Читать книгу "В таёжных дебрях Подкаменной Тунгуски"

Медведь – «шатун»

Сергей этой зимой застрелил из своего карабина – «шатуна». «Шатунами» называют медведей, летом и осенью не нагулявших жира, достаточного для залегания в зимнюю спячку. Инстинкт, заложенный природой, не даёт им залечь на зиму в берлогу без необходимых запасов подкожного жира, чтобы они во время спячки не погибли от нехватки в организме питательных веществ. «Шатун» стремится, во что бы то ни стало, добрать их. Однако с началом зимы все традиционные источники его питания прекращают своё существование. Он становится опасным хищником и переходит на питание мясом животных. В это время медведь становится самым опасным из хищников для человека. Обычный рацион питания медведя, это: ягоды, рыба, мелкие животные. Охотится на крупных животных он редко и только по большой необходимости. У «шатуна» нет выбора. Он может напасть и на крупное животное, и даже на хищника сильнее себя.

И человек перестаёт быть исключением. Про задранного «шатуном» человека здесь говорят: «Его добыл «шатун». Впрочем, и про убитого медведя охотники произносят: «Я добыл медведя». Отчаянные попытки выжить, дотянуть до весны делают «шатуна» агрессивным. Медведь – «шатун» рискует погибнуть во время неравной схватки с более сильной «жертвой» или просто от голода. Некоторые из них, несмотря на все усилия, погибнут зимой и не увидят спасительной весны. Однако они будут сражаться за выживание до конца, не на жизнь, а на смерть.

И горе охотнику, дрогнувшему в момент смертельной опасности, или таёжнику с отказавшим ружьём (перекос наспех вставленного патрона, подмоченный или высыпавшийся из патрона порох, другие неисправности). Причём, произведённый в зверя выстрел ещё ничего не значит, если медведь не убит, а только ранен, пусть даже смертельно, он становится ещё более опасным. Бурый медведь, в том числе и «шатун» в любом состоянии без усилий разламывает и завязывает в узел бесполезное, неточно выстрелившее или отказавшее ружьё, а затем «добывает» и его владельца. Поэтому профессиональным охотникам и егерям выдают многозарядные карабины. Остальные жители достают их всеми правдами и неправдами. И даже у карабина бывает осечка или перекос патрона. Так что панацеи от хищников в тайге не существует, и, несмотря на все достижения научно-технического прогресса, человек здесь оказывается один на один с силами природы и таёжными обитателями. Правда, агрессивные звери, нападающие на человека, здесь встречаются крайне редко. В подавляющем большинстве случаев в тайге именно человек является самым агрессивным существом.

В случае же такой встречи, кроме ружья и ножа, только отчаянная и верная хозяину сибирская лайка может помочь или даже спасти человека в опасной ситуации. Она может придержать медведя сзади за «штаны» – то есть, хватая его между ног за единственное незащищенное мохнатой шкурой уязвимое место. Тем самым лайка сажает его под выстрел хозяину или даёт время: перезарядить ружьё, или, в крайнем случае, достать нож. Но сибирская лайка не может долго держать зверя. Если она чуть-чуть зазевается, то, после короткой отмашки мощной когтистой лапы, неповоротливого на первый взгляд, косолапого мишки, отлетает далеко в сторону с распоротым животом. Она ещё жива, но уже обречена на мучительную смерть. Другие породы собак, например, немецкие овчарки, здесь и вовсе не годятся. Они вцепляются в зверя мёртвой хваткой, не умеют отпрыгивать и уворачиваться от медвежьих лап и сохатиных копыт, и сразу же бессмысленно погибают. Вести тонкую игру со зверем на грани жизни и смерти они не обучены, да им это и не дано природой.

Правда, по рассказам бывалых таёжников, лайки иногда сознательно ведут себя, как овчарки, жертвуют собой для спасения хозяина, если чувствуют, что тот находится в смертельной опасности. Но в этом случае они осмысленно нарушают правила охоты и действуют вопреки стереотипу поведения, которому их обучили. В таких ситуациях лайка ведёт себя не как подчинённая командиру – хозяину охотничья собака на своей собачьей работе, а как верный самоотверженный друг. Интересно, в этом случае, где же её животный инстинкт самосохранения? Я думаю, что это и есть зачатки абстрактного мышления у неразумного домашнего животного, о которых всё чаще пишут исследователи из американских институтов. Только разумное существо может пожертвовать своей жизнью ради чужой, переступив через заложенный природой инстинкт. Здесь в тайге, как нигде, собака – друг человека!

Медведь – «шатун» вышел к метеостанции в конце зимы. Он представлял собой странное и жалкое зрелище. Умирающий от голода, отощавший до крайности «шатун» состоял из двух равных по размерам частей: головы, и туловища. Тело медведя представляло собой складки неопрятной, комковатой свалявшейся шкуры, волнообразно уложенные и свисающие с выпирающих костей его скелета.

Несмотря на чуть живое состояние и жалкий вид, «шатун» бывает смертельно опасен для всех живых существ, которых можно убить и съесть, до последней минуты жизни, и расслабляться рядом с ним нельзя. Конечно, сил у него несравнимо меньше, чем у обычного сытого медведя, но реально нависшая угроза голодной смерти помогает сконцентрироваться в минуты решающей схватки, удесятеряет его силы и помогает «добыть» съедобного противника.

Медведь походил по метеостанции и, не найдя ничего и никого съедобного, попытался разгрызть метеорологические приборы. Один из них он успел разломать. Сергей понял, что переждать нападение «шатуна» в доме не удастся, нужно было спасать оборудование. Он взял карабин и быстро вышел из дома, пока «шатун» не доломал все оставшиеся приборы, сделав бессмысленным нахождение людей на метеостанции до весны, когда смогут завезти новое оборудование.

Смелость досталась Сергею от рождения, выдержке и хладнокровию его, по-видимому, научили в армии. Был ли он офицером внешней разведки – не знаю, но что «Абвер» – бывший кадровый военный, у меня сомнений не вызывало. Чего стоила одна только его выправка! Тщательно прицелившись, одним удачным выстрелом в голову он убил «шатуна», угрожающе двинувшегося было на него. Варёным сердцем этого несчастного зверя Сергей и угощал меня во время нашей первой встречи. Уже много позже, узнав трагическую историю «шатуна», я проклял тот час, когда закусывал его сердцем спирт.

Когда ты ешь мясо какого-то зверя или животного, которого в глаза не видывал, и о котором слыхом не слыхивал – это одно, а если тебе известна, хотя бы только часть истории его жизни, пусть, даже лишь предсмертная – это совсем, совсем другое, по крайней мере, для меня. Этот зверь становится твоим знакомым, и есть его мясо, а тем более сердце – это уже смахивает на каннибальство. Отделаться от неприятного осадка после услышанного рассказа о «шатуне», я так и не смог. Чтобы жить здесь, нужно: либо не обращать внимания на подобные условности и не размышлять на эту и подобные темы; либо обладать бесчувственным, заросшим шерстью сердцем, которое все эти тонкие чувства не трогают.

Как говорят местные жители: «Надо быть выше всех подобных размышлений, то есть – настоящим мужчиной!». Ну что ж, видимо, не всем это дано. Лично мне – нет. Значит, постоянно мне здесь не жить. Впрочем, нельзя сказать, чтобы очень-то и хотелось! Особенно после всего того, что мне довелось узнать о взаимоотношениях между «царями природы» – людьми и «братьями нашими меньшими» – зверями в тайге. Причём, зверей я стал любить гораздо больше, а людей – значительно меньше. Во всяком случае, к выбору близких людей и знакомых стал относиться намного избирательнее, чем раньше. Понятие же – «настоящий мужчина», видимо имеет различное толкование для разных людей.

Первая таёжная стоянка

За метеостанцией караван лодок начал разделяться. Один из отрядов под руководством Саши Гагарина вошёл в устье реки Камо и начал продвигаться вверх против её течения. Именно там была запланирована первая отправная стоянка этого отряда в нашем сезоне. Через несколько километров отвалили от каравана и причалили к берегу «Прогрессы» Миши Плетнёва. Они тоже достигли конечной точки заброски этого сезона. Наш маленький отряд на двух оставшихся лодках: «Прогрессе» и «Пеликане», – продолжал плаванье в направлении фактории Куюмба уже в одиночестве.

Начинало темнеть, когда и мы причалили, наконец, к месту первой стоянки нашего отряда. Разгрузив «Прогресс», развели костёр и поставили палатки.

Поужинав, я решил заснуть в спальнике на голой земле. Мы изрядно устали, и все остальные дела по обустройству лагеря, в том числе и полное оборудование собственного спального места, как все новички, хотел оставить на завтра. Сейчас могу с полным знанием дела сказать спасибо Коле – моему начальнику отряда, который уговорил перед первой же ночёвкой устроить спальные места по полной таёжной технологии. Он сразу предупредил, что одна ночь, проведённая на вечной мерзлоте, может обеспечить человеку хронический радикулит на всю оставшуюся жизнь. Хотя мы и очень устали, но всё-таки согласились и продолжили оборудование стоянки, освещаемые лишь бликами костра.

После завершения сезона, в общежитии, обменивались впечатлениями об отработанных полевых сезонах в разных уголках СССР, но преимущественно всё-таки в Сибири и на Дальнем Востоке. Несколько моих друзей пожаловались, что получили радикулит, застудив поясницу во время ночёвки на вечной мерзлоте после застолья со спиртным, после которого лень было оборудовать полноценное спальное место. После их рассказов я смог полностью оценить Колину заботу обо мне и моих товарищах. И это несмотря на нашу с ним пикировку по поводу не привезённого пива, произошедшую сразу после моего выхода из вертолёта. Да и время нашего знакомства с ним, до заброски на отправную точку полевой работы, исчислялось считанными днями.

Спальное место в условиях вечной мерзлоты мы сооружали следующим образом. Внутри палатки на вечномёрзлую землю настилали лапник – крупные ветви елей. На эту упругую, пружинящую основу укладывали резиновый надувной матрас. Далее стелили войлочную кошму сантиметровой толщины, и только на неё помещали сам спальник. По углам оборудованного спального места забивали четыре деревянных кола, на которые сверху надевали заранее сшитый марлевый полог. Марлю со всех сторон подтыкали под спальник, чтобы не было ни малейшей дырки для проникновения внутрь полога «кровососов гнусных». Вот и готово спальное место, в котором можно и голышом спать – не простынешь и даже не замёрзнешь, и ни один комар не укусит! Правда, более мелкие насекомые – гнусы, появлявшиеся ближе к осени, всё же умудрялись проникнуть и через этот барьер!

В пологе на ночь под правую руку я клал заряженное пулей – «жаканом» ружьё, а под левую – охотничий нож, на случай ночного посещения медведя или какого-нибудь другого зверя. Однажды на нашу стоянку ночью заглянул медведь. Сквозь сон я слышал какое-то сопение, тяжёлые вздохи. Затем кто-то зацепил растяжку моей палатки, а через некоторое время послышались удаляющиеся шаги, и всё стихло. Наутро мы обнаружили на территории стоянки медвежьи следы. Судя по размеру следов, медведь был среднего или небольшого размера. Возможно, это вообще был медвежонок-подросток, посетивший нас из любопытства. Особенно много следов было возле моей палатки. По-видимому, зверя привлёк запах еды. Дело в том, что я жил один в четырёхместной палатке, которая одновременно служила складом продуктов.

Факт моего проживания в такой палатке служил неиссякаемой темой для всевозможных острот сотрудников отряда во время бесконечных вечерних чаепитий у костра. В изголовье ставил приёмник ВЭФ. Компактный транзисторный приёмник рижского производства был тогда чудом радиотехники, достать его было трудно, и он являлся предметом гордости экспедиции. Получил я его не сразу. Его выдача была знаком благоволения ко мне завхоза.

Впоследствии он даже предложил заменить моё старенькое ружьё – новым. Но к тому времени ствол ружья я уже прочистил, привык к его удобному пистолетному прикладу, и от любезно предложенной замены вежливо отказался.

Приёмник был выдан мне для связи с внешним миром и скорейшего засыпания в условиях одиночества. Хотя и без него для перехода в мир Морфея после таёжного маршрута мне и полминуты было достаточно! Вот теперь можно было комфортно и в тепле ночевать! В этих местах днём на солнце температура воздуха доходила до +30 °C, а ночью нередко опускалась до 0 °C. Такие перепады характерны для резко континентального климата.

В связи с этим на ночь нам было положено по сто граммов водки. Ну и, конечно же, у нас был личный запас местной экзотики – питьевой спирт 96° с зелёно-белой этикеткой – «сучок». Его завозили для охотников, чтобы они могли на зимний сезон в зимовье нести меньший объём, и чтобы бутылка не лопнула при очень низкой температуре, так как водка в этих местах зимой замерзала. Отрядную водку, официально разрешённую для ночного обогрева, выдавала Колина жена – Лена. Она каждый вечер наливала нам с Денисом по сто граммов, положенных распоряжением начальника экспедиции. При этом полагала, что Коле дополнительный обогрев ни к чему, потому что он спит с ней, и ему и так тепло. Коля не был согласен с этим решением, но поскольку ему не было дано Леной право, обсуждать этот вердикт, то пришлось смириться с таким объяснением дискриминации женатого человека.

Неофициальный запас спирта хранился у моей одногруппницы Тани, и им распоряжалась она. Каждый вечер она выдавала нам по пятьдесят граммов этого сугубо местного экзотического для нас крепчайшего напитка. Поскольку и Лена, и Таня считали, что выдают нам спиртное единолично, а мы с Денисом не прилагали никаких усилий для того, чтобы разубедить их в этом приятном для нас заблуждении, то оказались в выигрышном положении и получали даже большую дозу, чем необходимо было для ночного обогрева. Таня тоже считала, что Николаю и так хорошо и тепло, и горячительные напитки ему ни к чему.

Как-то вечером Коля задержался у костра дольше обычного и стал невольным свидетелем ежевечернего отрядного действия перед отходом ко сну. Из их с Леной палатки раздался голос: «Ребята! Подойдите, пожалуйста, сюда». Мы подошли к палатке с металлическими кружками в руках, и, не заходя внутрь палатки, протянули свою посуду туда. Раздалось бульканье наливаемой жидкости, и мы вернулись к костру с частично заполненными кружками. Не успели не только опустошить живительный напиток, но и присесть на обрубки бревна, как раздался призывный голос из другой палатки. Мы были вынуждены быстро подойти туда со стограммовым запасом. Положение становилось угрожающим, мы были на грани разоблачения. Затаив дыхание ждали развязки. Из палатки показалась Танина рука с бутылкой спирта и налила нам в те же кружки свою дозу. Мы облегчённо выдохнули. На сей раз пронесло!

Коля, как заворожённый, молча, округлившимися, изумлёнными глазами наблюдал за стремительным развитием событий. Как выяснилось, он и не подозревал, что в его отряде каждый вечер происходит такой таинственный, вкусный для каждого мужчины обряд. Мы подошли к Коле от Таниной палатки с кружками, наполовину наполненными коктейлем водки со спиртом, называемым здесь «белым медведем». Николай, восхищённо глядя на нас, протяжно произнёс: «Н-у-у вы и ж-у-уки!».

Мы с Денисом, как и Таня с Леной, были уверены, что Коле не нужен дополнительный спиртовый подогрев, и только из вежливости предложили ему присоединиться к нам. К нашему великому удивлению, он выказал живой интерес к этому предложению, тут же подставив свою кружку для честной делёжки наших «белых медведей». Жадность никогда не относилась к числу наших с Денисом пороков. К тому же мы искренне посочувствовали Колиной проблеме женатого человека, находящегося в поле в одном отряде с такой заботливой половиной, точно знающей за него, чего он хочет, а чего – нет. Эти причины способствовали зарождению в нас чувства мужской солидарности с товарищем, вызвали сочувствие к тяжёлой Колиной участи и побудили нас взять нашего начальника в ежевечерние собутыльники. Тем более, что выдаваемая нам двойная доза, позволяла сделать это практически без ущерба для достижения конечного результата.

Мы соблюдали конспирацию, и наши тайны: и двойная выдача спиртного, и его честная делёжка с Колей, – остались нераскрытыми до конца сезона. Теперь после пожеланий спокойной ночи женщинам, мы с Колей задерживались для бесед ещё на час-другой, якобы для обсуждения производственных проблем. На самом деле, после употребления «белого медведя» нам необходимо было потрепаться на любые темы, чтобы положительный эффект от употребления ценного продукта не пропал даром. И действительно: выпить и не поговорить – ну это было бы уж слишком! Во всяком случае, с точки зрения русского человека.

5. На точке

Обычный полевой день

Все три отряда были оснащены рациями типа «Карат». Каждый вечер в определённое время на общей волне, начальники отрядов выходили на связь с начальником экспедиции. Борис Константинович находился в фактории Ошарово с более мощной радиостанцией «Алмаз». Ему докладывали о состоянии текущих дел, о проблемах, о потребностях отрядов в продовольствии и оборудовании, о здоровье сотрудников отрядов.

На первую точку наш отряд прибыл в количестве пяти человек: Коля, его жена Лена, Денис, ваш покорный слуга, и Таня. Немного позже к нам присоединился шестой участник – секретарша института Валя. Наш обычный день начинался с разведения костра и плотного завтрака из мяса с кашей или макаронами. В экспедицию на весь период полевых работ был завезён запас тушёного мяса в консервных банках, называемый в народе «тушенкой», но его сдали в конце сезона начальнику партии практически нетронутым. В первые дни заброски наши ребята «добыли» лося, поделили его между отрядами и ели исключительно «свежатинку» или «убоинку» – как здесь принято было называть свежее мясо.

Хлеба, как такового, не было, да и откуда ему было взяться в глухой тайге! Сначала ели не очень вкусные твёрдокаменные галеты, которые необходимо было долго размачивать в воде перед употреблением, чтобы ненароком не поломать об них зубы. Потом наша сердобольная повариха с Ошаровской базы – легендарная Митрофановна – научила печь на раскалённом в костре камне лепёшки из муки. С её лёгкой руки вся экспедиция называла их «ландоликами». Название оказалось настолько запоминающимся, что навсегда прижилось не только в моей, но и в семьях многих других участников экспедиции, и существует до сих пор. Эти самодельные, кое-где пригоревшие, лепёшки были всё-таки намного вкуснее галет, довольно быстро всем надоевших. «Ландолики» были торжественно введены в наш ежедневный рацион, несмотря на трудоёмкость их изготовления.

Хотя, с другой стороны, почти всё свободное время члены отряда проводили у согревающего, освещающего и сближающего народ костра, так что можно было без большого напряжения совмещать приятное с полезным. Одним из местных доступных нам кулинарных изысков, конечно же, был индийский чай второго сорта, завариваемый в котелке с пучком зверобоя и листьями чёрной смородины. Иногда заваривали его «с головёшкой»: в кипяток засыпался чай, а сразу следом опускалась на несколько секунд горячая головня, что придавало немного кофейного вкуса получающемуся напитку. Впоследствии, я много раз заваривал подобные чаи и во время полевых работ, и дома, и на базах отдыха. Но таким вкусным, как на Подкаменной Тунгуске, он нигде и никогда не был!

После превращённого в целый ритуал завтрака, мы с Денисом и Колей вынимали из планшетов топографические карты. В результате честной делёжки, выясняли, кто по какому из намеченных на сегодняшний день маршрутов пойдёт. Отмечали на картах устья притоков – начала каждого из походов. Назначив контрольное время встречи вечером, разъезжались по исследуемым сегодня притокам Подкаменной Тунгуски: Коля с женой Леной и Валя с Денисом – на широком устойчивом вместительном «Прогрессе», а мы с Таней – на выданном мне в сезонную собственность юрком маневренном «Пеликане». Мой «корабль» иногда бывал и быстроходным, но только тогда, когда я ездил в маршруты один. А впрочем, расстояния по реке от очередной отрядной базы были небольшими, светового дня для завершения маршрута нам вполне хватало, так что мы никуда особенно и не спешили.

Выданное мне для походов в тайгу ружьё необходимо было прочистить выстрелом. Только так можно было убедиться в отсутствии раковин, микротрещин и других неисправностей внутри ствола, незамеченных при визуальном осмотре. Дефекты могли образоваться после длительного промежутка времени его бездействия, а моё ружьё не использовалось несколько лет. При первом выстреле ствол ружья необходимо было держать как можно дальше от себя, так как его могло просто разорвать.

Постоянные, штатные геологи экспедиции давно приобрели личные ружья по своему вкусу. Это были и двустволки, и трёхстволки, с горизонтальными или вертикальными стволами, но один ствол у всех ружей был обязательно нарезным. Оружейный арсенал сотрудников экспедиции был разнокалиберным и весьма пёстрым и по маркам, и по ценам, и по дальности и кучности боя, и многим другим показателям.

Выданная мне государственная одностволка была крайне неудобна в тайге. Если я заряжал её дробью, то, в случае встречи с опасным зверем, нужно было как можно быстрее перезарядить ружьё пулей – «жаканом». Кстати, «жакан» для ружья моего калибра представлял собой круглый свинцовый шар с двумя ободками крест – накрест. Он был такого веса, что если посильнее размахнуться и бросить его, то можно было даже медведя оглушить без ружья, а уж мелкую зверушку – и убить «досмерти»!

Как показала практика, в условиях опасности быстрая перезарядка ружья превращалась в проблему! Если же я держал в стволе «жакан», то в случае встречи нужной добычи, необходимо было так же быстро заменить пулю дробовым патроном. Практически это было невозможно, так как звери и птицы в тайге были поведения вольного, категорически отказывались хоть немного подождать, пока я поменяю патрон, и неспешно убегали, или улетали «в туманну даль»! К счастью, мне этого не нужно было по моральным причинам, да и спасённая мною, по крайней мере, до конца сезона, сибирская лайка Дашка, распугивала всю дичь на сотни метров вперёд!

Прочищал я ствол ружья выстрелом уже после заброски в тайгу. Отойдя в сторону от нашей отрядной стоянки, отвёл правую руку с ружьём в сторону, благо у этого ружья был очень удобный пистолетный приклад, отвернулся, чтобы в случае разрыва ствола не изуродовало лицо и не повредило глаза, и нажал на курок.

Небольшие раковинки в стволе видимо всё же были, потому что отдача от выстрела была сильнейшей. Ружьё вывихнуло бы мне кисть руки, если бы я его не выпустил. Одностволка упала из руки на мох, вывихнув только большой палец на руке, который мы у вечернего костра всем миром и вправили. При этом все оказались знатоками в этом вопросе и так усердно дёргали за него, что чуть не оторвали! Может быть, и оторвали бы, если бы мне это не надоело, и я не отнял, наконец, у них эту игрушку, лишив развлечения на оставшийся вечер. В результате ствол ружья не разорвался, и теперь я был вооружён, так что можно было без опасений ходить в таёжные маршруты.

В одном из первых маршрутов, в самом его начале, буквально в ста метрах от реки передо мной предстала удивительная картина природы: на высоком кедре расположилась целая семейка молодых рябчиков во главе с самой курицей. Каждый из рябчиков выводка сидел на более высокой ветке над – другим. Самую верхнюю ветку семейства занимала мама-курица. Выводок представлял собой рыжевато-серую почти идеально ровную вертикальную россыпь рыжевато-серых комков, красиво выглядевших на тёмно-зелёном фоне густых ветвей хвойного дерева. Курица выглядела значительно больше птиц выводка, она была заметно крупнее голубя. Рябчики были окрашены в рыжевато-серый цвет с поперечной рябью, перья на груди и брюхе были черными с широкими белыми каемками. Непуганые птицы не обращали на меня никакого внимания, хотя я стоял буквально метрах в двадцати от них. Не спеша снял с плеча ружьё, опустился на одно колено, тщательно прицелился. Громовой раскат выстрела вспугнул всю стаю. Выводок взлетел с дерева и устремился в таёжную чащу вслед за наседкой.

Таёжный пейзаж © фото Виктора Энгеля

Под кедром я нашёл сражённого рябчика, Он оказался совсем ещё птенчиком. Это была моя первая удачная охота в тайге. Однако, какое-то смутное неудовольствие своими действиями шевельнулось в душе. Впрочем, я тут же отогнал неприятные мысли и пошёл вдоль притока, жадно впитывая глазами таёжные пейзажи.

По технике безопасности в таёжных условиях, в каждом маршруте должны были участвовать не менее двух человек, на случай разнообразных непредвиденных обстоятельств. Наши маршруты пролегали от устья притока – места его впадения в Подкаменную Тунгуску, до истока – подземного ключа, выходящего на поверхность и дающего начало притоку. Из источника мы отбирали пробу воды, состоявшую из трёх стеклянных бутылок объёмом 0.7 л, герметично закрываемых резиновыми сосками сразу после отбора пробы. Кроме того, из самого притока отбирали три пробы по профилю, то есть: около истока, из средней части притока, и около его устья. Уже по возвращению на точку, горлышко каждой бутылки ещё и парафинировали – закутывали марлей, которую пропитывали, заливали расплавленным парафином.

Обычный пейзаж в таёжном маршруте © фото Владимира Ануфриева

К окончанию маршрута вес набирался немалый. Маршрут пролегал по мягкому глубокому мху. Ноги при ходьбе без твёрдой опоры, по «персидскому ковру» – как здесь называли этот мох, сильно уставали, особенно в начале сезона.

А после самого первого маршрута пришлось устраивать незапланированный выходной день для отдыха ног и подсыхания лопнувших мозолей. Заживали потёртости на ногах ещё не меньше недели. Со временем я научился (не без подсказки «старого таёжного волка – опытного маршрутника», «набившего ногу» на подобных походах, начальника нашего отряда Коли) отыскивать оленьи или сохатиные тропы, проходящие вдоль притоков Подкаменной Тунгуски. С этого момента весь запланированный маршрут проходил по ним, что было намного легче. Хотя эти узкие полоски, шириной в оленье копыто тоже были покрыты мхом, но его слой был тоньше, а тропа была немного утрамбована копытами животных, и, соответственно, намного твёрже нехоженой целины.

В маршруты мы брали обычно, по банке сгущенного молока на человека, галеты, сахар и чай. В качестве неприкосновенного запаса, на непредвиденный случай вынужденной ночёвки в тайге, постоянно носили с собой полукилограммовую банку говяжьей «тушёнки». В один из первых маршрутов, я забыл на базе свой охотничий нож, которым обычно вскрывал консервные банки с «тушёнкой». Когда подошло время обеда, и я выяснил это, то настроение испортилось. Нагулявшись по свежему воздуху и изрядно устав от «трудов праведных» я проголодался, «как волк»!

Камни, встречавшиеся в маршруте в долинах притоков, представляли собой хорошо окатанную гальку и смогли только превратить банку в нечто бесформенное, так и не проделав в ней ни одной дырки. Что я вытворял с этой банкой, трудно описать словами. Это надо было видеть! Около получаса я бросал банку на камни, бил по ней всем, что было под рукой, пока, наконец, не нашёл довольно тонкую, плоскую гальку. Ею проделал в банке небольшую дырку, через которую веточкой достал всю тушёнку. Открывая банку и добывая мясо из неё, вымотался больше, чем от самого маршрута, зато наелся и возгордился своей находчивостью в сложной ситуации.

В экспедицию были приняты сезонными разнорабочими трое «бичей», с непременным условием полного запрета для них на употребление спиртного. Они оказались бывалыми таёжниками, и умели изготавливать массу мелких приспособлений, очень полезных для экспедиционных условий жизни. В частности, они изготовили для всех членов экспедиции, регулярно уходящих в тайгу, так называемые «чифирбаки» (уж по «чифирю – то» они были большими специалистами!). «Чифирбаки» представляли собой поллитровые жестяные банки из-под «тушёнки». Они были тщательно обожжены и прокалены в костре. Крышка была аккуратно срезана, а сквозь стенки вверху банки продёрнута проволочная ручка. В таком «чифирбаке» кружка воды закипала за считанные минуты от подогрева несколькими сожженными щепочками или, если в тайге было сыро, от огня одной таблетки «сухого спирта». Даже на коротком привале вполне можно было позволить себе кружку горячего чая.

В тайге весной не было такого разнообразия подснежников, как в средней полосе европейской части России. Зато вся тайга полыхала от обилия жарков. Жарки – это сибирские подснежники ярко-жёлтого цвета, с красными пятнами и полосками, а встречались и полностью огненно-красные. Сплошной ковёр прижившихся на вечной мерзлоте подснежников-жарков и создавал тот яркий неповторимый колорит жёлто-красного буйства весенней сибирской тайги, который мне посчастливилось увидеть. Так же внезапно, как и появились, жарки и исчезли. Прошло буквально два-три дня, и как будто никаких цветов и в помине не было!

Через короткое время тайга расцветилась уже в сизовато-голубоватый цвет. Это поспела голубика. Количество её было таково, что на расстоянии виден был только сизовато-голубоватый цвет, слившийся в одно равномерно и насыщенно окрашенное поле. Без всякого преувеличения – это были десятки и сотни тысяч тонн вкуснейших полезнейших неиспользуемых ягод! Богатая у нас страна. Эх, на «большую землю» бы этот деликатес, цены бы ему не было. Внешне голубика и по кустам, и по ягодам представляла собой увеличенную копию черники, можно сказать, что это была сибирская черника. Однако по вкусу, кисло-сладкая, вкуснейшая, очень богатая витаминами, голубика не шла ни в какое сравнение с почти безвкусной черникой. Все местные жители заготавливали на зиму голубику, протёртую с сахаром. Если зимой был достаточный запас этого деликатеса, то никакого авитаминоза, тем более цинги, не могло быть.

В первый же день появления голубики вся экспедиция наелась ею до отвала, за что и поплатилась оскоминой, а некоторые и расстройством желудка, так как ягоды были ещё не совсем спелыми. Несколько дней мы не могли, есть не только голубику, но и любую, сколько-нибудь твёрдую еду, пока не прошла оскомина. А затем, наученные горьким опытом, стали выбирать наиболее спелые и крупные ягоды. Мы набрали немного голубики впрок, пересыпали её сахаром и с удовольствием употребляли, как с чаем, так и отдельно, чтобы полнее насладиться её вкусом. Могу с полным знанием предмета обсуждения заявить, что это был истинный деликатес.