Текст книги "БП. Между прошлым и будущим. Книга первая"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bp-mezhdu-proshlym-i-buduschim-kniga-pervaya-74952.jpg)
Автор книги: Александр Половец
Жанр: Публицистика: прочее, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Оправившись от неожиданности, ты подошел к ним ближе:
– Какой сюрприз! До чего же приятно услышать родную речь на чужбине!
Негр широко улыбнулся и собирался что-то ответить, мальчонка тоже подошел поближе, с любопытством уставившись на тебя. Пакетик с мороженым, который он держал в руках, потек – белые густые капли растеклись крохотными лужицами по его ботинкам.
– Пошли, нечего здесь делать!
Ты обернулся. Низкий голос, которым была произнесена эта фраза, принадлежал женщине, она была, пожалуй, несколько старше негра, с которым ты пытался заговорить. Встретив подобную ей в московской толпе, ты ничем бы её не выделил: сухопарая, с плоским лицом, с прямыми волосами, схваченными на затылке в жидкий пучок. Там она, скорее, выглядела бы приехавшей из какого-нибудь подмосковного городка в поисках убогого столичного “дефицита” – собственно, такие и составляли, в основном, дневную московскую толпу. Тебе даже показалось, что и нынешняя ее одежда не выдаст в ней “иностранку” – окажись она на советской улице. Женщина подошла вплотную, встала между вами, отгородив собою отца и его сынишку. Те, безмолвно подчинившись ей, направились к выходу.
Право, тебе затруднительно – и особенно сейчас, спустя столько лет, разгадать это явление, да и надо ли? Скорее всего, тебе довелось встретить семью, образовавшуюся из студента, направленного прогрессивным правительством какой-нибудь Гвинеи в кузницу своих руководящих кадров – спецфакультет саратовского (а может, московского) вуза, и подцепленной на танцплощадке расторопной потаскушки из фабричной общаги. А может быть, брак этот спланирован и благословлен в неких “морганатических” инстанциях – тех, в чьем ведении находились подобного сорта ангажементы – естественно, это было первым, что пришло тебе на ум…
В любом случае, осторожность очевидной обладательницы “красного” паспорта в пояснениях не нуждалась: известно же было, что в каждом магазине и на каждом уличном перекрестке капиталистического города советского человека поджидает провокатор, направленный ЦРУ или эмигрантскими организациями (это, конечно, одно и то же). Изловить душу человека, разложить ее и обратить ее порывы во вред советской державе – это его задание, вот что всегда следует помнить.
“Советские граждане, временно пребывающие за рубежом, – будьте же бдительны!” – этой закавыченной фразой полтора десятилетия назад завершил ты, помнится, заметки…
Твой обратный перелет занял примерно сутки, вместо предполагаемых 10–12 часов. Словом, времени для размышлений выдалось у тебя достаточно. О чем ты думал? Ты думал о том, что почти две недели провел в поездке. Лондон и Париж, Марсель и Ницца, Канны и Сан-Ремо… Все это – места, которые 365 дней в году остаются объектами массового паломничества туристов. Они съезжаются сюда отовсюду. И не было такого места, где бы ты их не встретил.
Ты к ним присматривался с того дня, когда досыта наелся великолепным французским мороженым, оставил положенное число долларов в казино Монте-Карло и научился равнодушно проходить, осторожно ступая по раскаленному пляжному песку, между особами прекрасного пола всех возрастов и религий, обнаживших бюсты навстречу ласковым солнечным лучам.
Разумеется, среди отдыхающих чаще всего попадались французы – парижане, в частности, для которых Средиземно-морское побережье – то же самое, что для москвича – Клязьма или Болшево. Были бежавшие от своих бюргерских будней западные немцы. Было много англичан. Как-то тебе даже встретились поляки и венгры – им, кажется, было можно… Даже вот советских встретил, дважды.
Были, разумеется, и твои нынешние земляки – из Аризоны и Техаса, из Монтаны и Коннектикута. “Земляки” – это ты об американцах, родившихся в этой стране: страховые агенты и секретарши, водители “траков” и пенсионеры, бизнесмены и фермеры… А так хотелось бы тебе здесь называть земляками и тех, кто стал американцем, уехав из СССР. Наших. Ну, не обязательно – американцем. Канадцем, например. Или израильтянином… “Наших” среди туристов тогда не было. Никого.
И сейчас, спустя годы, ты смог удержать себя от того, чтобы не повторить абзац завершавший первую публикацию этих заметок:
– Дорогие, хорошие, трудяги! Да бросьте вы, ну хотя бы на пару недель, ваши бизнесы и конторы, оставьте ваши таксомоторы, прилавки и бормашины! Заприте двери ваших квартир и усадеб, садитесь в самолет – и неситесь! В Канны и на Аляску, в Мельбурн и Гонконг, в Сантьяго и на Берег Слоновой Кости!.. Жизнь наша не так длинна, а мир необъятен… Он удивителен! Пользуйтесь же возможностью увидеть его! Перемещайтесь по его меридианам и параллелям, широко открыв глаза и вбирая в себя великолепие нашей планеты – великолепие, помогающее с еще большей полнотой ощутить то, о чем всегда следовало бы помнить: сегодня ХОРОШО ТАМ, ГДЕ НАС ЕСТЬ!
Глава 8Из Европы с любовью
“Я… никогда не буду жить в Париже… в молодые годы…”
М.Жванецкий.
С фотокамерой ты не расстаешься – почти с детских лет. И теперь, рассматривая только что проявленные снимки, ты вспоминаешь, как, прилетев в Амстердам, по совету гостившего у тебя недавно Севелы, заночевал в клинике его доброго друга, доктора, теперь ставшего иглоукалывателем, Наума Однопозова. И как он, будучи твоим любезным гидом, показывал тебе город, вовсе не такой строгий и чопорный, каким Амстердам может предстать на старинных литографиях или на фотоиллюстрациях в нынешних журналах.
Конечно же, Наум провел тебя через знаменитый квартал, даже через кварталы, “красных фонарей” – их много, протянувшихся вдоль веселой набережной “Принца Альберта”. И ведь правда – впечатляют! Сотни окон первых этажей, где в купальных, что ли, костюмах красуются, предлагая себя, дамы разного (есть и даже весьма преклонного) возраста. Но, в основном, все же – студенческого: Наум утверждал, что среди них действительно есть студентки местных университетов… и никто, в общем-то, в Голландии не находит предосудительным такого рода приработок к студенческой стипендии.
Ну и ладно.
На следующий день – Париж, здесь поздним вечером тебя встречает на вокзальной платформе продрогший и злой Лимонов. Еще бы: поезд задержался часа на полтора, пришел позже, чем вы полагали – просто не удосужились заглянуть в расписание. Обычные российские дела… И сегодня Эдику приходится мерзнуть. Хотя, ты-то при чем? Он парижанин, не ты. Зато в следующую неделю он на тебе отыгрывается вполне: тебе не доводилось столько ходить пешком со студенческих лет – да и тогда-то в походах разве что.
Лимонов принципиально не признает городского транспорта, хотя в Париже он совсем не плох – метро одно из лучших в Европе, в чем ты всё же скоро убеждаешься… автобусы, конечно. А вы ходите пешком – по Елисейским полям, по Монмартру, по Монпарнасу, и еще по десяткам улиц и площадей, названия которых задержались в памяти из прочитанных книг в далеком детстве…
На третий день ты смелеешь настолько, что, оставив Лимонова поутру за пишущей машинкой (он работает очень много и регулярно), вооруженный знанием трех или пяти французских фраз, начинающихся словами “Где… как… сколько”, ты идёшь сам – в Лувр, Нотр-Дам, на Радио “Либерте” к Гладилину, где вы с ним записываете 20-минутную передачу – понемногу обо всём. Даже почему-то о рабочем движении в Штатах: Господи, да что ты-то о нём знаешь?
Оказалось, всё же знаешь.
Забегая вперед, вспоминается забавный случай. Когда ваш с Гладилиным разговор записывает на пленку оператор, ты помнишь, что в России “Свободу” глушат надежнее, чем все остальные “голоса” – кто там вас услышит? Оказалось, услышали. Неделей позже, в Падуе, ты остановился у приятеля. В вечер твоего прибытия, едва хозяин накрыл стол – звонит ему из Москвы Жаворонков. Гена, журналист и литератор, начинает разговор со слов: “Ты знаешь, кого я сейчас слушал по радио?” – “Ну, кого?” – “Половца!” Андрюша (так зовут твоего друга и в прошлом коллегу, теперь он – профессор русской литературы в местном университете) спокойно его спрашивает: “А ты знаешь, где теперь Половец?” – “Где?” – “Да он сидит у меня на кухне и допивает свой стакан хорошего сицилийского кьянти”…
Это после десятка лет, в течение которых все вы не виделись…
Италия – будет после, а пока ты навещаешь живущего под Парижем Василия Бетаки, его супруга Иверни Виолета предлагает яства – слов нет! Они оба сотрудничают с “Континентом”, с другими русскими изданиями. Еще успеваешь встретиться с Кирой Сапгир. Еще с кем-то, еще с кем-то…
Париж, Париж… Самое время вспомнить и о том, как в этот приезд ты разыскал в Медоне, что километрах в двадцати от Парижа, – вблизи от знаменитого Севра, где веками производят лучший в мире фарфор – твоего армейского друга, Артамонова Сережу, его ты не видел лет 20. Или дольше. Это последний вечер в Париже, и ты звонишь Синявским: к ним случилось приглашение на тот же самый вечер – трубку снимает Мария Васильевна – извиняешься. А пойти к ним так хотелось…
Может быть, стоит вспомнить (с большой неохотой, чего уж тут…) и такое: малочисленная пока парижская колония “новых” русских эмигрантов живет здесь как-то странно, неуверенно. И, кажется, не очень дружно. Приходишь в гости в одну семью, рассказываешь, что завтра приглашен в другую, и слышишь: “Только не говорите, что обедали у нас, могут в доме отказать…”
Зато, вопреки установившемуся мнению, сами парижане вовсе не выглядят ксенофобами, неприветливыми к иностранцам, – неправда! – обнаруживаешь ты. Совсем напротив. Даже не зная ни слова по-английски, они пытаются при необходимости помочь – в магазине ли, на улице или в ресторане – иностранцу, не говорящему по-французски.
А потом ты сел на самолет и прилетел в Падую – к Андрею, сослуживцу в прошлом и доброму приятелю поныне. Полет занял один час и стоил 200 долларов. Если бы ты ехал поездом, на дорогу ушло бы часов десять (ночь), и стоила бы она раза в четыре дешевле. И куда, спрашивается, торопился?.. Читатель же, готовящийся к путешествию по Старому Свету, может сделать для себя в этом месте заметку.
Последующая неделя распределилась примерно так: семь дней с утра и до позднего вечера – выговаривались. Дома, в машине, гуляя по городу, в поезде по пути в Венецию, что всего в получасе езды от Падуи, на вилле Петрарки, где он провел свои последние тридцать лет и где установлен великолепный памятник над его захоронением. Вот только тело его похитили из могилы много лет назад. Да так и не нашли. Сохраняется эта деревушка в неприкосновенности последние четыре сотни лет, и ни одного нового строения за все эти годы там не воздвигнуто.
А старые, похоже, никогда не реставрируются, но выглядят вполне прилично для своих лет. Зато в Венеции немало зданий, одетых в строительные леса – обновляются фасады замков, соборов и просто жилых домов. Смею надеяться – и я теперь причастен к попыткам сохранить этот изумительный город для будущих поколений: средства на реставрацию муниципалитет черпает главным образом из казны принадлежащего ему всемирно известного казино, в котором вполне возможно за вечер оставить (или составить?) целое состояние. И ты там был… не очень долго.
Рыбные рестораны в Венеции считаются лучшими в Италии. В одном из них вы с Андреем отмечаете твое боевое крещение в местном казино.
Была рулетка.
– Смотри, как это делается! – Смотришь, ожидаешь: сейчас твой друг Андрей покажет и объяснит правила. Показывает и объясняет:
– Давай – сначала триста, начнем с малого.
– Лир?
– Каких лир – долларов! Твоих. Буду ставить я – а ты смотри. Учись.
Твои доллары из рук Андрея немедленно и одноразово перекочевывают на столик к крупье – и там остаются. Для тебя – навсегда. Андрей обещает за тебя отыграться – когда-нибудь, в другой раз. В другой жизни? Урок быстрый и впечатляющий.
Следовало ли учиться такой ценой? (Жаль, конечно, этих трех сотен – совсем они не лишние – и ты перекладываешь потощавший бумажник поглубже в карман – тот, что подальше). Зато сегодня ты знаешь – следовало! Потому что эти три сотни сэкономят тебе в будущем, наверное, не одну тысячу: с той поры ты “упертый” скептик, ты не веришь в шальные деньги и потому избегаешь игральный стол, обходишь стороной рулетку вместе с “черным Джеком”, что есть разновидность игры в ”21” – в “очко”, попросту. Разве что так, в автомате оставишь десятку-другую.
А вот на ужин – не следовало тебе есть неведомых моллюсков здесь в ресторане…
* * *
Поезд из Падуи в Женеву идет часов восемь. Меняется форма пограничников, таможенников. Меняется язык станционных вывесок. Но меняешься и ты… Наконец, – платформа вокзала, и на ней – Шаргородский. Узнает тебя Лёва не сразу. Да ты и сам ужасаешься, – случайно взглянув поутру в зеркало, обнаруживаешь опухшую, с мешками под ставшими совсем узкими глазами физиономию – аллергия! Не иначе – после ужина, завершившего ностальгический день в Венеции. Не надо было, наверное, заказывать это блюдо. А как такого не отведать – моллюски в Венеции!
Обещал ты вернуться к рассказу о Левушке, что сейчас с удовольствием и делаешь. Известен благополучный и ухоженный вид женевцев и женевок, их маленьких женевят, их домов, их автомобилей. Во Франции, в Италии старых машин – пруд пруди. А в Женеве – нет. И еще в Швейцарии нет антисемитизма. Наверное, потому, что нет (ну, почти нет) евреев.
А те, что есть – около 30 тысяч на всю Женеву – люди состоятельные, живущие замкнуто; кажется, по принципу “не высовываться”. Хотя шли в свое время разговоры о том, что, мол, в центре города снесли старое историческое здание, смахнули со строительной площадки пыль веков и построили современный универсальный магазин, владеет которым еврейская семья…
И есть еще в Женеве полторы тысячи русских. Вспомним, что это пока восьмидесятые, – так? Точнее, пока столько здесь “советских”, не эмигрантов. Голоса их жен, вполне внятно окликающих друг друга в самом недорогом универмаге Женевы по-русски, здесь слышны всегда. Как-то Шаргород-ский спросил у начальника женевской полиции: “Сколько здесь советских?” – и услышал в ответ – “1,5 тысячи”. Лёва не удовлетворился, он захотел уточнить:
– А сколько среди них шпионов?
– Я же вам сказал – полторы тысячи! – ответил полицейский.
И, наверное, поэтому Лёва, пробегая утром спортивной рысцой вокруг своего квартала (такой у него моцион) и встречая спешащих на работу в ООН по своим шпионским делам бывших соотечественников, бодро окликал их: – “Ну что, сволочи, хорошо здесь?” Теперь они, завидя вдали плотную фигуру бегущего им навстречу Левы, немедленно переходили на другую сторону улицы, туда Лева за ними уже не бежит. Потому что ему надо спешить домой – скоро придут его студенты, изучающие русский язык. И ему совсем неохота специально тратить время на демонстрацию своего отношения к советским дипломатам.
А в это же время Алик, его брат, составлявший другую половину замечательного тандема юмористов, заводит свой “Фольксваген”, чтобы отправиться в университет учить русскому языку и русской же литературе своих студентов. Кстати, не следует думать, что все они, их студенты – швейцарцы. Значительная, если не большая их часть – приехавшие из других стран, они платят за учебу очень большие деньги. И очень напряженно занимаются – чтобы получить диплом швейцарского вуза, столь престижный во всем мире.
Говорят, теперь там и россиян предостаточно. Но это – потом…
Пока же – восьмидесятые… “Новых” эмигрантов, как и “новых русских”, в Женеве пока нет – кроме двух семейств твоих друзей, общим числом 9 человек, включая их родителей. Тебе Шаргородские показывают ресторан-поплавок – одна предприимчивая семья несколько лет назад пыталась приспособить его под русскую кухню. Не захотели женевцы голубцов и борщей. Прогорел ресторан…
Отсюда же, с набережной Женевского озера, видны холмы противоположного берега – там виллы, кажущиеся на расстоянии миниатюрными. Лева объясняет тебе, что эти холмы – самое дорогое в мире место, и называет имена кинозвезд, богатейших промышленников мира – это им принадлежат дачные резиденции. Сами хозяева приезжают ненадолго – отвлечься от будней на недельку-другую. Или устроить прием, репортажи о котором появятся на следующее утро в колонках светской хроники.
Вспомни ещё – эту пару часов на швейцарско-французской границе. Небольшое строение на краю деревушки – пограничная застава? Крохотная площадка, со всегда поднятым над ней деревянным шлагбаумом, пересекается аллеей. По аллее – из Франции в Швейцарию и из Швейцарии во Францию – спокойно, не замечая двух позевывающих в своем домике пограничников, прогуливаются степенные мамаши и бабушки с ребятишками, проезжают велосипедисты, спешащие по своим делам. День сегодня пасмурный, с неба моросит холодный дождь. “На границе тучи ходят хмуро…” – совсем не про эту границу. Что характерно.
Не забывается тебе и такое: чепуха, конечно, но и всё же – перелет в багаже небольшой кофеварки-эспрессо из Амстердама в Лос-Анджелес обходится, кажется, в сотню долларов. Можно, наверное, было взять ее в салон… Досадно – ведь везешь ты её в подарок. А сколько “лишнее” место стоит сегодня? Этого ты не знаешь – не рискуешь без особой нужды. А вообще-то из подобной чепухи в большой степени состоит наша жизнь. Разве не так?
Эти заметки не были бы полны, если бы здесь не вспомнить еще и такое…
…Вы пытались когда-нибудь фотографировать из окна поезда? Даже если за плечами у вас немалый опыт, в руках приличная камера и поезд при этом едва ползет, позволяя почти не торопясь выбрать кадр и нажать спуск затвора… то и тогда вы знаете, что задача эта не то чтобы не простая, но почти невыполнимая. Но если, зная все, вы все же решились взять в руки камеру, значит, за окном поезда происходит, проплывает (в худшем для вас случае – проносится) сюжет, упустить который вы не можете себе позволить. И хорошо еще, если оконное стекло не успело покрыться снаружи (а бывает – и изнутри) дорожной пылью и копотью – и тогда одна только его толщина являет собой почти непреодолимое препятствие к мало-мальски приемлемому качеству снимков, на которое вы хотели бы рассчитывать.
К тому же, вы никогда не знаете, что кроется за следующим поворотом, в который вот уже вписываются первые вагоны вашего поезда: может, сейчас в окнах откроется совершенно новая панорама – и новый сюжет. А может – въедете вы в туннель длиною во многие километры, в вагоне станет темно и зажгутся тусклые дежурные лампочки, постукивание колес по стыкам рельсов станет слышнее, а за окнами потянутся овальные стены с мелькающими в них редкими огоньками щитов, напичканных какой-то дорожной техникой.
Все эти обстоятельства я знал, учитывал их – и все же… И все же почти четыре часа, что наш поезд неторопливо и почти неслышно для нас, пассажиров, полз по колее, протянувшейся вдоль узких террас, вырубленных на горных склонах, я не мог себя заставить спрятать дорожный “Пентакс” в чехол и обернуться к сидящим рядом спутникам, моим добрым старым друзьям. В этот день Шаргородские Лева и Лина, прервав свои городские будни, сели вместе со мной на поезд – и теперь, в начале декабря, мы въезжали в самое, наверное, красивое в это время года место на земле – Швейцарские Альпы.
Красота за окнами была почти неправдоподобной. А впрочем, полистайте буклеты туристических агентств, откройте дорожные заметки, коими пестрят журналы и газеты (теперь и на русском языке подобного печатается предостаточно) – соревноваться с рекламными брошюрами мне не по плечу. Замечу только, что не обязательно туристы, но и легко узнаваемые по достоинству и уверенности, с какой они ведут себя, хозяева этой страны (а их тоже оказалось немало в нашем вагоне), – пока не стемнело, не отрывали глаз от окон.
Однако женевские дни подошли к концу, и следующим вечером я уже устраивался в купе вагона, где мне предстояло провести несколько часов до Берлина. Об этом купе отдельный разговор: прельстившись возможностью отоспаться перед остановкой, обещавшей быть весьма напряженной – там меня ждали коллеги из газеты “Европа-Центр”, – я доплатил к стандартному билету в спальный вагон какое-то количество франков, чтобы оказаться, как вскоре выяснилось… в стенном шкафу.
Купе было одноместным, как я и хотел, – но кроме откидной полки в нем оставалось место только для умывальника, откидного же столика и одного чемодана. Причем, было оно фактически на втором этаже – потому что как раз под ним находились двери в точно такое же купе. Вам никогда не доводилось спать в шкафу, который бы при этом раскачивался, дергался и слегка подпрыгивал на стыках рельсов? Вот они, хваленые европейские дороги… Будь я чуть опытнее – потребовал бы место в нижнем купе, где тряска, наверное, не так заметна.
Но было в этой ночи без сна и свое преимущество: я лежал с открытыми глазами, припоминая подробности наших разговоров с Левой – и под утро при первом свете, просочившемся сквозь неплотную занавеску в окне, достав блокнот, я записал что-то из рассказанного Шаргородским. Важно ли какие именно части опубликованного потом текста были взяты из блокнота, а какие – приведены по памяти? Не думаю. Во всяком случае, за достоверность всего, что содержится на этих страницах, я могу поручиться – тем более, что, признаюсь, многому из рассказанного Левой я был в свое время свидетелем…
Вот один из нынешних наших диалогов, привожу его по страничке из блокнота:
– Вспомни вопрос, который я задал 15 лет назад тебе и Алику, – тогда вы, отшутившись, ушли от ответа. Как вы пишете? – спросил я вас. – Попеременно, один диктует – другой печатает, так?
– А знаешь, почему мы не ответили? Потому что трудно было ответить: каждый раз мы писали по-разному. Иногда мы приносили заготовки: Алик – свои, я – свои. Мы спорили, обзывали друг друга последними словами. Потом заготовки уничтожались, и, очевидно, все-таки отталкиваясь от них, мы делали что-то третье, часто совсем не похожее на принесенное нами. А иногда мы сидели и придумывали тут же тему. Причем, мы работали, как писал Бабель, – не с фразами, а с каждым словом.
Записывал текст, в основном, Алик. Сначала мы беседовали, потом записывали, думая над каждой фразой по 15–20 минут. Самое трудное было придумать первую. Иногда все текло очень быстро, и Алик едва успевал записывать: мы говорили, и Алик писал одновременно. Ты же знаешь: самое лучшее обычно легко идет. Мы не “как Ильф и Петров”работали: один из нас не бегал за пивом, в то время как другой писал. Нет, мы писали вместе и мы придумывали вместе тему.
Мы писали, как один человек. Иные считают, что люди избраны для страданий, но многие думают, что мы избраны для смеха. Я отношу себя к числу последних. Хочешь присоединиться?
Звучало это очень соблазнительно – присоединиться к избранным, тем, для кого смех есть образ жизни. И профессия тоже – как для моих друзей Алика и Левы. Теперь только Левы…
…Я вспоминал, рассматривая вот уже который месяц остававшиеся не разложенными по альбомам пачки фотографий. Большая часть их была сделана именно там, в Швейцарии, хотя до того я успел провести какое-то количество дней в Риме и в Падуе, а после, застряв из-за нелетной погоды на пересадке, – в Париже. Здесь тоже было что снимать: Гладилин Толя, оставив свои писательские занятия, посвятил этот день нашей поездке по самым сокровенным местам города, хорошо знакомым ему – но не мне, нечастому здесь гостю: таким образом, все парижские часы моя камера опять же оставалась незачехленной.
– Ну, как там, в Европе? – спрашивают меня знакомые. – Стоит туда поехать на недельку-другую?
Лукавцы. Многие из вас съездили в Европу уже не раз.
– Стоит! – уверенно отвечаю я. – Конечно, стоит! Именно так – на недельку-другую… А потом вернуться. Домой. В Америку. Потому что, все равно, мне лично уже совершенно точно известно: “…я никогда не буду жить в Париже в молодые годы”. О чем сегодня могу только жалеть…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?