отец семейства. Он мне с подробностями и матерками рассказывал, как он добивался своей невесты, как преодолевал сопротивление тестя – полковника милиции. Еще через неделю он стал более «серьезно» подходить к «левым заработкам». Реально, основную работу делал я. А он искал подработку, как у нас в автоколонне, так и в соседнем таксомоторном парке. Иногда что-то перепадало и мне. Особенно, когда приходилось делать «налево» новые аккумуляторы.

Состав шоферов у нас был удивительный. Более половины имело судимость, очень многие курили «травку», у нас она называлась «план». Ведь пить за рулем нельзя, могут надолго отобрать права. А поймать на потреблении травки очень трудно, да и кто станет ловить, кому это нужно? Ремонтники были более законопослушны, но многие, как Степаныч, злоупотребляли водкой. На это нужны деньги, и шофера привыкли, что за каждую мелочь нужно немного приплатить. Иначе долго будешь стоять в гараже и ничего не заработаешь. Ведь пока на линии, всегда есть возможность что-то подвезти и заработать десятку или четвертную.

Подошло комсомольское собрание, и меня выдвинули секретарем комсомольской организации. Никто из молодежи не хочет тянуть это бремя, а тут молоденький, желторотый. Правда, как комсомольский вожак я ничем себя не проявил. Реальные дела и всякую документацию вела девушка из управления автоколонны. Я только надувал щеки, сидел во главе стола на собраниях и ходил на заседания райкома комсомола. Иногда, по сигналу начальства, приходилось проводить профилактические беседы с проштрафившимся парнем. Все они были старше меня, чему я их мог научить? Но мы делали вид, что что-то делается. Все играли в одну игру. Да, помню, что во время выборов в Верховный совет СССР пришлось, действительно, заниматься организационной работой, так как комсомольцам, как и членам партии, выделили конкретные участки для «агитации», которая сводилась к тому, что нужно было любыми путями заставить «агитируемых» прийти на избирательный участок.

Еще одно воспоминание о работе. Несколько грузовиков пришло осенью со сбора арбузов. Пришли груженные арбузами, которые колхоз продал нам по себестоимости. То есть по тридцать копеек за килограмм. Естественно, купил три больших мешка арбузов, и знакомый шофер отвез меня с арбузами домой. Впервые я был «добытчиком». Меня хвалили дома. А арбузы у нас в Сталинграде едят немного по-другому, чем в других местах: разрезают пополам, каждый получает по половинке арбуза и ест большой ложкой. Очень удобно.

Работа работой, но главная часть жизни была вечером после работы и в выходные дни. Мои друзья продолжали учиться. Валерий – в Сельскохозяйственном институте, благо впереди была обеспеченная его отцом карьера; Гарри – в Институте городского хозяйства, так как никуда в другой он поступить бы не смог; Борис перешел в девятый класс. Только я был у них «представителем героического рабочего класса». Правда, у «представителя» в кармане всегда были небольшие деньги. После ужина вечером я убегал из дома, и мы втроем или вчетвером гуляли по городу в поисках приключений. Не очень хорошо помню это время, вероятно потому, что было мало отличий от десятого класса. Да, встречались с девушками, пили в компаниях и в узком кругу. У Валерия появилась почему-то почти всегда свободная небольшая квартира рядом с базаром, и мы часто заканчивали свои похождения у него в квартире за бутылками пива. У Валеры уже был сексуальный опыт, но мы, остальные, не могли этим похвастаться.

Две маленьких картинки из тех времен.

Познакомились с девицами из соседнего Ворошиловского (или уже Советского?) района. Поехали к ним, закупив несколько бутылок вина и немудреную закуску. Домик в овраге, не в самом низу, но достаточно глубоко. Домик буквально слеплен из разномастных кирпичей, покосившийся потолок, внутри серость и убогость. Всего две маленькие комнатки. В первой стол и несколько стульев, во второй, оказывается, спит глотнувшая водки глухая бабка. Девочки на проигрывателе врубили громкую западную музыку, положив на пластинку «кости», так мы называли самодельные пластинки, записанные на рентгеновских снимках. Мы выпили, съели, что было, и… смылись, оставив девочек в недоумении.

Вторая картинка. Меня и Валеру пригласили к Гале Тараненко, на вечеринку в узком кругу, девочки из бывшего нашего класса. У Валеры были какие-то проблемы, и он порекомендовал мне вместо себя дальнего родственника. Парень был постарше меня, уже проработал несколько лет на заводе, высокий, крепкий и грубоватый. Я хотел купить бутылку хорошего вина, но он настоял купить (за те же деньги) две бутылки неизвестного мне вина. Мы пришли, было все очень прилично. В квартире Галиных родителей (отец работал начальником областного управления связи) всегда уютно, я уже бывал у нее в школьные времена. Все три девочки: Галя, Эмма Бованенко и Наташа Сталь очень симпатичные, ухоженные. Родители, естественно, на даче. Кстати, я давно хотел познакомиться с Наташей, она была из соседней восьмой школы, и наши девочки знали, что я интересовался ею. И… конфуз, девочки попробовали наше вино, сморщились и вылили обе бутылки в кухонную раковину. Выпивка в доме была, Галя принесла из папиных запасов что-то иностранное, но настроение было немного испорчено.

Значительно чаще мы собирались вчетвером школьной компанией: Валера, я, Гарри и Боб. Мы бродили по набережной и Аллее Героев, тянущейся от набережной к скверу возле центральных гостиниц; сидели на скамейках, разглядывая проходящих девушек; заходили (если были деньги) в кафе выпить пива.

Весной эти бесцельные прогулки по вечернему Волгограду надоели, и я снова начал готовиться к экзаменам в институт. Мне уже объяснили, что евреям нечего мечтать о Московском университете, если нет мощной «мохнатой лапы». Но поступать в Волгоградские вузы я не собирался. Теперь я начал выбирать между МФТИ и МИФИ. Снова перерешал все задачи в усложненных задачниках по математике и физике. Пытался не потерять немецкий язык. Просматривал собственные и чужие сочинения по литературе.

МФТИ

Решено окончательно, я еду поступать в МФТИ. Папа, конечно, против, но мама, наоборот, рада, что я пытаюсь самостоятельно решать главные вопросы. На поездку и жизнь в Москве опять нужны деньги, и не маленькие. Вот тут-то я и узнал, что мама сохранила часть моей зарплаты именно для такого случая. И опять я еду в плацкартном вагоне в Москву. Москва мне довольно хорошо знакома, без проблем доезжаю до Долгопрудного, благо, что ехать нужно с хорошо известного мне Савеловского вокзала. Оформлено общежитие, и начинаю готовиться. Никаких воспоминаний об особенностях экзаменов. Рутина, хотя экзамены – трудноваты. Я спокоен, сдаю прилично, хотя и не очень блестяще. Моя серебряная медаль не имеет здесь никакого значения, медалистов заставляют сдавать экзамены по полной программе. Но я знаю, что достаточно сдать на троечки. На каждом экзамене процент отсева очень большой. А у меня кроме двух троек в запасе две четверки: по языку и математике.

Многие после экзаменов уехали из общежития, а мне ехать некуда. Денег на дорогу домой практически не было. Но на обеды в столовой и пиво хватало. Нас заново расселили. В комнате нас теперь четверо, делать нечего, и мы целыми днями играем в преферанс без денег, пьем пиво и слушаем рассказы бывалого абитуриента Чопыка. Звали его Лева, но мы, почему-то, называли его только по фамилии. Он уже учился раньше в Физтехе, и его выгнали вместе с парой ребят за то, что они по пьяни в квартире какого-то профессора, в его отсутствие, использовали ванную вместо, извиняюсь, туалета. Были и другие его художества. Мы, конечно, слушали такие рассказы, разинув рты.

В день объявления результатов спокойно пошли смотреть списки. К моему удивлению, среди принятых в Физтех моей фамилии не оказалось. Пришлось изучать списки отсеянных. Но и там меня не было. Было весьма неприятно, тем более что я помнил, как в предыдущем году меня удачно завалили на экзамене по любимой математике в Московском университете. Пришлось идти в приемную комиссию узнавать, как получить свои документы. В приемной комиссии, пока искали мои документы, размышлял, что же теперь делать. Ничего толкового в голову не приходило. Возвращаться повторно в Волгоград очень не хотелось, о существовании своих многочисленных московских родственников я тогда не подозревал. О приеме на стройки по лимиту ничего не слышал. Меня и в Волгограде то взяли на работу только во вредный цех и по очень большому блату. И потребовали, чтобы не заикался о своих правах малолетки.

Через полчаса сконфуженная девушка заявила, что моих документов найти не может. И вообще, сдавал ли я их? К этому времени я уже был не один. Нас таких, без документов, набралось ровно десять парней (девять с «нехорошими» фамилиями и «хулиган» Чопык). Прошло еще полчаса, и только тогда к нам вышел моложавый мужик в галстуке и коротко объявил, что наши документы отправлены в Новосибирск, и нам следует обращаться туда.

Ничего себе. Мы, конечно, дружно запротестовали. А две, откуда-то взявшиеся мамаши подняли крик. И кричать они умели здорово. По крайней мере, к нам еще через некоторое время вышел почтенный старичок и начал сконфуженно объяснять, что наши документы забрал с собой Борис Осипович Солоноуц, что в Новосибирске открывается очень хороший университет, в который нас примут без экзаменов, но с собеседованием. В конце концов, имеется также договоренность с МИФИ, что нас туда примут с одним экзаменом по профильному предмету.

Так я впервые узнал о существовании Б. О. Солоноуца. В общем, мы разбрелись. Двое вернулись к себе в Саратов, где им с их золотыми медалями было гарантировано место в каком-то институте, кто-то решил продолжать учиться играть на скрипке, кто-то пошел в МИФИ. Нам с Чопыком в МИФИ не понравилось ничего. Ни проходная с вахтером, ни голые унылые стены, ни пренебрежительное отношение чиновника, к которому пришлось обратиться и долго объяснять, о чем речь. Вернее, не понравилось мне, так как Лева и в МИФИ тоже успел поучиться. Ночевать пришлось уже в общежитии на Стромынке. Благо, у Чопыка и на Стромынке оказались друзья.

Чопык был за то, чтобы ехать в Новосибирск. Поближе к семье. У него отец был, где-то в Хабаровске, очень большой генерал: командующий ПВО Дальнего Востока. Мне было все равно, куда ехать, лишь бы не в Волгоград. Но денег на билеты не было. А ездить без билетов мы еще не умели. Хотели уже идти на станции наниматься грузчиками, но тут неожиданно, как рояль в кустах, появилась проездом из Прибалтики моя мама и дала нам денег на дорогу. [Хоть убейте, не помню, как она меня нашла (или я ее?)]. И вот мы уже едем в Новосибирск.

На билеты нам хватило, но ведь ехать нужно три дня, а кушать хочется каждый день. И не единожды. Тогда я и узнал, что на свете существуют сердобольные тетушки лет так сорока-пятидесяти, готовые всегда накормить голодных молодых парней. Чем Бог послал. Иногда картошкой с огурцами, а иногда и жареной курочкой с булочкой и стаканчиком вина. Не подумайте чего-то плохого, им просто приятно смотреть на здоровенных парней, поглощающих кушанья, и вспоминать своих сыновей и племянников.

Я забыл упомянуть, что во время вынужденного сиденья в общежитии я съездил познакомиться к Инессе – невесте Натана, которая именно в это время отдыхала у дальней родственницы в соседнем поселке Лианозово. Легко нашел ее дом, представился, трепался без остановки, не обращая внимания на её смущенное молчание. Она всегда была молчаливой, а здесь была, наверное, ошарашена моим неожиданным визитом. Инесса мне понравилась, о чем я поспешил сообщить Натану.

[Письмом, конечно: не было тогда возможности позвонить или отправить эсэмэску.]

Вообще, с Савеловским направлением у меня связано много воспоминаний: мое кратковременное проживание у дальних родственников во время поступления в Московский Университет; Физтех; вот этот визит в Лианозово; курьезный съем дачи в Лианозово перед переездом моей семьи в Москву; поездки к моим родителям, когда они переехали из Волгограда в поселок Подсолнечный.

Глава 3. Новосибирский университет

В Сибирь

У каждого из нас дорога в Университет была своя. У некоторых с проблемами. Мне и в страшном сне не могла присниться жизнь в Сибири. Холода меня всегда пугали. Я и сейчас в Израиле больше страшусь зимних холодов (шесть – десять градусов тепла), чем летней жары. В Новосибирск меня и Виталия Шамовского привели негласные правила о допустимом проценте евреев и воля Б. О. Солоноуца (БОСа). Я об этом писал выше.

И вот я впервые еду по этой безлюдной, бесконечной, временами унылой Сибири. С удивлением смотрю в окно на покосившиеся серые избы проплывающих изредка деревушек, на развалившиеся заборы. После справных казацких хуторов казалось удивительным это пренебрежение к собственному жилью. И в то же время: бесконечный мост через Обь, поражающий воображение похожий на паровоз железнодорожный вокзал в Новосибирске. Даже в Москве я не видел такой громадины. Контрасты продолжались и дальше. Запущенные одноэтажные дома на улице, ведущей от вокзала в центр. И громада оперного театра. Замызганный трамвай, люди, практически все одетые в ватные телогрейки. После Москвы (и тем более по сравнению с ярким южным Волгоградом) все было ужасно серо и неприглядно. Позднее я увидел, что зато в книжных магазинах полки ломятся от книг, практически недоступных к тому времени в Волгограде. Наверное, здесь прекрасное снабжение, или их некому читать?

Не помню, где размещалась приемная комиссия университета, кажется в Строительном институте, но общежитие нам дали в НИИЖТе. На следующий день мы прошли собеседование. Было очень мило. Говорили за жизнь и на отвлеченные темы. Правда, были две-три задачи, но больше на сообразительность. Не проблема. Проблемой было, что и где кушать.

Многоопытный Чопык на следующий же после собеседования день организовал бригаду грузчиков. Желающих в общежитии оказалось с избытком. Он отбирал по физическим данным. Меня Лева взял по блату. Надо признаться, что работать на станции было не так уж трудно. Грузили на машины из вагонов и из каких-то подвалов мешки, кули, ящики. Только через пару дней я понял, что хитроумный Чопык умело сторонился от таких работ, как разгрузка вагонов с углем или с солью навалом. Не любил он и вагоны с лесом. Кроме того, он умел очень жестко разговаривать с экспедиторами об оплате. Особенно поразил меня один случай, когда мы, вроде, по бумагам, нагрузили двенадцать тонн грузов на пятитонную довоенную машину ЗИС-5. Лева сделал очень просто. Стал сверху на груз у борта машины с двумя ящиками вина и начал громко стонать: «Ой, тяжело, сейчас уроню». – Оказывается, по правилам мы (или экспедитор) имеем право на бой вина по какой-то норме. Это существенная часть доходов экспедитора. Экспедитор, естественно, сразу сдался и согласился на все наши условия.

Только один раз я не выдержал. В тот раз среди груза были мешки с кубинским сахаром. А это – сто килограммов. Я вгорячах подставил спину под мешок и пошел. Сделал ровно три шага и понял, что сейчас упаду. Надо мной немного посмеялись, но мешок отобрали и больше, чем по семьдесят килограмм, на меня уже не грузили. Заработки были очень приличные. Платили сразу же вечером. За двенадцать часов работы мы получали по восемьдесят – сто двадцать рублей. Моя зарплата аккумуляторщика во вредном цехе была тысяча двести рублей в месяц. Я уже писал, что бутылка дешевой водки стоила тогда (в 1959 году) двадцать один рубль двадцать копеек.

Я упоминаю стоимость пол-литровой бутылки водки, так как это удобный эквивалент для оценки предметов, зарплат и т. д. в России того времени. Например, сто бутылок – хорошая зарплата квалифицированного рабочего. Но если речь идет о шахтере или металлурге, более реально говорить о двухстах бутылках. Ну а солидный генерал должен зарабатывать не менее чем на триста бутылок. Сейчас в Израиле и США оценивают по-другому. Мои сыновья, например, любую вещь оценивают в минутах, часах или неделях своей работы. Но я недавно подсчитал и увидел, что в России это соотношение стоимости водки и зарплаты достаточно четко выдерживается до сих пор. Госплана нет, но госплановские правила и обычаи, вероятно, остались.

Кстати, пили мы очень умеренно, чтобы утром не было тяжело работать. Да и нужно было экономить деньги на жизнь до первой стипендии.

Наконец, повезли в Новосибирский государственный университет. Вспоминается долгая дорога. Бетонка с промежутками между большими плитами, на которых непрерывно прыгает старый автобус, долгое стояние на переездах и бесконечный лес по обеим сторонам дороги. С бетонки свернули на просеку с уложенными наспех плитами. Через несколько минут показались котлованы и фундаменты домов. Позднее мы узнали, что это Морской проспект. Не доезжая до двух новеньких четырехэтажных домов, свернули вправо на грунтовую дорогу. Еще минута – и мы на поляне, где стоят армейские палатки.

Нас построили и объяснили, что университет еще НЕ строится, что жить будем в общежитии, которое еще НЕ сдано, учиться будем в школе, которая еще НЕ достроена. А пока, друзья, размещайтесь в палатках.

Ночью было весьма холодно. По крайней мере, мне – южанину. Утром умывались из жестяных рукомойников на той же поляне. Завтракать повезли в деревянную «рабочую» столовую. Мы еще не знали, что именно в этом «Голубом Дунае» нам предстоит завтракать, обедать и ужинать три или четыре года. Приятно поразили цены. Котлета стоила примерно рубль (позднее одиннадцать копеек). Столько же борщ. При этом хлеб можно брать бесплатно без ограничения. Вода из-под крана тоже ничего не стоит. Борщ вполне приличный, но котлета просто ужасная – подметка. Кисель жидкий и мучнистый. Да, еда не мамина и даже не московская студенческая. Через год мы к этой еде привыкли.

После завтрака жизнь показалась веселее. Нашу поляну пригрело солнышко. Вокруг бесконечный лес, медленно спускающийся в лощину. Листья на деревьях еще не опали, и они всех цветов, от чуть пожелтевших до медно-красных. Нам ещё раньше сказали, что мы в «Золотой долине», но только теперь до нас дошло, что это не только красивое название. Делать было нечего, и в промежутках между походами в столовую мы играли в футбол, жгли костры или просто кейфовали, каждый по-своему. Время от времени к нам приходили какие-то ученые, мы тогда еще не знали никого из них, и что-то рассказывали о разных специальностях.

Уже через два дня стало ясно, что дальше жить в палатках невозможно из-за холодов. И нас отправили на месяц в колхозы жить и работать.