Текст книги "Воспоминания о России"

Первый семестр

От первого колхоза в моей жизни впечатления сейчас уже очень туманные. Много было их, этих колхозов, позднее. Помню, что часть студентов размещали на полевых станах, а часть в избах колхозников. В нашей и в соседних избах жили физики. Спали мы на полу, но на чем – не помню. Было, в общем, тепло, а вечером даже жарко. Но под утро избы остывали, а на полу было ужасно холодно, так что вставали бодренько. Тем более что кушать хотелось всегда, а утром кормили. В поле выезжали, стоя в тракторных прицепах. Вероятно, это сейчас не разрешили бы по технике безопасности, но тогда на такие мелочи никто не обращал внимания. Да и где было найти другую технику.

В поле нас ждали картошка, турнепс или капуста. Надо сказать, что собирать турнепс – просто сказка. Оптимальный вес, оптимальные размеры, не слишком мокрый и не очень грязный. Идешь себе многокилометровым полем и бросаешь в кучи вывернутый трактором на поверхность этот прекрасный, любимый скотом овощ. С картошкой хуже. Нужно собирать ее грязную и мокрую в ведро, нести до огромной ближайшей кучи и там высыпать. Или, наоборот, стоять около громадной кучи, набирать эту грязную, мокрую картошку в ведра, высыпать ведра в мешки и подавать мешки стоящим на тракторном прицепе парням. В любом варианте рукавицы мгновенно становятся мокрыми, грязными, противными.

Я после этого не удивлялся, что обычно картошка продается довольно гнилая и ее нужно долго чистить, чтобы выбрать целую часть. А какая она может быть, если ее мокрую складывать в подвал. Только в Израиле понял, что она может быть чистая, вымытая и без единой царапины. Другую никто и не купит. Капуста лучше картошки, но от нее как-то все промокает. Вроде не прижимаешь ее к себе, когда несешь к куче, но все равно, через пару часов весь мокрый.

Впервые видел баню «по-черному». В каждом дворе имеется такое чудо. Все просто: залазишь в нее, разжигаешь костер, греешь воду в котле, моешься и выбираешься из нее. Но я почему-то вылезал из нее всегда черным. Ведь вся сажа остается внутри, в бане. И не измазаться в ней с непривычки невозможно.

[Вероятно, именно поэтому мужики в старину любили после бани прыгнуть в пруд].

Но баня – это развлечение по воскресеньям. В обычный день вечером после ужина делать практически нечего. Водки нигде не найдешь. В уборочную кампанию ее не продают, иначе ни один тракторист не вышел бы утром на работу. Самогонку пришлым не продадут. Девушек мало, и они свои. С ними не интересно. К деревенским мы по молодости приставать не решались.

От нечего делать решили продумать будущую жизнь в университете. Согласно нашей песне «Только в физике соль, остальное всё ноль» мы решили, что в университете мы должны заправлять всем и устанавливать свои порядки. Ни мало, ни много – создали организацию с гордым названием ССС (Союз Советских студентов). Знали бы, как нам может нагореть за такие шуточки – побоялись бы чудить. Слава Богу, сексота не было среди нас. Да и развалился союз через год. К счастью. Но в моей жизни он два раза сыграл очень важную роль. Впрочем, об этом позже.

Все кончается, в том числе и отдых в колхозе. Наконец нас привезли назад в Академгородок и поселили в новеньком общежитии. В нашей комнате было четыре человека: Саша Мирзаян, Коля Ачасов, Асалханов и я. Саша Мирзаян – самый старший среди нас и самый авторитетный. Он приехал из Казахстана, работал, учился уже где-то раньше, практически знал многие из предметов первого курса, и легко закончил первый семестр. Коля Ачасов был из маленького городка в Алтайском крае, он был круглым отличником, прекрасно начитанным и легко откликающимся на новые веяния. Учился очень прилежно, хотя материал ему давался достаточно легко. Когда он занимался, оторвать его от книги или тетради было трудно. Асалханов (не помню имени, мы его звали по фамилии) приехал из Улан-Уде. Он тоже был в школе почти отличником, но знания у него были, как бы помягче сказать, не очень твердые. Вначале очень старался, но потихоньку пыл угасал. Некоторые предметы давались ему с трудом. Первый семестр он закончил, но неуверенно. Для меня учебный процесс был не очень трудный, математика быстро уложилась в голове, а физика первого курса из-за наличия хорошего учебника тоже не представляла серьезной трудности. Меня можно было назвать сильным хорошистом.

Мирзаян окончил весь университетский курс без проблем, но и без особенных успехов. Коля Ачасов после первого же курса стал ленинским или чебышевским стипендиатом (не помню точно).

[Ленинским стипендиатом стал Аркадий Вайнштейн.]

Асалханов был отчислен за академическую задолженность, кажется, после второго курса. Он уехал в Улан-Уде, продолжил там учебу и окончил институт с отличием. О себе судить трудно, я постараюсь подробно описать свою учебу позднее.

С Ачасовым у меня сложились теплые отношения, мы великолепно понимали друг друга. Если я начинал рассказывать какую-нибудь совершенно фантастическую историю, Коля сразу же поддерживал с невозмутимым видом и добавлял детальные подробности. Мы вообще в комнате любили шутить над всем и над всеми, включая себя. Асалханов был добрый и добродушный, никогда не обижался, когда мы над ним шутили, а подшучивали над ним, возможно, чаще, чем над другими. Не прочь был выпить. Но пили мы очень мало. Не было для этого ни денег, ни времени. К Мирзаяну я относился вначале с большим уважением, учитывая его опытность и уверенность в себе. Но со временем уважение стало остывать, слишком уж он выпячивал себя и старался добиться от всех нас полного подчинения. Такие вещи в университете не проходят. Не тот народ собрался.

После ухода Асалханова к нам подселили студента старшего курса Лапушонка. Он был практически одногодок с нами, мы его всерьез не воспринимали, и он занял место Асалханова, как предмет шуток. Парень он был совсем даже не плохой, но немного маменькин сынок. У него в одном из институтов работал старший брат, очень серьезный и подающий большие надежды. Возможно, с этим была связана некоторая инфантильность нашего Лапушонка. [Это фамилия, а не кличка.]

Да, о старшем курсе. Мы были в университете первые, но перед вторым семестром обнаружили, что в университет по нескольким специальностям был набран второй курс, примерно, сорок человек. На второй курс брали молодежь из самых разных университетов. Часто это были ребята, учившиеся уже на третьем курсе. Отбор был строго штучный, и качество весьма высокое. Мы себя ценили не слишком низко, но среди второкурсников были очень сильные ребята.

После колхозного отдыха началась настоящая работа. Собственно, взрослые дяди старались создать нам в первый год идеальные условия для учебы. В их понимании – идеальные. Мы могли находиться в трех точках. Школа, один из этажей которой занимал наш Университет, столовая и общежитие. Ходите, друзья, по кругу (то есть по треугольнику) – всё, больше практически ничего не было, если не считать единственного работавшего в том году Института гидродинамики, в который мы ходили на лабораторные занятия.

Для того чтобы посмотреть кино, нужно было минут двадцать идти по грязи или по сугробам до бетонки, ждать там попутный самосвал и ехать полтора часа до Новосибирска. А потом вечером искать возможность вернуться в общежитие. Театры были рядом – тоже в двух часах от нас, но вернуться назад после спектакля было практически невозможно. Телевизор в общежитии был, но появился он только на втором году нашего пребывания там, как и все остальные приметы цивилизации: дороги, автобусы, приезжие артисты.

Цивилизация – это хорошо, но она отвлекает от учебы. Впрочем, за первый год мы (по крайней мере, большая часть физиков) привыкли, что сначала нужно выполнить все задания и только потом можно заняться чем-то другим. Да и денег на все эти соблазны цивилизации не было. Стипендия до реформы 1961 года была двести десять рублей в месяц (если я ошибся – пусть меня поправят). На железнодорожной станции такую сумму можно было заработать за два, в крайнем случае, три дня. Питание обходилось не менее семи-восьми рублей в день. Кажется, рубль нужно было платить в месяц за общежитие. Стипендии категорически не хватало. Это позднее, после реформы, нам повысили ее до тридцати рублей. Мне было легко: мама посылала мне каждый месяц триста (тридцать) рублей. Это довольно много для семейного бюджета – все равно что мой сын посылал бы моему внуку по тысяча двести долларов в месяц. Но часть студентов не могли рассчитывать даже на малую помощь родителей.

Две запомнившиеся детали. Каждый вечер кто-нибудь из парней искал на этаже хлеб или заварку. Причин могло быть несколько: увлекся задачами и пропустил время ужина; не было денег и не пошел в столовую; был в столовой, поел, но опять проголодался. Кроме того, единственный магазинчик работал только до пяти вечера, и позже ничего, даже куска хлеба, в Городке купить было нельзя. У нас ходило прекрасное выражение: «Чай холодный, без сахара и заварки». Бывало, пили вечером и такой чай. А в воскресенье не работал и наш «Голубой Дунай». Приходилось ходить обедать по бетонке или через лес в микрорайон «Щ» в другую столовую.

На всю жизнь мне запомнилось, как один мой хороший приятель попрекнул меня за глаза, что я ел в обед бифштекс, а он котлету. Мне это потом долго напоминали. Про качество и стоимость котлет я уже писал. Бифштекс стоил в два раза дороже и был съедобным. Позднее, на втором, третьем курсах мы научились ходить летом в Бердск на баржи – подрабатывать на разгрузке. Но на первом курсе это было невозможно.

Нагрузка на первом курсе была очень высокая. Мне кажется, преследовались две цели: не дать нам свободного времени и отсеять слабых. Ежедневно всем специальностям задавались очень большие порции заданий по высшей математике, скорость прохождения трех толстых томов Фихтенгольца была непомерно высокая. Семинары напоминали школьные занятия с проверкой домашних заданий. И сидели мы в общежитии, и жевали эти бесконечные дифференциалы и интегралы до позднего вечера. Не все выдержали такой ритм. Не закончили первый год примерно десять процентов студентов. Уходили по разным причинам, но все равно это была каждый раз маленькая трагедия.

К счастью, в выходные дни учить нас не разрешалось, и каждый раз для нас это был праздник. Можно поспать вволю, пойти летом в лес, поиграть в футбол или просто поболтать в соседних комнатах. Любимое воскресное развлечение – лыжи. Но, по-моему, в первый год «лыжный сервис» в университете не был налажен. А собственных лыж ни у кого не было. Летом лес был интересен не только сам по себе, но и грибами, тем более что за ними далеко ходить было не нужно. Собирай прямо у общежития. А грибы с картошкой, да еще с куском хлеба – это просто наслаждение вечером.

Были активные группы по увлечениям: писали стихи, выпускали очень часто довольно острую и интересную стенную газету «Щелчок». Физики в этом почти не принимали участия.

[Помню, что следом за Ачасовым начал ходить на секцию вольной борьбы. Коля в школе был перворазрядником или мастером по вольной борьбе, а я никогда борьбой не занимался. С удивлением обнаружил, что в стойке был очень устойчив – каждый момент чувствовал, что собирается делать соперник. Позднее такое качество приписал одному из моих литературных героев. Но в партере был слабоват. К счастью, врачи быстро запретили мне этот вид спорта – из-за нагрузок могла отслоиться сетчатка.]

Но в одном физики отличились. Я упоминал об ССС. После приезда из колхоза мы избрали Совет, но включили в него и представителей других специальностей. Руководителем выбрали математика с солидной, представительной фигурой. На собрании Совета решили, что должны занять по возможности максимальное количество мест в комсомольском комитете, студенческом совете и совете общежития (или как он там назывался). Действительно, на первом же комсомольском собрании мы получили большинство в комитете комсомола. Точно так же поступили на остальных выборах. Действовали прямолинейно: согласованно голосовали за «своих» и против посторонних. А так как мы были организованы, то удалось все очень легко.

Помню, что был только один прокол. Математики, несмотря на наше активное противодействие, провели в комитет комсомола независимого представителя – очень серьезную девушку. Мне поручили разобраться с ней, понять будет ли она нам мешать или помогать. В общем, – разведка боем. Через пару дней актив университета выехал на районную комсомольскую конференцию. Я тоже был в автобусе, так как меня избрали в какой-то орган общежития. Кажется, я был старший по этажу. Язык у меня тогда был подвешен неплохо, я подсел к девушке и начал ей что-то заливать. Не играет роли, что говоришь при первой встрече, главное не останавливаться, не допускать томительных пауз. И вовремя уйти в сторону, чтобы осталась какая-то недоговоренность. Прием, действующий безошибочно, дающий возможность продолжить знакомство несколько позже.

А через несколько дней был студенческий вечер, кажется, посвященный Седьмому ноября. И, конечно, танцы. Я спел со сцены пару песен, был в ударе, и не было проблемы пригласить почти знакомую девушку танцевать. Совместный «танец» продолжается уже более 50 лет. Мы вместе с Риной вырастили двоих детей, понянчили пятерых внуков (одну внучку выдали замуж) и надеемся посмотреть на правнуков.

[Да, теперь мы вместе 60 лет и у нас три правнука и правнучка.]

ССС перестал действовать уже через несколько месяцев. Было не до него, нужно было учиться. Я не помню лекции первого семестра. Возможно потому, что плохо их слышал, хотя и садился всегда на первой парте. Кончилось тем, что из-за моей глухоты мне разрешили не ходить на лекции. Из всего, что я слушал, больше всего запомнились не лекции маститых академиков, которые не обделяли нас вниманием и достаточно часто сами читали нам свои курсы, а лекции молодого тогда доцента Чирикова, очень часто замещавшего академика Будкера. Меня поражала легкость, с которой он из «размерностных соображений» выводил нам сложные физические постоянные и соотношения. Благодаря ему я понял, что почти все вещи можно достаточно просто объяснить, если сам их понимаешь. А если тебя не понимают, значит это твоя вина. Понял, что почти каждое непонятное явление можно раздробить на элементы и последовательно разобраться с каждым и с их связями.

Совершенно не помню экзамены после первого семестра. Вероятно, они мало отличались от школьных или вступительных. Или сказывалась серьезная работа в семестре. Лекций я никогда не записывал, так как не слишком хорошо слышал, но в этом не было особенной необходимости: для первого курса у физиков были приличные учебники: Физтех помог. После экзаменов не было вопроса, что делать? Конечно – домой, к родителям. На самолетах мы тогда не летали – дорого, а на поезде, с двумя пересадками, нужно было ехать в Волгоград больше четырех суток. Но это не останавливало.

Запомнилась ночевка на второй пересадочной станции. Кажется, в Сызрани. Вообще-то я никогда, ни раньше, ни позднее не ночевал на станциях в гостинице. Но здесь за пять рублей предлагали ночлег в вагоне первого класса. Пять рублей (пятьдесят копеек) даже для студента не деньги. А тут после двух с половиной суток езды в вонючем плацкартном вагоне предлагается такая роскошь вместо многочасового сиденья на жесткой деревянной скамейке в прокуренном маленьком зале станции. Не устоял.

Вагон, действительно, оказался первого класса… образца 1890–1900 годов. Правда, пришлось долго бродить по путям в поисках вагона, но внутри он обрадовал. Пусть кожа сидений была почти протерта, пусть дверь в индивидуальный туалет закрывалась не очень плотно, но постельное белье было чистенькое, в вагоне тепло, в купе я был один, проводник подала душистый настоящий чай. А в туалете над раковиной умывальника было старинное зеркало в бронзовой раме. Я почувствовал себя белым человеком, путешествующим в Восточном экспрессе. А это дорогого стоит.

Кроме любимых жареных бараньих ребрышек, которыми меня встретила мама, за все каникулы не запомнилось ничего примечательного. Наверное, вместе с друзьями, вернувшимися из разных городов на каникулы, обошел все немногочисленные пивные. Наверное, сходил на каток. И все. Выстиранные мамой рубашки, дорога назад и снова комната в общежитии, где мы доедаем привезенные из домов припасы.

Летние каникулы

Второй семестр мало отличался от первого. Те же бесконечные задания, непрерывный контроль на семинарах, и ожидание лета. После первого курса было твердое желание отдохнуть нетривиально и обязательно на юге. Выбор был – ехать на Кавказ или в Крым. Обсуждали втроем: Саша Мирзаян, Игорь Яковлев и я. Выбор сделали под давлением Игоря. Он предложил маршрут на Западном Кавказе через три перевала с выходом на Черное море у Дагомыса.

И вот мы в Адыгее на конечной станции железной дороги. Пересаживаемся в автобус и выходим в Хамышках, если я правильно помню (вспоминал по карте из Интернета). Для Игоря это почти родные места. Он живет неподалеку. Для нас с Сашей всё впервые. За плечами тяжеленные рюкзаки, в руках палки, изображающие посохи, и мы бредем по каменистой пыльной дороге, обрамленной редкими рощицами, уже часа два. Вокруг полнейшая тишина, только кузнечики стрекочут. По карте где-то рядом должна быть река Белая. Карта, к сожалению, простая туристическая. Довоенные «километровки» с указанием не только рек, гор, перевалов, но и троп, родников, виноградников и вообще всего, всего, что хоть как-то выделяется над поверхностью земли, я нашел только перед следующими летними каникулами. По таким картам я ходил позднее в Крыму.

Наконец-то между деревьями на склоне, далеко внизу, блеснула вода. Теперь все просто, нужно идти по реке вверх до тропы, ведущей через заповедник. Вообще-то через заповедник без разрешения ходить нельзя, но если очень хочется, то можно. Так всегда было на Руси. У первого же ручья, впадающего в Белую, остановка для позднего завтрака. Не тащить же на себе лишний вес, если его можно немного уменьшить. Тем более что в рюкзаках довольно много провианта, который не выдержит эту жару больше, чем одни сутки.

Тропу искали долго. Вернее, тропу выбирали, потому что около реки их было уж слишком много. То ли люди здесь часто ходят по своим хозяйственным делам, то ли это звери натоптали. На третьей или четвертой тропе, тянущейся вдоль ручья, наткнулись на площадку со следами костра и кучей пустых консервных банок, небрежно забросанных ветками. Это сразу подняло у нас настроение и убедило в правильности выбранной тропы. Дальше пошел густой лес. Тропа все время перебегала с одного берега ручья на другой. Приходилось то разуваться и идти по камням босиком, то перебираться по одинокому бревну, то осторожно идти по шаткому висячему мостику.

Наконец эти испытания закончились, тропинка расширилась и пошла резко вверх от ручья. Нам это не понравилось, дело шло к вечеру, темнеет здесь быстро, а оставаться на ночь без воды нежелательно. У первого же попавшегося родничка мы остановились на ночлег. Палатка, костер, и вот мы уже сидим вокруг большого пня и кушаем удивительно вкусное варево. На сытый желудок все кажется прекрасным. Мы одни, мы не поддались на уговоры родителей отдыхать в цивилизации, мы большие и самостоятельные. Игорь от избытка чувств танцует на пне лезгинку, с ножом в зубах изображает осетина.

Весь день стояла сильная жара, в палатку легли не переодевшись, только обувь сняли. Но минут через двадцать, когда кончился треп и смех, все вылезли наружу и стали вытаскивать из рюкзаков теплые вещи и носки. Стало очень холодно и влажно, хотя дождя не было. Утром вылезли из палатки затемно и бросились разводить костер. Хорошо, что с вечера в палатке спрятали бересту, Саша Мирзаян подсказал. Влажные ветки иначе не разгорелись бы. После завтрака сразу же отправились дальше. Было уже совсем светло, птицы надрывались где-то в ветвях, мы согрелись на ходу и повеселели.

Через полчаса вышли на плоскогорье и почти сразу же сбились с тропы. Вернее, вместо одной привычной уже тропинки вокруг появилось множество каких-то других, да к тому же появилась нечеткая, но явно автомобильная дорога. Ну нет на карте здесь никаких дорог. И ни одного приличного ориентира вокруг. Решили идти по дороге, тем более что она была нам по пути.

Еще через час наткнулись на кордон. На самом деле – это преграждающий дорогу шлагбаум и деревянный сарайчик, к которому прибит выцветший плакат, возвещающий, что здесь начинается такой-то заповедник, и проход без разрешения администрации запрещен. Из сарайчика выходит молодой парень и объясняет, что дорога правильная, но нужно разрешение. Мы тоже объясняем, что разрешение обязательно будет… в следующий раз.

Все прекрасно, значит идем правильно. А насчет запретов и разрешений, – нужно только не попадаться егерям. Вокруг никого нет. Даже странно, что такие прекрасные места совершенно безлюдны. Только раз мы услышали звук мотора и моментально спрятались за густыми кустами. Проехал пустой грузовичок с мужиком в кузове, наверное, едут за сеном.

Натыкаемся на странное сооружение – мощные каменные плиты, поставленные в виде домика. Дольмен. Впечатляет. Похоже на ДОТ, и название похожее.

Еще через час пологая тропа вывела нас на пригорок, и мы увидели, наконец, далеко впереди настоящие горы. Справа в некотором отдалении тоже виднелись обрывистые голые скалы, но они не выглядели очень уж солидно. Определились по карте и поняли, что это и есть Гузерипльский перевал. Теперь ясно, куда идти. Но очень хочется кушать, пора искать место для привала. Погода балует, не очень жарко, сказывается высота, да и облака временами закрывают солнце. В общем, – благодать. На привале оглядели немного позеленевшую колбасу и решили, если ее хорошенько обжарить, то есть будет можно. Доели с колбасой последние овощи, вскрыли пару банок консервов и даже немного подремали в тенечке. Сразу же после привала погода начала резко меняться. Усилился ветер, небо покрылось темными тучами и начал моросить мелкий дождь. Мы надели штормовки, прибавили хода, чтобы не замерзнуть, и молча двинулись быстрым шагом. Благо тропа была каменистая и не очень скользкая.

Еще через час стало ясно, что дальше нам сегодня не пройти. Под сильным дождем пришлось ставить палатку и влезать в нее совершенно мокрыми. О костре не могло быть и речи. Пришлось вытаскивать НЗ. Мой отец принес нам с Сашей в Волгограде сверток высушенной черной икры. Я такую икру видел первый и последний раз в жизни. Оказывается, в Астрахани особым образом высушивают черную икру, и она очень долго не портится. Становится как камень, не поддается ножу, нужно отбивать кусочек и долго жевать. Отец уверял, что очень сытная.

[По нынешним временам такой сверток икры стоил бы не менее 4–5 тысяч долларов.]

Действительно, пришлось долго повозиться, чтобы отбить каждому по куску. Мы ее жевали минут двадцать. Удивительно, съедаешь вроде мало, а ощущение сытости появляется (не на долгое время). Запили абрикосовым компотом и попытались уснуть. Ливень прекратился, но слабый дождь моросил до утра. От холода стучали зубы. В тесной палатке, рассчитанной на двоих, повернуться трудно, но мы крутились, особенно, лежащие по бокам.

Утром опять поднялись рано, кое-как позавтракали черной икрой и консервами – хотя дождь и прекратился, костер развести было нельзя, – запили холодной водой из ручья и поплелись по протяженной долине. За ней впереди виднелись безлесные вершины гор. Слева, на юге, горы были просто высоченные и тянулись, казалось, до бесконечности. Но впереди, там, где на карте был Армянский перевал, горы тоже выглядели внушительно. Взошло солнце, и в долине быстро стало сухо. Без приключений мы шли по долине и остановились, не доходя до перевала километра два-три.

Утро было чудесное. Погрелись на солнышке у костра, пока закипал чайник, съели остатки продовольствия, сняли лишнюю одежду и бодро зашагали к перевалу. Прошли небольшой подъем, спустились в очередную долину, преодолели речушку и начали бесконечный подъем к перевалу. Было тепло, мы шли в рубашках, хотя оказалось, что к перевалу тянется длинный язык ледника.

Не знаю, какова его толщина, но шириной он был метров пятьдесят-сто. Поверхность везде покрыта фирновым снегом. До самой высшей точки перевала ледник не доходил. Возможно, что у меня в памяти это все сохранилось только потому, что я много раз смотрел фотографии нашего похода. Мне сейчас кажется удивительным, что ледник был на такой небольшой высоте – примерно полтора километра. Но фотографии показывают, что ледник действительно был, и мы идем по нему в рубашках.

В верхней части перевала идти пришлось по каменистой, довольно крутой осыпи. Поднялись на верхнюю точку вымотанные, но были вознаграждены открывшимся видом. Экспансивный Игорь даже начал декламировать: «Кавказ предо мною…»

Среди камней росли странные крупные цветы, мы решили, что это рододендроны. Пожалели их рвать, очень уж они красиво стояли. Спуск вначале был крутой и тяжелый, но потом пошла приличная каменистая дорога. Обед в радушной армянской семье, где на нас смотрело восемь пар любопытных детских глаз; еще один – Турецкий перевал, попутная машина и мы у моря. Вышли, как и предполагали, немного севернее Дагомыса, поставили палатку на туристической площадке и уже в сумерках пошли к морю. Теплое, ласковое, оно звало подремать на камнях и забыть обо всем на свете. Но молодые желудки требуют свое, и мы пошли в первый раз тратить деньги.

Рассказывать о цивилизованных местах не интересно. Да, были шашлычки под сухое красное вино в ресторанчиках Сочи, был поход в реликтовую самшитовую рощу, было два вечера с воспоминаниями о походе в «гостинице под красным фонарем». Так мы назвали свою палатку, поставленную в Сочи на туристической площадке под телевизионной вышкой. Игорь должен был уехать домой, а мы с Сашей продолжили путешествие и поехали в Гагры.

В Гаграх пробыли два дня. Сами Гагры не производят сильного впечатления. Поселок как поселок. Я уже был на Кавказском побережье раньше, провел полтора месяца в пионерском лагере в Макопсе. Это недалеко от Лазаревской. Поэтому свисающие с деревьев лианы, крепкий запах южных деревьев, теплое море были хорошо знакомы. Но одно дело побеги из лагеря в бухты, катание на лианах (все мы в детстве воображали себя Тарзанами) и игра в футбол на склонах. Совсем другие впечатления от знакомства на пляже со студенткой-москвичкой (на память осталась ее фотография в купальнике), медленного танца на танцплощадке под звуки вкрадчивого баритона: «О, море в Гаграх, о, пальмы в Гаграх…», прогулок по почти замершему ночью поселку и долгого стояния вдвоем [в обнимку] под дощатым навесом автобусной остановки при проливным дожде. По сравнению с этим меркнет разглядывание Сталинской дачи в Гаграх и прогулка около дач советской знати в заповедной роще. Ура, мы договорились встретиться в Сухуми!

Приятные переживания чередуются с неприятностями. Нам с Сашей везет на дожди. Пока я гулял с девушкой, нашу палатку в Гаграх смыло ночью ливнем – Саша не смог ее удержать. В рюкзаках все промокло. В том числе промокли и слиплись купленные на почте великолепные марки 1947 года «800 лет Москвы», причем купленные по номиналу – как они здесь сохранились на почте? Позднее, в Волгограде я спасал их, размачивая в теплой воде. На следующий день, когда мы ехали в Сухуми, оказалось, что вздувшийся от ливня ручей почти уничтожил один из мостов, и всем пассажирам электрички пришлось перебираться через ручей по остаткам моста, чтобы сесть в автобус. Но вот – мы в Сухуми. Нужно думать о ночлеге. В Сухуми нет туристической площадки, а платить гражданам даже символическую плату за право разбить палатку в саду под чинарой не хочется, да и нечем. Но в Сухуми есть танцплощадка. Мы пробираемся на нее и расстилаем в дальнем углу сцены-ракушки свою палатку. Не хуже, чем в горах. Да и дождь, а он, конечно, не замедлил появиться, нам не помеха.

Утром встречаемся с нашей девушкой, ищем вместе с ней (и не находим) во всех магазинчиках и подвальчиках «Хванчкару» для любимого ею дядюшки, посещаем обезьяний питомник и, наконец, сидим очень довольные собой в кафе и заказываем на последние двадцать пять рублей экзотичное для нас с Сашей хачапури. К сожалению, все хорошее кончается быстро, в том числе и южный день. Прощаемся с нашей девушкой. И ей и нам уезжать домой. А в Москве ее ожидает замужество и не слишком молодой жених-дипломат. Она уходит ночевать к своим дальним родственникам, а нам думать о возвращении. В карманах денег оставлено только на короткую телеграмму: «Папа, встречай поезд NN. Имей при себе деньги».

Билеты домой у нас имеются, но они только от Сочи. Приходится обзаводиться новым опытом. В общем-то, поездка ночью на крыше поезда на юге не страшна. Неприятны были только первые минуты, пока устраивались на рюкзаках. Смущали нависающие все время над головой оголенные провода. Да и в туннелях было не очень приятно. А в остальном – все нормально. Мы даже ухитрялись подремать между редкими остановками. Но на остановках приходилось быстро слезать и делать вид, что мы просто вышли прогуляться. Когда рассвело, пришлось зайти в вагон. Всю дорогу до Сочи стояли у окна или прохаживались по вагону. Проводницы делали вид, что нас не существует.

После Сочи все пошло еще легче. Мы уже были не безбилетники. А проблему питания решили по обычной схеме. Главное, найти купе, где едут без спутников жизни возвращающиеся с юга дамы средних лет, и завести непринужденный разговор. Питание будет обеспечено. Озабоченный родитель встречает нас в Волгограде, довольный, что чадо вернулось живое и здоровое. Небольшая сумма денег, и Саша может спокойно доехать до Новосибирска.

Летние каникулы в Волгограде – это, прежде всего, пляж на острове или за Волгой, на котором целый день играем в преферанс. Компания прекрасная, летом домой возвращается весь наш табун разъехавшихся по разным городам студентов. Из школ, в которых мы учились, всегда поступала в институты подавляющая часть выпускников. Интересная особенность: практически все, кто оставался учиться в городе, пили довольно много. Многие из них позднее просто спились, несмотря на дипломы, приличные заработки, семьи. Уехавшие уделяли алкоголю значительно меньше внимания. Возможно, сказывалось, что обеспеченная жизнь в родительской семье оставляла слишком много денег и свободного времени, которое заполнялось сидением в пивной или выпивкой в квартирах.