Текст книги "Красное колесо. Узел 4. Апрель Семнадцатого. Книга 2"
![](/books_files/covers/thumbs_240/krasnoe-koleso-uzel-4-aprel-semnadcatogo-kniga-2-64568.jpg)
Автор книги: Александр Солженицын
Жанр: Русская классика, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 14 (всего у книги 63 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]
Взялся написать Войтинский.
Но, конечно, не называя никого конкретно!
Тот же Войтинский и в сегодняшние «Известия», по поручению головки ИК, написал ядрёную передовицу против создания Красной гвардии.
И именно в сегодняшний вечер, вот сейчас, в городской думе происходило большевицкое собрание по дальнейшему устройству Красной гвардии.
Это удивительно: апрельские дни ничему не научили большевиков: они и дальше укрепляли свою отдельную вооружённую силу!
И – как же, чем их остановить?
Если ещё сопоставить, что три дня назад большевики отказались участвовать в выборах бюро ИК.
Они – уже рвут с нами? Они вот-вот вообще уйдут из Исполкома? Они только из милости с нами тут заседают?
Ужасное это было чувство, 21 апреля, не повториться бы ему: ИК вовсе не хотел власти, а на знамёнах: «Вся власть Советам!»
123
Приехал Ленин, и Шляпников стал лишним. – Попал под трамвай. – В больнице. – На всероссийской конференции большевиков, новыми глазами. – На собрании уполномоченных красной гвардии.
И сколько же было Шляпникову хлопот ускорить возврат Ленина в Россию, такой позарез необходимый. Курьер его, Марья Ивановна, первый раз вернулась из Скандинавии 20 марта с известием от Ганецкого, что Ленину придётся ехать через Германию, выхода нет. Тотчас же, от сердца, Шляпников отбил условную телеграмму Ганецкому: да, именно, немедленно! Но тут забезпокоились сестры Ленина, забезпокоились и партийные товарищи: не кончится ли это для Ленина плохо? И вынудили Шляпникова отбить вторую телеграмму: «Не форсируйте приезда, избегайте риска». И послали Марью Ивановну в Стокгольм второй раз, теперь уже конспирируя от меньшевиков, без бумаги от Исполкома, только за подписью члена ИК Шляпникова; и её в Торнео раздевали, обыскивали, отнимали «Правду» и письмо, но довезла до Ганецкого немного денег на ленинский переезд и устно: пусть Ленин через Германию едет, только если уверен, что его не задержат ни там, ни тут. А изобретательный Ганецкий ответил Шляпникову пакетом через посольскую почту, через милюковское министерство! и никто не вскрыл. А потом, телеграммой 2 апреля: что нужно заказать вагон от Торнео, – и так стало ясно большевицкой верхушке, что Ленин Германию благополучно проехал. Вагон – тотчас заказали. А утром 3-го из Торнео пришла телеграмма от самих Ленина и Зиновьева – да не о том, конечно, что проехали границу сами, это бы глупо открывало их неуверенность, а: на границе задержали Платтена, требуйте пропуска! И – кинулся Шляпников, и кинулись все – устраивать Ленину вечернюю встречу в Белоострове и в Петрограде.
Как же радовался Шляпников приезду Ленина: ну, теперь с моих плеч всё сойдёт! В станционном буфете Белоострова заказал ужин на всех приехавших (буфетчик, узнав, что важные революционеры, и денег не взял) – и потчевал их, обходя столы, как радушный хозяин.
А на том – кажется, и кончилось его хозяинство. И полуторалетнее возглавление партии. В вагоне до Петрограда Ленин с ним нисколько не побеседовал, всё с Каменевым. К счастью, не гонял ни его, ни «левых большевиков» ни за какие ошибки, да эту же программу и выдвинул, когда приехал, и даже ещё левей, а их за верность – не похвалил. Толковал ему Шляпников: надо, надо пойти на Исполком объясниться (Ленин не хотел), предупредить вражескую атаку о переезде, – Ленин выслушал рассеянно, как и не выслушал (но пошёл). И от ИК добыл Шляпников Ленину автомобиль. И именем же ИК требовал от швейцара и дворника дома на Широкой, где жила ленинская сестра, – строгой охраны квартиры и наблюдать за всем подозрительным. И – ещё бы хотел придумать, чем помочь, а больше ничем не мог.
Да тут же сразу, на третий день после ленинского приезда, попал в аварию: выезжали с Войтинским на Таврическую улицу из дворцового подъезда быстро – и под трамвай! Шофёр отделался легко, и Войтинский нетяжело, – а Шляпников как увидел трамвай над собой – так сутки потом не приходил в сознание. Тело – уцелело, а тяжёлая контузия продержала его в больнице больше двух недель.
И очнулся он на больничной постели – как будто давним ребёнком. Как будто этим ударом трамвая его вышибло из нынешней жизни – назад, назад, назад – черезо все его революционные 15 лет – к тому муромскому юнцу, ещё ничего в жизни не познавшему. И вставали картины тех лет, и мать – как сегодняшние. Лежал на койке словно меньше и слабей самого себя. И будто – заново надо было жить начинать, а пойди попробуй.
И только с навещаньями товарищей-выборжан, то Павлова с женой, то Чугурина, – возвращалось колоченье сегодняшнего революционного Петрограда: дела-то шли, шли, да как! (Не всё и к лучшему.)
А Сашенька навестила, с гостинцем, всего один раз: очень много боевой работы.
Как стала недоступна – так ещё красивей.
Солнышко ты моё красное, неужели ж ты для меня потеряна?
Со средины марта, полмесяца, была она «в распоряжении БЦК» – а пойди ей что-нибудь поручи. Сама знает, что делать.
Отчего, как это сломилось? – Шляпников не понимал. Вины за собой не знал.
«Твоя чухна»…
Так и вытягивало, вытягивало сердце с места, тяжами.
А ещё в этом отодвиге на столько лет назад – теперь увидел Шляпников, чего год от году не замечал: а отклонился он от рабочего дела! Сразу на весь колодец увидел: перекошено. Всё партийные дела, и всё как будто только для пролетариата, – а за этой мельтешнёй лозунгов, листовок, заседаний – где-то он с тем пролетариатом – расстался?
Как будто партия только и делала всё для рабочих? А – нет. Э-э, нет. У партии – своя, особная жизнь, вот что.
И теперь, лёжа и лёжа на койке, дал себе зарок: больше не перекашивать никогда. К рабочему люду чтоб сам держался – истинно вплоть.
А тут – дни апрельской заворошки, а Шляпникова врачи всё не отпускали. Так и пролежал без дела, а как нужен был! – выводили его рабочую гвардию на улицу.
В субботу, уже всё кончилось, Шляпникова выписали из больницы. В воскресенье, ещё слабый, пошёл в певческую школу на городское собрание союза металлистов, где он в ЦК. С понедельника началась всероссийская конференция большевиков. И просидел Шляпников несколько её заседаний – не в президиуме, уже как будто и не член ЦК, ещё и болезнью отброшенный, теперь, видно, и не выберут, его совсем не замечали, затолкали, он и сам молчал, не выступал. Какие-то новые в головку пробирались, – вот Свердлов, не ходит, а крадётся, нелюдимый, не улыбнётся никогда, глаза за толстыми стёклами ничего не выражают – а видно, злой.
Слушал, слушал Шляпников – и открывшееся в больнице зрение тут ещё подтвердилось: текущий момент, перерастание революции, Временное правительство, Интернационал, самоопределение наций, – за всю конференцию так никто и не выступил: а как же рабочие люди сегодня живут – и что им нужно завтра? И если партия наша – пролетариата, а нам сегодня до этого не дело – так будет ли завтра?.. Управим мы рабочее дело для наших живых рабочих – или только для Интернационала?
А в перерыве упрекал его Ленин, что прохлопали Красную гвардию. (А что – прохлопали? Да в завкомах как оружейные магазины – винтовки, берданки, револьверы. А в парке Дурново выборгская рабочая гвардия что ни день палит: «По врагам революции – огонь!» А 21-го кто ж и поработал? – кто оружие понёс на Невский? и своих в оцепленьи кто держал, чтоб не разбегались?) Теперь велел ему Ленин: поживей и покрепче устраивать Красную гвардию. И опять впрягался Шляпников: сговорился с районами (это готовили тайно от Исполкома Совета, для того действовала только «военная комиссия» при ПК), чтобы в пятницу 28-го собрать в городской думе со всего города уполномоченных Красной гвардии, ото всех боевых дружин, какие уже есть или будут, и принять боевой устав – устав такой утвердили в Выборгском районе, а теперь надо, чтобы и весь город.
Устав составили с хитрецой. Откровенно: цель рабочей гвардии – борьба с контрреволюционными попытками господствующих классов, отстаивание оружием всех завоеваний рабочего класса – и, для отмазки: а также охранение жизни и имущества всех граждан. Членство – только из социалистических партий и профсоюзов, по их рекомендации. Вооружение – за счёт военного министерства. Средства – за счёт предпринимателей и за счёт города.
В общем, сколотили прочно. На Выборгской стороне ни одного городского милиционера и не появлялось, Выборгская – уже отделилась и от города, и от правительства.
Но, конечно, шила в мешке не утаишь: кто-то продал меньшевикам в Исполком, там перепугались, и в самый день собрания 28-го утром в «Известиях» появилась статья против Красной гвардии: что она не нужна, вредна, угроза единству революционных сил, и вбивает клин между армией и пролетариатом – и даёт солдатам повод думать, что рабочие против.
Вот так тáк! За два месяца революции первый раз «Известия» так выступали – и прямо же травили на большевиков.
В этих условиях – отменить собрание рабочегвардейских уполномоченных? Как раз наоборот – принять бой! И – всегда бы Шляпников за это схватился. А сегодня почувствовал: нет, не тот. Сил не стало? опало что-то внутри? Не тот.
И передал председательство Нюме Когану, а сам сел в зале, в первом ряду. Сошлось уполномоченных человек полтораста.
А тут явился от Исполкома и Юдин – мешать.
Коган бойко начал: цели, членство, средства. И, предвидя аргументы меньшевиков:
– Пусть не увлекаются те, кто думают, что завоеваниям революции ничего не грозит! Сторонники самодержавного строя куют свои предательские мечи! Никакого конфликта с революционной армией у нас не будет, мы с ней нога в ногу. А в случае, если её выведут из Петрограда, – пролетариат останется беззащитным? А в городскую милицию тоже проникли контрреволюционные элементы. А в послевоенный период пролетариату придётся бороться против буржуазии за социалистический строй.
И конечно придётся.
– И рабочие массы охвачены стремлением иметь свои вооружённые силы!
И предложил – сейчас же голосовать устав.
Но Юдин потребовал слова. Идея красной гвардии – в высшей степени вредная. Опасность контрреволюции отсутствует, от кого же защищать рабочий класс? Революционная армия – на страже свобод и не допустит, чтобы кто-нибудь перенял у неё эту задачу. Нужны не ружья, а профсоюзы и просвещение.
Наши ребята уже привычные: такой подняли шум, не давали Юдину говорить. Он напрягался:
– Как истинный друг рабочего класса я откровенно вам скажу, что наш рабочий пребывает в невежестве. Винтовку только тогда можно держать крепко, когда крепко в голове.
А это – ты нас кровно обидел! И в голове у нас не так?? Значит, крестьяне-солдаты могут винтовку держать, дозволено, а рабочим – не дозволено?.. Ну, тут и поднялось! Совсем не дали ему говорить. Десять минут зал только кричал. Шляпников молчал: по сути, так и надо, знайте наших. Пробился Коган: поставим на голосование, разрешить ли представителю Исполкома продолжать речь?
Оборвали шум, проголосовали: 74 – за продолжать, 79 – лишить слова!
Юдин стал уходить, за ним – часть из зала. Тогда вернули – ладно, пусть кончает.
Он – кончил, всё то же, а ему кричали:
– Всё равно дружины на заводах уже есть!
– Оружия и патронов не вернём!
– Вы сами нам их раздавали!
Верно, сами. Забыли. Отреклись.
– А ну, попробуйте, разоружите нас!
И опять Юдин свою папку под мышку – и пошёл вон.
И за ним – с кой-каких заводов, Невского судостроительного, Механического, но – немного.
Ушёл, а тут догадались, стали кричать:
– Они там сейчас против нас резолюцию вынесут, завтра в «Известиях» напечатают!
– А чтоб не было ихней резолюции!
– Чтоб не вышел завтрашний номер «Известий»!
– А вынесем резолюцию мы: чтоб они отменили свою резолюцию!..
А ведь каждый кричал от своей сотни, если не от тысячи.
Нет, исполкомские соглашатели, вам уже нашей гвардии не распустить.
Обошлось, как будто всё правильно, Шляпникову и легче, что без него. Всё уже – в колее. И катится.
Без него.
И пусть, лишь бы дело шло.
Но всё же стали избирать делегацию для переговоров с Исполнительным Комитетом, так и быть.
124
Временное правительство в тоске и ожидании. – Безсилие против анархистов. – ИК отказался от коалиции! – Выход: переталкивать Милюкова на просвещение.
После апрельского кризиса – нет, так и не вернулись дела в нормальный ход. И правительство – задыхалось.
А всё – от жестокосердия Исполнительного Комитета: они не снимали своего неумолимого контроля – и вместе с тем безжалостно отклоняли зов войти в правительство самим.
И всё – как повисло в воздухе. И хотя, кажется, простиралась необъятная нива больших дел – сами заседания Временного правительства, всё поздненочные, на этой неделе, после публикации вопиюще грозного Обращения к стране – надо признаться, сузились до вопросов некрупного масштаба.
Позавчера, 26-го, отменили ссылку на поселение как вид наказания. Разрешили Керенскому учредить ещё одну должность товарища министра юстиции. Шингарёву – пригласить из Америки специалистов по большим холодильникам. Терещенке – выпустить в обращение кредитные билеты 1000-рублёвого достоинства (так – гораздо быстрей можно печатать, а тут и цены растут).
Вчера, тоже к полуночи, постановили образовать временную канцелярию Особой комиссии по ликвидации Главного Управления по делам печати. И упразднили ещё не отменённую предварительную драматическую цензуру, установили новый порядок регистрации театральных афиш. И отказать великорусскому оркестру Андреева в ежегодной субсидии.
Выздоровевший Гучков приезжал на эти ночные заседания, но почти демонстративно безучастен, – и после заседания не оставался на частные собеседования министров, в которых и билась жила жизни.
Не оставался на них и Милюков, всё более надменный и замкнутый.
Крайне огорчало князя Львова настроение и некоторых других министров. Например, Мануйлов как-то не проявлял импульса преодоления препятствий. Да если вспомнить, он и против Кассо не боролся за либеральность Московского университета – а сразу ушёл в отставку. Упрекали, что он и сейчас, при чистке министерства просвещения, проявляет безцельную осторожность.
А Коновалов стал жаловаться и сокрушаться от чрезмерных рабочих требований, якобы катастрофической разрухи в промышленности, подавал уже прямо панические ноты. Его спокойное сдобное лицо при этом кисло морщилось, он снимал золотое пенсне, понурял голову и ко всему остальному был как бы безвнятен. Узнать нельзя было того энергичного мануфактур-советника, который, вот, всего лишь прошлой осенью, собирал на своей московской квартире конспиративные совещания: как создать эксцессы, которые запугали бы царское правительство и вынудили бы его к уступкам.
Да и сам князь Львов, от 56-летнего ли своего возраста, от непривычки всё-таки к правительственной работе или от усталости в эти необыкновенные революционные недели, – стал всё больше полагаться на тройку своих неутомимых министров – Керенского, Некрасова и Терещенко. Молодость!
Так же и днём, когда в Мариинский дворец всё ещё дотягивались военные делегации, вот теперь даже от Кавказского фронта, – у самого князя оставались силы только благодарить их за нравственную поддержку, при грандиозно необъятных задачах правительства. А выручали молодые друзья. Смугловато-глянцевый подтянутый Некрасов выходил к делегациям полувоенной походкой и объяснял, как революция застала Россию в момент, когда она была уже на краю пропасти, – и теперь правительство медленно вытягивает её оттуда. И ещё более военным шагом выходил Керенский и объяснял, что ныне – русская армия свободнее американской и десятки поколений будут завидовать нам, участникам этих событий.
Глушели заседания правительства, но помимо них всё живей собирались в кабинет князя трое его молодых друзей, опора и надежда. Они были и наиболее осведомлены о настроениях в Исполнительном Комитете, у каждого имелись там свои личные связи.
Так и сегодня. Заседание правительства, назначенное ближе к полуночи, обещало мало событий. Надо было учреждать санитарно-статистический совет при Главном Военно-санитарном управлении. Утверждать временное устройство местного суда. Учредить новый тип четырёхклассных гимназий. И дать допуск лицам женского пола, получившим художественное образование не ниже среднего, преподавать в мужских гимназиях и прогимназиях.
Но задолго до того – собрались в кабинете Львова в узком составе четверых и с трепетом ждали решения Исполнительного Комитета о судьбе коалиции – значит, и всей судьбе правительства.
Ведь если только – если только! – социалистические вожди Исполкома да согласятся войти в правительство – так сама же система Советов затем начнёт отмирать как ненужная! Это же замечательно!
Вперебив притекали и всякие другие новости, больше дурные. В Коломенском районе самой столицы минувшей ночью вооружённые анархисты, человек 30, вломились в дом герцога Лейхтенбергского, некоторые и с ручными гранатами, да даже не вломились, а предъявили постановление исполнительного комитета анархистов-коммунистов о необходимости занять особняк под анархистский клуб и читать тут лекции. А сам герцог – в Финляндии, а милицейский комиссар не осмелился не допустить, – и вторженцы тут же повесили на передней двери плакат «Клуб анархистов», расклеили свои воззвания по внешним стенам, поставили свой внешний караул – и вот уже целый день неизвестно, что они делают внутри. А милиция поставила и свои внешние патрули.
И что теперь предпринять? Просить вмешательства судебных властей?
Керенский: ни в коем случае! Юридические органы могут вмешаться лишь тогда, когда и если органы министерства внутренних дел исчерпают свои возможности.
Но именно как министр внутренних дел князь Львов особенно хорошо понимал, что ничего тут сделать не может, и это ещё больше портило его тоскливое настроение. Случай был похож на Шлиссельбургскую республику недавних дней, где правительство тоже ничего не могло поделать.
Остаётся попросить голубчика Щепкина Дмитрия Митрофановича снестись с Исполнительным Комитетом Совета и просить их о содействии к восстановлению порядка.
Так – сидели и жадно ждали благоприятного решения Исполнительного Комитета о коалиции. Снова и снова обсуждали все возможные аспекты коалиционного правительства. Создавать ли новое министерство – труда? снабжения? искусств? почты-телеграфа? местного хозяйства? Или согласятся социалисты принять посты министров без портфелей?
Стали конкретно разбирать, как же потесниться, как переставиться, – так и тесниться как будто некуда, мест нет.
Керенский настаивал, что князь слишком доверчив к министрам-кадетам (Некрасова уже считали своим, а не кадетом, не выдаст), а они – интригуют за спиной. Надо нам быть начеку.
И в единый голос внушали князю молодые друзья, что задыхательный этот кризис не кончится и правительство не станет на твёрдые рельсы, пока Милюков не отдаст портфеля иностранных дел. И отчего б ему не потесниться на министерство народного просвещения (Мануйлова можно и вовсе исключить), – ведь он профессор, и самое дело для него? И всё обойдётся хорошо.
А кто станет министром иностранных дел – это давно ясно им: наиболее светский среди них, европеец, и с прекрасным английским языком – Михаил Иваныч Терещенко.
И тут – позвонил князю Львову Церетели. И – убил: Исполнительный Комитет проголосовал против вхождения в коалицию!
Всё разрушено…
Убил, но убитого пытался подбодрить: а отчего бы правительству не расшириться за счёт демократических элементов, не связанных с Советом?
Да кого ж это именно?
Ну вот: Пешехонов. Переверзев. Прокопович. Малянтович. Кишкин. Астров.
Львов повторял кандидатуры из трубки вслух, а его друзья тут возмущались: да что это даст? они не принесут нам никакого авторитета, что нам даст такое расширение?!
Но Львову запала своя кандидатура: Красин! Великолепный промышленный организатор, а в прошлом – большевик, так это может нам послужить как бы и защитой от них?
Керенский нервно ходил во всю большую комнату по красному ковру.
И вернулся сюда ближе с тем, что – тем более, тем более, и скорей, надо переставлять Милюкова. Только это откроет нам путь к соглашению с Советом.
А уж Керенский тогда обещает, что будет сам консультироваться с Исполнительным Комитетом и искать выход.
Спасибо ему. Умница, деятельный, проницательный, и с богатым чутьём. Давно фактически как бы стал заместителем министра-председателя.
125
С Алиной – примирение.
Он прямо-таки стал бояться её взрывов гнева, да почти ежедневных. Руки опускаются: если и так не помогло, то как же жить? Да больше всего – за неё боялся, её просто разорвёт.
Вчера вечером от ссоры так отшибло, что ночью представить было невозможно: утром бы снова разговаривать или к завтраку сойтись. Все ночные полупробуды пóмнилось, какая тяжесть оставлена с вечера и вернётся утром. С камнем этим и проснулся, хмурый. Решил неслышно один позавтракать и уйти.
Но Алина ещё раньше была готова, на ногах, и тихо хлопотала. На её лице, ещё и за эту ночь похудевшем, он увидел плакавшие, очень поясневшие и милые же серые глаза, столько лет привычные, и вот ничуть не упречные, – и с удивлением обнаружил, что не только смягчается, а совсем не сердится на неё, безследно отпало ожесточение и недобрые мысли.
Дрогнуло в его глазах – и она улыбнулась жалкенько. И протянула маленький мизинчик: мизинчиками помириться, как дети. Ребёнок, бедный ребёнок.
Губы с губами сошлись мягко – и сразу же так легко на сердце.
И весь день в штабе было легко ему, – так это давило все дни. А вечером домой, – она встретила его сияющими глазами, опять со слезами, но умиления:
– Мой дорогушенький! Мне безумно стыдно, я умоляю тебя: прости! Это ужасное чудовище, которое меня держало и пожирало, – теперь всё сползло, и какое освобождение! Это – не я была, поверь!
И так непохожа была эта облегчённая светлость на ту тёмную гневную налитость, что вздрогнул Георгий: и правда, нет ли тут вселения злого духа? А вот какая же радость освободиться! Это – две разные женщины были.
– Прости, миленький, я очень-очень постараюсь не огорчать тебя больше!
А не простить – как бы Георгий мог? Ему ли не прощать?
В минуты, когда она выказывала слабость, потерянность, – его так прожигала боль, как будто сам он и был Алина, ощущал её безутешность – в себе, и её слезы передавались жжением в его глаза. И в груди появилось место, он точно мог его определить, куда прокалывала его жалость.
А когда она вот перешла к свету и дружбе – какое облегчение! какое просветление! Да только этого он теперь и хотел! сразу распахивается душа навстречу.
Сидели тихо, примирённо, обнявшись.
– Я не стала хуже, поверь! Я стала только больной.
Надрывало сердце, как она это говорила.
– Но теперь, – подбодряла сама себя, – я буду честно выздоравливать. У нас будет хорошо. Проснулось желание жить! Неужели это ненадолго? Как удержаться? – спрашивала, и глаза светились.
Да просветлей она устойчиво – такая благодарность будет к ней. Перетянут они черезо все колдобины и колоды.
– Когда я сбиваюсь, а ты помоги мне, дай совет, направь. Неужели, милый, нам можно забыть наше прошлое?
Конечно нет.
Какой был тёмный период. Какой мрачный тоннель они прошли!
Алина – будто отдалась приятному тёплому купанию – рассеянно держалась в невесомости, а может быть, её сносило течением понемножку. Или это как в детстве: заболеешь – тебя уложат, ухаживают. Близкий человек выполняет твои желания. И даже если твой голос слаб – он слышит, улавливает, понимает. Когда он был вот рядом здесь и весь открыт – она уже не гневалась на него. И с удовольствием искала свою вину перед ним тоже.
– Я должна себя победить. Признаю. Обещаю не жаловаться больше и не быть недовольной. Ты прав: с какого-то дня надо начинать жить без упрёков за прошлое. Без горьких воспоминаний.
Да, именно.
– Старое, плохое – забыть.
Да, да.
И такой был совсем мирный вечер. Ласковые друзья.
– Слушай, а не живётся в этом Могилёве, переехали бы мы в Москву? Войны всё равно нет – переведись в Округ?
– Никак, Линочка, невозможно. Моё место сейчас здесь.
Здесь-то здесь, но на поездку Воротынцева к Гучкову Деникин не согласился.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?