Читать книгу "От Александровского централа до исправительных учреждений. История тюремной системы России"

Глава пятая

Немецкий шпион для немецкого журналиста. – Кем был Сухомлинский? – Советы Карнеги для русских зэков. – Полковник, выстреливший в потолок. – Козел в кабинете майора. – Убийца, научившийся рисовать. – А в КГБ читают «Шпигель»?

Среди осужденных Иркутской области проводится конкурс «Искусство за колючей проволокой имеет право на жизнь». Инициатор мероприятия – главк, спустивший на места бумагу – положение о конкурсе.

В мой кабинет заглядывает заместитель начальника отдела по воспитательной работе среди осужденных Юрий Михно.

– Александр Викторович, если есть желание посмотреть на работы, которые мы представим на выставку, то милости просим в наш кабинет – из колоний прислали первые картины и поделки. Очень интересные работы. Советую посмотреть, – и сделав паузу, добавил. – Кстати, как насчет журналистов?

– Каких журналистов?

– Ну… мы будем приглашать прессу? Освещать мероприятие…

Поднимаюсь на этаж выше, в отдел воспитательной работы. Начальник отдела Александр Плахотин задумчиво разглядывает окно, открывающее вид на крышу конференц-зала ГУИН. Вокруг, на столах, стульях и даже на полу громоздятся картины в массивных рамках. Увидев меня, хозяин кабинета оживляется.

– Вот смотри, Александр Викторович, какая большая работа предстоит жюри: из всех этих картин нужно выбрать три лучшие, которые отправятся на всероссийский конкурс в Рязань. Лично мне нравится вот этот пейзаж. Зимний лес, сугробы, поляна, на которой стоит одинокое дерево. И вдалеке – сам лес. Посмотри, какую тень отбрасывает это одинокое дерево – слишком большую, широкую тень, какой в природе не бывает. А ведь это, я думаю, аллегория: в этой картине осужденный показал свою собственную жизнь, свою судьбу, и то, что ожидает его впереди. Это дерево – он сам. Стоит-растет один на поляне – попал в колонию, где каждый сам за себя. Жирная тень – черная полоса его жизни. А что его ждет? Синее небо – смотри, сколько места оно занимает в картине: почти половину полотна.

– Синее небо? В каком смысле.

– В самом прямом. Ну ладно, не буду интриговать. Все гораздо проще, – еще раз глянув на картину, он обронил, – проще и сложнее одновременно. Я знаю, что дни человека, который написал эту картину, сочтены. Это осужденный из колонии-больницы для туберкулезников. Как мне позвонили и сказали, у него уже разлагаются легкие… он в палате смертников. Ему осталось жить всего несколько дней. Может быть, мы вот стоим, рассматриваем его картину, а он уже…

Я внимательно посмотрел на Плахотина, который никогда не отличался сентиментальностью.

– Смотри, сколько здесь картин, – продолжил он, – и по каждой из них можно узнать, за что сидит ее автор. Даже сколько осталось ему отсидеть – тоже можно узнать. Ну вот, например, болото с редким лесом, вдали – горы. Горы – это большой срок. Небо в тучах – значит, ничего хорошего этот осужденный от жизни уже не ждет. По крайней мере, в ближайшие годы.

– А что ты скажешь про эту картину?

– Про натюрморт? Виноград, бананы на фоне вазы. И длинные шторы, скрывающие окно. Гм… занятно. Занятно то, что эту картинку прислали из тулунской тюрьмы. А я на сто процентов уверен, что человек, отбывающий срок в тюрьме, будет думать о чем угодно, но только не о винограде. Возможно, он думает о еде. Хорошо, согласен. Но виноград – а здесь нарисована крупная, на полкартины гроздь – виноград-то – это не еда. Виноградом не наешься. Наешься другой, более приземленной пищей. Так что я полагаю, автор картины скорее срисовал ее откуда-то. А думает он на самом деле о чем-то другом.

Дверь, скрипнув в петлях, впустила в недра кабинета воспитательной работы очередного посетителя.

– Проходи, Генрих Иванович. Что у тебя там? Картина? Ты не первый сегодня, вон смотри, сколько нам за день принесли уже.

Посмотрев в мою сторону, Плахотин пояснил:

– Вот с третьей колонии человек приехал – тоже представляют на конкурс полотно, – и уже обращаясь к представителю колонии, он спросил. – Кто у вас там рисовал?

– У нас в колонии один художник…

– Этот, что ли… ну, я понял. Так он как у вас рисует – срисовывает откуда?

– У него слайды есть. С пейзажами.

– Понятно. Слушай, Генрих Иванович, очень хорошо, что ты к нам зашел. А я хотел тебя увидеть вот по какому поводу. Ты случайно не подскажешь: ваша колония недавно не посылала некоего осужденного Барабанова заготавливать в Красноярский край сельхозпродукты для колонии?

– Осужденного? На заготовку? Да нет, никого мы никуда не посылали.

– Я так и думал. Значит, не посылали?

– Конечно, нет. Мы еще не рехнулись, чтобы зэков на заготовки отправлять.

– А этот Барабанов… он, случайно, не бывший мэр. Какого-то города в Красноярском крае?

– Есть такой. Был мэром. Сидит за заказное убийство. А в чем вопрос-то?

– В том и вопрос, что вот передо мной на столе письмо из Красноярского края. Написал его… впрочем, послушай, вот что он пишет: «В ГУИН по Иркутской области. Хочу довести до вашего сведения, что на днях в наш город приезжал бывший мэр Барабанов, который отбывает наказание в одной из колоний Иркутской области. Встретив его на улице, я удивился и поинтересовался, как он здесь оказался и что делает в городе. На что Барабанов ответил, что он был делегирован сюда колонией и приехал решать вопросы обеспечения исправительного учреждения сельхозпродукцией, выращиваемой в нашем районе. Поэтому хочу спросить: как могло такое случиться, что заготовкой сельхозпродукции занимаются осужденные, такие как Барабанов. С каких это пор их так свободно выпускают за колючую проволоку, где они должны отбывать наказание до окончания срока? И еще хочу сообщить о том, что на самом деле Барабанов никакую заготовку сельхозпродуктов в нашем городе не проводил. А вместо этого он собрал здесь свою братву и стал решать вопрос: как быстрее ему выйти из колонии. Для этого они решили фальсифицировать справку о якобы тяжелом заболевании Барабанова, которую он увез в колонию. Прошу проверить все сообщенные мною факты. Полковник КГБ на пенсии Фоменко».

Закончив цитировать, майор Плахотин с улыбкой посмотрел на собеседника. В ответ последний развел руками.

– В свой город Барабанов ездил на законных основаниях. За примерное поведение заслужил отпуск. Но никак не на заготовку сельхозпродуктов он ездил.

– Ну, понятно… Приехал на родину, встретил на улице отставного полковника КГБ. Тот, видимо, еще старой закалки: почему да отчего, и дескать – тебе сидеть еще и сидеть. Сразу за ручку и бумагу, которые у него, наверное, всегда при себе. А тот возьми и ляпни: приехал, мол, на заготовки. Кхе-кхе… А вот другой вопрос, действительно, серьезный: какую такую справку он привез с собой?

– Ни о какой справке не слышал.

– Надо узнать, Генрих Иванович.

– Узнаю.

Еще раз окинув взглядом картины, я вышел из кабинета. Спускаясь на свой этаж, я вдруг вспомнил, где еще раньше слышал про этого Барабанова. С бывшим мэром встречался московский корреспондент журнала «Шпигель» Уве Клуссманн. Немецкий журналист прибыл в Иркутск на два дня – специально для посещения колонии № 3. В ней отбывают наказание только бывшие сотрудники госаппарата и силовых структур. До недавнего времени иркутская колония № 3 являлась в стране единственным исправительным учреждением, где отбывали свои сроки такие осужденные. В конце 1990‑х годов где-то на западе России создали еще три колонии для госслужащих, но все три – общего режима, куда отправляют за менее тяжкие преступления. Колония в Иркутске – строго режима. Сюда попадают на длительные срока.

Поэтому интерес представителей доморощенной и зарубежной прессы к иркутской колонии вполне объясним. В тот день Уве Клуссманн, пройдя кордон из стальных дверей, оказавшись наконец на территории исправительного учреждения, задал мне вопрос о Сухомлинском.

– Кто это такой?

На фасаде одного из корпусов крепился огромный плакат, поучавший осужденных, как надо жить, и подпись под текстом: «Сухомлинский».

– Дзержинского знаю, а вот Сухомлинского – нет, – развел руками немец.

– Это педагог, воспитатель.

Немецкий журналист вполне понятно говорит по-русски, поэтому общается без переводчика. Оглядевшись, он нашел новый плакат, заинтересовавший его.

– «Как стать настоящим человеком», – прочитал Уве, разглядывая с десяток пунктов-рекомендаций.

Достав блокнот, он пробормотал:

– Это очень интересно. Надо записать. Кстати, а кто автор уже этого плаката?

– Дейл Карнеги, – подхватил вопрос заместитель начальника колонии Александр Иванович Ильин.

– Кто-кто? – переспросил корреспондент.

– Карнеги. Дейл, – уже с паузой, опять ответил Ильин. – Знаете такого?

Поднявшись по крутой лестнице, мы зашли в библиотеку. За стойкой на выдаче книг стоял среднерослый осужденный в черной робе с нашитой на груди биркой.

– А что читают? – поинтересовался иностранец.

– Да что читают… про самих себя читают! «Записки из мертвого дома» – вот что читают, – опять отозвался Ильин.

Выйдя из библиотеки, зашли в молельную комнату, потом в один из отрядов, затем – в столовую.

Когда «экскурсия» по недрам исправительного заведения подошла к концу, начальник колонии Валентин Иванович Степанченко распорядился привести кого-нибудь из осужденных.

– Разговаривать с ними будете? Как живут здесь, нет ли жалоб у них?

Журналист кивнул головой.

– Ну, хорошо, тогда ты, – и полковник обратился к стоявшему рядом сотруднику, – приведи… гм, знаешь кого приведи… там у нас два бывших мэра сидят – их веди, и еще одного приведи…

Полковник назвал фамилию.

Спустя пять минут в тесное помещение зашли трое осужденных. Сели на скамью, напротив – журналист.

– Можно я вас расспрошу, – начинает Уве, – вот вы, например, как сюда попали?

Сидящий по левую руку от журналиста осужденный нехотя отвечает:

– За утечку информации.

– А где вы работали?

– В ФАПСИ.

– Это федеральное агентство правительственной связи? Правильно я понял? Вы там работали?

– Да, именно там.

– А куда утекала информация?

– В БНД.

– В БНД? В разведслужбу эФ-эР-Гэ?

– Совершенно верно.

Ошалев от того, что перед ним сидит немецкий шпион, корреспондент «Шпигеля» решается произнести то, о чем он думает в этот момент, вслух:

– Значит, вы – немецкий шпион!

– По приговору суда – да.

Уве Клуссманн переводит дух, собираясь с мыслями. Для немецкого журналиста встретить в русской колонии немецкого шпиона – настоящая удача.

– А вы по национальности… кто? – продолжает интервью корреспондент.

– Русский.

– А в Германии бывали?

– Я родился там.

– О, неужели?

– Да, я жил в Германии. До девяти лет. Вместе с родителями.

– А с какого вы года рождения?

– Сорок девятого.

– Ваш отец был военный?

– Да.

– И проходил службу в Германии?

– Совершенно верно.

– А потом…

– Потом мы уехали в Россию – тогда еще Советский Союз.

Записывая ответы собеседника в блокнот, журналист не удерживается от комментария:

– Девять лет – это много. И у вас, конечно, остались хорошие воспоминания о Германии? Да? У вас там были друзья?

– Ну, как вам сказать. Я уже ничего не помню о том периоде. Давно это было.

– А немецкий язык вы знаете?

– Знал раньше. Но тоже уже не помню.

– А сейчас, когда вы находитесь в колонии, и осуждены за передачу данных германским спецслужбам, Германия вам как-то и чем-то помогает?

– Нет, не помогает. Ну, если бы я действительно работал на германскую разведку, то полагаю, что ваша страна сейчас бы обо мне не забыла.

Второй из троих осужденных, вызванных на интервью, оказался более разговорчивым.

– Записывайте, – сказал он, – мне скрывать нечего. Я занимал должность мэра в одном из городов Сибири. И вместе со своими помощниками вскрыл большие нарушения, которые происходили в нашем городе. Несколько фирм незаконным путем приватизировали почти все промышленные предприятия в городе. Нажили на этом огромные состояния. Я обратился в прокуратуру города, но прокурор спустил мою инициативу на тормозах. Попросту он отказался заниматься этим делом. Я написал в Генеральную прокуратуру, которая взяла под защиту прокурора города и тоже отказалась давать ход делу. А потом меня обвинили…

– В чем обвинили?

– Мне скрывать нечего, я этой взятки не получал…

– Это интересно, – пробормотал Уве, и посмотрел на третьего осужденного. – А вы за что сидите?

– За обвинение в заказном убийстве.

– Кого убили? Если можно узнать, – добавил журналист.

– Я не хочу об этом говорить.

– А где работали?

– Я был мэром в Красноярском крае.

– И на сколько лет вас осудили?

– На двенадцать.

– А чем вы занимаетесь в колонии? Вы где-нибудь здесь работаете?

– Работаю. В тарном цехе.

– В какой должности?

– По рабочей специальности. А вообще я больше не хотел бы ни о чем разговаривать. Все здесь нормально. Кормят хорошо, работу предоставляют. Что еще нужно? Поскорее отбыть срок и вернуться домой.

– А как это можно – поскорее?

– Ну, хорошо вести себя, не нарушать дисциплину, и тогда тебя смогут перевести на условно-досрочное освобождение.

…Выходим из зоны. Гремят тяжелые двери, оббивающие металлические косяки. Где-то лают собаки.

Начальник колонии Валентин Иванович Степанченко приглашает в свой кабинет. Снимает с телефонного аппарата трубку и командует невидимому абоненту:

– Отправляй его в мой кабинет.

Через несколько минут в дверях появляется человек в робе.

– Вызывали, гражданин полковник?

– Вызывал. Вот из Москвы приехал корреспондент журнала «Шпигель», если хочешь, можешь с ним пообщаться. Можешь на что-нибудь пожаловаться… если желаешь.

– Ни на что не буду жаловаться, все устраивает.

Валентин Иванович с удивлением смотрит на осужденного.

– Я Уве Клуссманн, журнал «Шпигель», московское бюро, – говорит корреспондент, – вас можно расспросить? Можно вас сфотографировать? Я буду писать статью об этой колонии.

– Фотографировать? Ни в коем случае!

– Почему?

– Меня в Москве многие знают…

– А можно спросить вашу фамилию?

– Да не скажу! Ни за что на свете.

– Статья выйдет в журнале «Шпигель». Это немецкий журнал… его в Москве не читают.

– «Шпигель»? Да очень хорошо читают… мои бывшие коллеги.

– Ваши коллеги? А где вы работали?

– В КГБ, сейчас это ФСБ.

– И в КГБ читают «Шпигель»?

– О, еще как читают! Там все читают!

– А можно вас еще спросить: вы кем там работали?

– Послушайте, что вы мне все вопросы задаете? У вас там, наверное, где-то микрофон спрятан. Да?

– Нет, нет. Никакого микрофона. Я спрашиваю вас просто так.

– Как – нет микрофона? Уж меня-то вы не обманывайте. Я двадцать лет в КГБ проработал, знаю, как это делается.

– А сейчас прочему вы здесь?

– Как – почему? По приговору. Осужден на четыре года. Сейчас перевелся на условно-досрочное освобождение – в колонию-поселение. Интервью не хочу давать принципиально: у меня в Москве много знакомых, прочитают, увидят, пойдут слухи, сплетни. А зачем мне это? Потому что после освобождения я рассчитываю вернуться на свою работу.

Журналист оглянулся на полковника Степанченко.

– Поселение находится при нашей колонии, – пояснил Валентин Иванович.

Когда осужденный вышел из кабинета, полковник добавил:

– Сидит за взятку. Занимал в ФСБ крупную должность.

– Он говорит, что хочет вернуться на свою должность? А сможет он это сделать?

– Не знаю. Но раз так говорит, значит, на что-то рассчитывает.

Уже на улице, когда мы вышли за пределы двора, примыкающего к штабному зданию, Уве поделился первыми впечатлениями:

– Я уже знаю, как начну свою статью. Начну с рассказа о том парне, который работал на немецкую разведку. Интересный случай! Так и напишу: «Он родился в Германии, а теперь сидит в русской тюрьме!» Думаю, он действительно сотрудничал… что-то у него такое было с ними. Они ведь тоже психологи: ищут тех, кто бывал в Германии, оставил о ней приятные воспоминания…

На какой-то момент смолкнув, он вдруг всплеснул руками:

– А скажите, это вы специально подстроили: немецкий журналист берет интервью у немецкого шпиона. Ха-ха, это очень забавно!

Прощаясь, Уве обещал выслать номер журнала, в котором будет напечатана статья о колонии.

Спустя месяц в моем кабинете раздался телефонный звонок, напомнивший о той «экскурсии» по зоне.

– Алло? Это Александр Викторович? Вас беспокоит корреспондент швейцарской газеты «Вельтвохе» Штефан Хилле. Я и мой фотограф Александра Штарк хотели бы посетить исправительную колонию номер три.

– Для этого нужно разрешение нашего главка.

– Такое разрешение есть. Я обращался в Москве в ГУИН, и мне подтвердили, что я могу посетить вашу колонию.

Обычно представитель главка заранее звонит мне, сообщая о грядущих визитах иностранных журналистов. Свои слова он подтверждает бумагой, которую отправляет факсом. Там четко и ясно указывается, кто и зачем обращался в главк, тут же резолюция начальства на обращение, и если вопрос решен положительно, то оговаривается срок предстоящего посещения.

Однако в последнее время никакой бумаги из Москвы не поступало. Хотя могло оказаться и так, что она затерялась где-нибудь в недрах служебных кабинетов. На всякий случай я поинтересовался у телефонного собеседника:

– Вы когда хотите прилететь в Иркутск?

– Мы уже прилетели.

Возникла пауза – с моей, конечно, стороны. Сразу двое иностранных журналистов, свалившихся как снег на голову, желающих побывать в колонии строгого режима для бывших госслужащих, отбывающих наказание за крупные взятки, шпионаж, заказные убийства – это для Главного управления исполнения наказаний в далеком Иркутске является чрезвычайным происшествием. Надо было что-то предпринимать, и я взял инициативу в свои руки.

– Хорошо, приезжайте к нам, в Управление, – назвав адрес, я поинтересовался. – А почему у вас интерес именно к третьей колонии?

– Я сейчас объясню. Недавно в Москве я разговаривал с коллегой-журналистом из журнала «Шпигель» Уве Клуссманном – вы его тоже знаете – так он очень интересно рассказывал про вашу колонию. На Западе таких колоний – для бывших госслужащих – нет. Поэтому я хочу написать об этом для своей газеты.

– Хорошо, приезжайте.

Тем временем начинаю выяснять судьбу пропавшей бумаги. Звоню в Москву, в центр общественных связей ГУИН. Выясняется, что действительно, еще в прошлый четверг они направили в Иркутск факсом бумагу-разрешение.

– А на чье имя? – интересуюсь.

– На имя начальника вашего Управления, генерала Гроника.

Немного поразмыслив, предлагаю:

– А вы могли бы ее продублировать? На мое имя.

Через десять минут с узла связи мне приносят листок бумаги с коротким текстом: «Начальнику пресс-службы Наумову Александру Викторовичу. Руководство главка не возражает против оказания содействия в установленном законом порядке корреспонденту швейцарской газеты… Москва. Б. Бронная, 23. Заместитель начальника ГУИН Минюста России…»

…По колонии нас сопровождает Александр Иванович Ильин. Маршрут прежний: молельная комната, помещение отряда, школа, клуб. После «экскурсии» – интервью с осужденными.

Крепкого телосложения интервьюируемый отвечает на вопросы односложными фразами.

– Я работал прокурором, отдал надзорной службе двадцать три года своей жизни.

– А за что попали в зону?

– За взятку.

– Сколько взяли?

– Взял десять лет строгого режима.

Перестав делать записи в своем блокноте, Штефан растерянно смотрит на собеседника:

– Я не понял, э-э… простите, сколько вы взяли?

– Деньги мне подсунули – сделали так, будто я хотел их взять. Потом пригласили «свидетелей», которые указали на меня, дескать, я взял. А потом меня осудили по нашим несовершенным законам. Поверили свидетельским показаниям, хотя сама система доказательств не выдерживала никакой критики. Ну представьте себе, что не было ни видео, ни фотоматериалов.

– А кто вам подсунул деньги?

– Как – кто? ФСБ! Я стал жертвой их интриг.

– Зачем они это сделали?

– Рассказывать подробности долго. Скажу только, что до своей провокации они пытались оказывать на меня давление.

– Это правда?

– Конечно, правда. И за полгода до предъявления мне обвинения я уже знал, на сколько лет меня посадят. Так меня запугивали.

– Понятно, – обронил интервьюирующий. – Спасибо за ответы.

– Можно идти?

Штефан посмотрел на Ильина.

– Можно, можно, – махнул рукой Александр Иванович. – И скажи там, чтобы следующий сюда заходил.

Следующим оказался бывший заместитель прокурора войсковой части.

– Приговорили меня к восьми годам лишения свободы. Но вину за собой не чувствую, потому что мою вину доказали с точки зрения формальной, но не истинной. Суть моего действа, повлекшего такое наказание, следующая. У меня был друг… друг детства, он – директор строительной фирмы. Попросил меня оказать посредничество в поиске подрядчиков на строительство. Я нашел заказчиков, за что мне, как посреднику, полагалось десять процентов от суммы, на которую составлялся договор. Но меня вдруг обвинили в вымогательстве.

– А вы куда-нибудь жаловались? В высшие судебные инстанции.

– Нет, не жаловался никуда, и не собираюсь жаловаться. Просто я знаю, что это бесполезно. Я очень хорошо знаю, как работает эта система. Сам работал в ней. И если тот или иной человек уже попал под… наверное, правильнее будет сказать – под жернова правосудия, то у него нет никаких шансов реабилитироваться. Представляете, в какой ситуации я сейчас оказался? Двадцать лет я сам садил людей. А теперь оказался в шкуре тех, кого своей рукой отправлял за решетку. И вот что хочу сказать по этому поводу… У нас, в нашей стране, не отработан судебный механизм. Ведь что такое лишение свободы? Это лишение свободы тех, кто опасен для общества, кто закоренелый преступник. А если человек уже прочувствовал свою вину? Если он раскаялся еще тогда, когда велось следствие, и он находился в СИЗО. Вот по моему делу следствие шло четыре года. Это не месяц, не два, а целых четыре года! А вы знаете, что происходит в российских СИЗО!? Какая там обстановка, атмосфера, какие там, гм… ну, что ли, неуставные отношения между задержанными. Это самый настоящий адов круг – русские СИЗО! И многие из тех, кто проходит этот круг, уже впоследствии не встанут на путь преступления, зарекаются спорить с законом. А их – в зону! Зачем, почему? Они уже не представляют такой угрозы для общества… Или взять такой пример: как проходят у нас суды. Меня сначала оправдали – на первом суде, где мой друг подтвердил, что я – посредник. Его слова были записаны на видеопленку. А потом он вдруг резко изменил показания. Началось новое расследование, состоялся новый суд. Меня обвинили в вымогательстве. Я говорю судье: дескать, есть видеопленка, покажите ее. А судья отвечает: «Не хочу». Как? Почему? Потому! Не хочет, и все тут. Куда тут жаловаться? Я вам так скажу: вся практика работы правоохранительных органов в нашей стране требует критической оценки. Скажем, деятельность следователя оценивают по тому, чем больше уголовных дел он отправит в суд. Если меньше – значит, он не получит премию. А уж если по его делу будет вынесен оправдательный приговор – это уже настоящее ЧП. Представьте такого судью… он уже должен писать объяснительную, почему выпустил на свободу человека. Его имя склоняют в инстанциях, указывают и показывают, что он должен делать и чего нельзя допускать, словом, воспитывают его на свой лад… Обо всем этом я знаю по собственной практике работы в системе правоохранительных органов. После подобной массированной атаки на следователя, вынесшего оправдательный приговор, он в следующий раз сделает все, чтобы очередного обвиняемого обязательно осудить. Поставим вопрос шире: для чего, вы думаете, повсеместно создаются следственные отделы – при самых разных структурах: ФСБ, УВД, таможенном управлении, налоговой полиции… Да чтобы оказывать давление на людей! Захотели – открыли уголовное дело, вскрыли какое-то нарушение, а захотели – наоборот, закрыли дело, а вместе с ним и глаза на вскрытое нарушение. А делается это так: дают указание следователю – что скажут, то и сделает. Так же происходит в прокуратуре. Никакой независимости прокуроров нет. Это я вам точно говорю… Заводят уголовные дела, чтобы заставить обвиняемого откупиться.

Фотограф Александра Штарк со скучающим видом разглядывает осужденного. По-русски она понимает хуже, чем ее спутник Штефан. Посмотрев на Ильина, она произносит фразу, растягивая ее на отдельные слова:

– Может быть… я… пройтись… по территория… эта колония… А? Мне надо… фотографировать… эта колония.

Александр Иванович охотно поднимается с места, собираясь сопровождать иностранку. Мы со Штефаном остаемся. Выходя из кабинета, Ильин напутствует бывшего прокурорского работника:

– Закончишь рассказывать – зови других осужденных: они в коридоре.

Журналист едва успевает делать пометки в блокноте.

– Это любопытно, – говорит он, когда второй осужденный вышел.

В помещение заходит рослый мужчина в робе. Присев на стул, охотно дает интервью. Осужден на четыре года за взятку и вымогательство. Занимал должность начальника кафедры филиала института МВД в одном из областных центров.

– Справедливости у нас ноль целых и три десятых процента, – возмущается он. – Я помог поступить абитуриенту. И хотя они поступают к нам, но учатся потом в Москве. Конкурс на учебу – бешеный. Ну и вот, обращается ко мне одна мамаша, дескать, помогите поступить сыну. Я звоню в Москву, кому надо объясняю ситуацию, он говорит: такса такая-то. Я потом называю сумму мамаше, беру деньги, часть оставляю себе, а все остальное пересылаю в Москву. Сына ее принимают, а меня вдруг обвиняют в вымогательстве. Но послушайте, зачем мне было вымогать? У меня каждый год – очередь желающих поступить. Они сами предлагают деньги. Словом, я признал только факт получения взятки в размере одной тысячи семисот долларов США. Но я же не вымогал. Я так и сказал: у меня в очереди стоят, чтобы дать взятку! А с той женщиной у нас был уговор на две тысячи долларов. Она еще должна была донести мне триста долларов. Но вместо этого написала заявление в ФСБ. Кстати, тоже вопрос: почему именно в ФСБ, а не в милицию. Наверное, у нее там, в ФСБ, были знакомые. Надоумили, посоветовали. И главное, что ее сын теперь учится – с моей помощью, а сам я теперь – в тюрьме. Где справедливость? Пожалела она, что ли, еще триста долларов.

– Спасибо, – говорит Штефан, намекая на то, что больше спрашивать не о чем.

Бывший педагог, шурша робой, выходит в коридор.

– Я думаю, хватит с ними беседовать, – резюмирует представитель газеты «Вельтвохе». – Слишком много информации. Для статьи достаточно.

– Ну достаточно так достаточно, – соглашаюсь я. – Сейчас пойдем.

В тот же момент в дверь кто-то стучит, потом в проеме показывается пожилой человек в спортивном костюме. Очередной осужденный похож на отдыхающего из пансионата для престарелых. Беспричинно улыбаясь, старик спрашивает, здесь ли находится корреспондент. Штефан растерянно кивает головой.

– А мне сказали, что я должен к вам зайти, – поясняет старик. – Что вы хотели бы от меня услышать?

Журналист тяжело вздыхает. Слушать истории, похожие одна на другую, – тяжелое занятие.

– Вы за что попали в колонию?

– За убийство.

– А кого убили?

– Человека.

Старик все так же беспричинно улыбается – какой-то блаженной улыбкой.

– Убил приятеля моей дочери. Он ходил к ней – какой-то такой неприятный, грязный тип. Однажды он побил меня. А со мной еще жили внуки – это дети моей старшей дочери. Им он тоже не нравился. Один раз он пришел опять, и меня внуки спрашивают: «Деда, что делать?» Ну что делать, я взял ружье, пошел в коридор и сказал ему: «Уходи». А он не уходит. Идет на меня, ухмыляется. Стреляю в пол, потом – в потолок. Одна пуля рикошетом попала ему прямо в лоб. Все – убил. Вот так я в свои семьдесят лет попал в колонию. А до этого верой и правдой много лет служил в правоохранительных органах. Дослужился до должности заместителя начальника УВД. В звании полковника ушел на пенсию.

Сплетя пальцы узловатых рук, не переставая улыбаться, он спросил журналиста:

– Что вас еще интересует?

– О, конечно. Чем вы занимаетесь в колонии?

– Отдыхаю. На три года.

Колонию журналист покидал под впечатлением от услышанных историй.

Спустя неделю – новый повод посетить колонию № 3. В ГУИН обратилась телекомпания «АС Байкал ТВ». Корреспондент программы «Утренний коктейль» Галина Идрисова хочет сделать репортаж о творчестве осужденного, чья картина заняла первое место на втором этапе смотра-конкурса «Искусство за колючей проволокой имеет право на жизнь». Осужденный отбывает наказание в колонии № 3.

В левом верхнем углу фирменного бланка телестудии – резолюция руководства ГУИН: «т. Наумов. Организуйте в соответствии с законодательством».

Сажусь за телефон. Звоню сначала в колонию, затем – на телестудию. День и время выезда согласованы.

В колонии нас встречает Александр Иванович Ильин. Галя приехала с оператором Виктором Белевичем. Вчетвером идем в «студию» – помещение, где работает художник. Самодельный подрамник, недописанные полотна, эскизы. Маяк на берегу. Волны, заливающие сушу. Зимний пейзаж: снежная пустыня, и красное солнце, проглядывающее сквозь тучи. Черновой набросок лесного пейзажа: водопад, зелень, вдалеке – горы.

Галя почти полчаса пытается разговорить художника. Последний отвечает нехотя. Возможно, ему просто не о чем говорить.

Ильин замечает это. Назвав художника по фамилии, он роняет:

– Ну, ты не говори односложно, ты пофилософствуй.

Я отзываю Александра Ивановича в сторону и спрашиваю про художника – кто он такой.

– Алкаш. Сидит за убийство. А вообще бывший милиционер.

– И что рисует?

– Да все подряд. Ведь психология у зэков какая: его спросишь – «Можешь нарисовать картину?», он всегда ответит: «Да в любое время». Все готовы рисовать, но не все умеют, – он кивнул на художника. – У этого еще что-то получается. Но тоже нужен глаз да глаз за этими… художниками. У нас, правда, таких случаев не было, но мне рассказывали, как бывает в других колониях. В одной колонии начальник попросил осужденного нарисовать какую-нибудь картину, которую он мог бы повесить у себя в кабинете. Понятное дело, нужно было что-нибудь на классическую тему. И вот зэк нарисовал копию картины о запорожцах, которые пишут письмо турецкому султану. Начальник потом повесил ее на видное место. Неделю она висела в его кабинете, пока кто-то из посетителей не углядел: лицо одного из запорожцев было точь-в-точь лицо начальника колонии. Ха-ха, остроумно… Как представлю эту картину, так улыбнусь: начальник колонии пишет письмо турецкому султану.

Галя по-прежнему пытается разговорить художника, а Виктор Белевич – снять удачный кадр. Для сюжета нужно, чтобы художник разговорился, сидя за красками, с кистью в руке, перед эскизом будущей картины.

– Да не могу я так сидеть, – говорит тот. – Если рисовать, то нужно по-настоящему. А что просто так держать кисть.