Текст книги "Влюбиться в эльфа и остаться в живых"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vlyubitsya-v-elfa-i-ostatsya-v-zhivyh-65179.jpg)
Автор книги: Александр Талал
Жанр: Боевое фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
– Мда-а… На вкус и цвет… сто лет в обед. В детсаду заказали? Слушай, а какая она должна быть, твоя девушка?
– Она такая… сказочная… – Женя бросил рисунки на пол и мечтательно затосковал. У друга взгляд на вещи был более прозаичным:
– Баба-яга тоже вся сказочная. Личные вводные, внешние данные?
Женя подыскивал слова, но так и не подыскал.
– Евгений, ты меня знаешь, я – человек неумный, говорю, что в голову приходит. Оно приходит откуда-то и зачем-то, я его озвучиваю и сильно не думаю, не успеваю. Если долго думать, то так ничего и не скажешь. В общем, пришло следующее. Я вот, когда музыку пишу, все семь нот знаю. Но она из души появляется. (Жене подумалось, что, судя по сегодняшней композиции, он не хотел бы заглядывать Дюше в душу.) Понимаешь?
– Нет.
– Ну у меня семь нот, у тебя семь карандашей.
– У меня целая пачка карандашей.
– Не важно. Дело не в карандашах. И не в нотах. Это так, кирпичи.
– Какие еще кирпичи?!
Дюша вздохнул.
– Из которых можно девушку построить. Только у тебя чертежей нету.
– И что я должен делать?
– Подругу тебе надо, Евгений Степанов. Тогда ты точно будешь знать, что рисовать.
Диджеи в чем-то сродни художникам. Они тоже подразделяются на две общие категории: те, кого хочется прибить, и все остальные. Пристально глядя на Дюшу и тихо вскипая где-то внутри, Женя определял, к какой категории его причислить. Но в этот день его ожидали важные люди на Чистопрудном бульваре, и он принялся собирать лучшие из разбросанных по всей комнате рисунков.
Тем не менее Дюшины слова разбередили его и не выходили из головы. Снег совсем уже сошел на бульваре, земля успела подсохнуть. Накрапывал слепой дождик, и Женя, никогда не любивший носить с собой зонт, натянул черный капюшон пуловера, но в каплях уже не было промозглой колючести раннего марта; облака, исходившие весенней влагой, были такими белыми и легкими, что через них просвечивало солнце, то появляясь во всей своей яркой красе, то надевая кружево очередного облачка и золотя его насквозь. Аромат мокрой сирени был особенно сладок. «Подругу тебе надо, Евгений Степанов». Весна впрыснула эту фразу в Женину кровь на гормональном уровне. Навстречу, по направлению к памятнику Грибоедова, промчался мальчишка-старшеклассник, размахивая тремя измученными гвоздиками.
Не то чтобы Степанов чрезмерно стеснялся женского пола. Но за последние пять лет он почти не имел с ним точек пересечения, как, в общем-то, и с мужской частью человечества. Когда погибли родители, Женя почти не ходил в школу остаток года и сильно отстал. Дирекция сочувствовала его обстоятельствам, но из соображений полноценного среднего образования приняла решение оставить Женю на второй год. В новом классе Женя никого не знал и рвения влиться в сплотившуюся тусовку не испытывал. Его собственный класс, теперь одиннадцатый «В», успел его подзабыть, и хотя на переменах с ним радушно здоровались, приглашать на внешкольные мероприятия и вечеринки как-то забывали, а к сентябрю следующего года в школе из старых друзей уже никого не осталось. За полтора года Женя успел несколько прийти в себя и привыкнуть к самостоятельной жизни, но уже приобрел репутацию одиночки, разрушить которую затруднялся. Тайно наблюдая за одноклассницами, которые повзрослели, писали записки, красили губы и поправляли лифчики, Женя сублимировал юношеское либидо в подготовку к экзаменам и кружок рисования.
Уже после окончания школы Женя встретил бывшего одноклассника Андрея Парамонова, который в начальной школе был его закадычным другом, но к восьмому классу, когда началось деление на компании по интересам, оказался в другой клике. Узнав, что Парамонов, уже преобразовавшийся на тот момент в диджея Дюшу, тоже не спешит поступать в вуз, Женя ощутил какую-то почти что родственную близость к нему. На смену легкомысленному детскому приятельству на базе мимолетных общих увлечений видеоиграми и коллекцией трансформеров пришла крепкая, осознанная, мужская дружба. Время от времени Дюша вытаскивал товарища на свои вечеринки и знакомил с поклонницами. Иногда Женя даже с ними целовался. Целоваться было приятно на ощупь, но на следующий день набирать номер, написанный ручкой на ладони или помадой на футболке, не тянуло. Как-то, сочувственно похлопав его по лопатке, Дюша поставил диагноз: «Они – твои Псы». Дюшиного афоризма Женя не понял, но и не удивился, ибо Дюша, будучи человеком неумным, часто нес непонятное. Тогда диджей продолжил мысль: «Ты почему ему имя не даешь? А потому что дай ему имя, так его же этим именем звать потом надо. А вдруг когда-нибудь не придет? Вот и останется одно имя без собаки. А так – Пес себе и Пес».
Уже перед прудом аллея расширялась и образовывала площадку с фонтаном и скамейками по периметру, где Женя, соответственно инструкциям, присел по соседству с бронзовым поэтом Абаем Кунанбаевым. То, что казахский поэт уселся на московском бульваре, многими осуждалось под двумя основными предлогами – Абай был «не наш», и мы «его произведений не знаем». В 2006-м, после открытия памятника, Женя увлекся всеобщим негодованием, и оба аргумента казались ему железобетонными. Спустя некоторое время, когда страсти подулеглись, Жене пришло в голову, что Сервантес в парке Дружбы на «Речном вокзале» – тоже совсем не наш, как и Шарль де Голль на площади Шарля де Голля, и даже Тарас Шевченко на набережной Тараса Шевченко. Не зная, как с этим жить, Женя обратил все свое внимание на второй довод, к своему стыду осознав, что вряд ли сможет вкратце пересказать хотя бы одно из произведений «нашего писателя» Грибоедова и скорее предпочтет пересмотреть в седьмой раз самую неудачную серию «Гарри Поттера», чем пролистать томик «нашего поэта» Лермонтова. Он испытал чувство вины перед Кунанбаевым и, дабы помочь ему оправдать свое присутствие на Чистых, решил ознакомиться с его творчеством. Ему до сих пор запомнились такие строки из стихотворения поэта:
Добро проходит быстротечно,
А зло в любое время вечно.
Надежды конь, как в дни былые,
Не рвется в выси бесконечно…
И потом еще:
Когда невежество безмерно,
Оно вас всюду обнимает.
Глупцов бахвальство беспримерно,
Душа моя средь них страдает.
Он полюбил вирши Абая интуитивно, хотя пока еще не знал, что отдельные фразы великих оттого и попадают в яблочко, оттого и резонируют в сердце читателя, что говорят о правде вечной, повторяющейся снова и снова от витка истории к витку. Он также не знал еще, что мысли о добре и зле, невежестве и бахвальстве имеют, между прочим, непосредственное отношение и к заварухе, в которую ему предстояло ввязаться.
Пребывая в таком литературном настроении, он вдруг подумал, что не знает, как должен выглядеть человек из издательства, который тоже, скорее всего, не знает, как выглядит Женя. Озадачившись этим вопросом, Женя встрепенулся и стал искать решения в мозгу. Перебрав несколько вариантов, он остановился на приобретении журнала «Огонек». Довольно часто персонажи анекдотов, а также романтических и шпионских советских фильмов обещали держать в руке журнал «Огонек» на месте условленной встречи, чтобы их было легко узнать. Оставалось надеяться, что редактор из издательства тоже знаком с этой негласной традицией. Женя огляделся в поисках газетного ларька.
И в этот момент напрочь забыл о печатной продукции, потому что ему внезапно стало ясно, что рисовать.
Пока его глаза неотрывно следили за девушкой напротив, как будто упущенное на мгновение могло потеряться навсегда, руки развязали шнурок на папке, нащупали отдельную стопку чистых листов. Если бы Женин креативный механизм был автомобилем, то в этот момент он сорвался с места, вдавив педаль газа в самый пол, и легко набрал скорость 160 км/ч за 6,6 секунды.
Она заправляет светлый локон за аккуратное маленькое ухо, взглянув на часы… Большие, как небо, голубые глаза… Кисть руки обнимает такой неподходящий для этой легкой и воздушной девушки кожаный браслет с шипами.
Сидит на скамейке, задумчивая, стройная и хрупкая; руки со спокойной уверенностью сложены на коленях; не откинувшись вольготно на спинку, а прямая как струна, и без намека на усилие…
Солнечные зайчики выпрыгивают из фонтана и резвятся на ее лице, блестят в ее глазах, зажигают металлические шипы на браслете… По-детски светлая улыбка появляется на ее лице, но в синеве глаз, на самом дне, затаилась грусть; веселым зайчикам дозволено играть только на поверхности…
В светловолосой незнакомке Женю почему-то не смущало сочетание нежного изгиба шеи («тургеневская девушка!») и лакированных, чуть надменных ботиков с пряжками, черно-блестящих легинсов из-под короткого, не вычурного, но и недешевого, со вкусом, платья. Она могла быть любой, эта девочка с простой и понятной красотой – сорванцом в кедах, не уступающим соседским мальчишкам в велосипедных гонках по переулкам и проходным дворам; певицей летнего джаз-фестиваля сада Эрмитаж в длинном вечернем платье до пят; бойкой деловой женщиной в брючном костюме и с высоким хвостом волос…
Смущало его другое. Женя застыл над пятым уже рисунком, глядя, как одна, затем другая капля, воспользовавшись паузой, шмякнулись на лист и расплылись в кляксы, морща бумагу. Он поймал себя на том, что, как это бывало порой в кабинете Николая Петровича, вот-вот начнет выводить бледно-голубые прожилки вен на лице, заострять кверху уши, сгущать голубизну глаз в пронзительно-фиолетовый, преобразуя реалистичный эскиз в девочку-аниме.
Пребывая в ступоре, Женя снова поднял взгляд на противоположную скамейку и похолодел. Девушки нигде не было. Ниточка связи оборвалась; слишком надолго он выпустил ее из поля зрения. Женя вертел головой от скамейки к скамейке; существовала ли девушка в Москве 2011 года или воображение сыграло с ним злую шутку?
– Это ты мне рисунки должен передать?
Еще не повернувшись на голос, Женя понял, что совсем рядом, в метре справа, к нему обращается Она, «сказочная». Не дыша, он уцепился краем глаза за ботики с пряжками, поднялся на дрожащих ногах и откашлялся.
– Да, – сказал Женя ботикам. – Меня зовут Женя Степанов. Интересная книжка, – он стянул с головы капюшон и наконец посмотрел ей в глаза. Он все еще боялся, что девушка снова растает, улетучится от неосторожного слова или резкого движения.
К своему ужасу, в следующую секунду Женя понял, что происходит нечто подобное и еще менее объяснимое.
Дружелюбная, вежливая улыбка сошла с ее лица разом. С нескрываемым испугом девушка отступила на шаг и осмотрелась по сторонам, словно в поисках поддержки. Женя на всякий случай оглянулся. Сзади, на безопасном расстоянии, безобидная старушка выгуливала безвредную болонку.
– Ты чего? – Женя тоже почему-то испугался.
– Не подходи ко мне! – девушка отступила еще дальше и выставила вперед ладонь, другую руку запустив в сумку. В ее лице читалось смятение, словно это она озадачена происходящим, а не Женя. «Такая красивая – и такая сумасшедшая, – пожалел Женя. – Еще прыснет в глаза какой-нибудь гадостью». Он решил говорить медленно и нежно, как с дурочкой:
– Я тебе ничего не сделаю. Я – художник. Ты – из издательства. Я пришел с эскизами. Вот, – он показал и осторожно протянул ей папку, словно мясо тигру, который может отхватить всю руку по локоть.
– Издательства? – пробормотала девушка. Ее рука показалась из сумки пустой, к Жениному облегчению, и бессильно повисла. Оранжевые ногти украшали крохотные, то ли нарисованные, то ли наклеенные ромашки. Порыв ветра разлохматил ее волосы, небо потемнело. Перемена в погодных условиях вызвала в Жене тревогу; «Ромашки спрятались, поникли лютики», – подумал он уныло, предчувствуя, что ничего хорошего дальше не будет. Девушка смотрела на него так, словно у него было пять ушей и восемь рук, и он только что предложил ей слетать в звездную систему Альфа Центавра. Она хотела что-то сказать и не находила слов. Наконец, она произнесла несвязно:
– Почему…? Откуда он тебя знает? Ты же… не наш. Ты с ним знаком? Откуда? Что с ним? Он жив? – девушка закусила губу и, решительно взяв папку с эскизами, сделала еще шаг назад. По ресницам скатилась черная слеза, смешалась на щеке со слезами небесными, превратившими дорожку из туши в серый размытый узор. Девушка стиснула зубы и добавила с жестким прищуром:
– Я ничего не нарушаю. Я не знала. Это ты виноват. Ты – не наш!
Когда Женя мчался вслед за ней по бульвару, почти теряя ее из виду, дождь уже хлестал вовсю.
– Девушка! Подождите!
Взрывая лужи подошвами ботинок, Женя заметил вскользь, что отдельные прохожие останавливаются и удивленно смотрят на него из-под зонтиков. Да, он несется по улице сломя голову по щиколотку в воде, да, он кричит кому-то остановиться… Но в реакциях людей было что-то другое, что-то еще. И снова это странное выражение лица – как у нее, которая вдруг бросилась бежать.
Красный свет сменился желтым, а она была уже на другой стороне дороги и спешила к сержанту полиции в упакованной в целлофан фуражке. Затормозив на мгновение у перехода-зебры, Женя снова ринулся вперед, в гущу сорвавшихся с места автомобилей, окруженный рычанием моторов и истеричных гудков. Девушка показывала на него пальцем. Жене показалось сквозь ливень, что страж порядка козырнул ей в ответ.
Слева потрепанный «Жигуль» больно толкнул в бедро. Водитель вытянулся и сидел за рулем побелевший. Девушка уже бежала к троллейбусу на остановке, и Женя, достигнув тротуара, ринулся было за ней, но был крепко схвачен за локоть.
– Ваши документы.
– Я ничего не нарушаю, – Женя засуетился в поисках паспорта. У передней двери троллейбуса столпилась небольшая кучка пассажиров, он мог еще успеть.
– Как же не нарушаете… Евгений Степанов? – полицейский снял фуражку, прикрывая ею паспорт от дождя, и мотнул головой, стряхивая капли с соломенного цвета шевелюры. – С девушкой пытались идти на контакт? Законы вам не писаны? Пройдемте.
И Жене пришлось пройти. Сержант снова держал его за пуловер над локтем, и, спотыкаясь и не сводя глаз с троллейбуса, Женя следовал за ним к машине. Он пытался рассмотреть девушку сквозь запотевшее стекло троллейбуса, который тронулся с места.
Он не просто изобразил ее похоже. На бумаге был более чем ее карандашный портрет. Катя Бурмистрова смотрела в зеркало своих чувств, своих потаенных мыслей, страхов и надежд. Заклятый враг, внезапно и неуклюже появившийся в ее жизни, за считаные минуты изобразил ее внутренний мир и облек его в человеческую форму, ее форму. Если бы Женя Степанов нарисовал ее совершенно голой, каким-то образом угадав шрам на ключице, золотистый пушок на животе, очертания груди, ямочку под коленкой, – Катя не была бы так поражена.
Сквозь запотевшее стекло еще была видна полицейская машина у обочины за остановкой и две мутные фигуры рядом. Катя взялась рукой за верхний поручень троллейбусного салона и, пока не успела передумать, крепко сжала его…
Уже залезая на заднее сиденье «Фольксвагена» УВД, Женя увидел, как сорок пятый номер, чиркнув штангой по проводу, зашипел и выпустил сноп искр. Троллейбус почти скрылся за изгибом Покровки, а устроенный им звездопад еще парил в мокром воздухе затухающими светлячками. У Жени возникло странное чувство, что ему только что подмигнули.
Сержант развернул автомобиль через сплошную. Дворники полоскали лобовое стекло в струях воды. Женя водил глазами налево-направо, следя за дворниками, и от бессилия начал засыпать. Он ничего не понимал. Вообще ничего.
«Я – не наш, – возникла мысль под слипающимися веками и продолжила сама себя: – Я – Абай Кунанбаев».
Глава 3
Все серьезно
Макар Филипыч любил себя баловать. Поэтому зачастую принимал ванну и отчет от начальника безопасности одновременно. Хвойный экстракт для ванны, который приятно пенился в теплой воде, он заказывал исключительно из Англии, хотя Англия этот самый экстракт заказывала из Литвы. Корней стоял рядом, с досье из крокодиловой кожи, и несколько жалел, что переходный период из замов в начальники охраны произошел так стремительно, без брифинга. К примеру, тогда Корней знал бы, что для ежемесячного доклада стоит надевать не дорогой костюм, а шорты и шлепанцы. Его лакированные туфли уже жалобно хлюпали на мраморном полу, а кайма накрахмаленных брючин обмякла и потеряла форму. Макар Филипыч вытащил изо рта персиковую косточку, приставил ее к резинке, намотанной на пальцы наподобие рогатки, и, прицелившись, пальнул по крейсеру, который бороздил пенные сугробы просторной ванны. Размером офисная ванна не уступала королевской кровати Макара Филипыча дома, в резиденции на Баррикадной, и была выдолблена из цельной глыбы орбикулярного гранита. Крейсер булькнул и скрылся из вида, обдав брызгами манжет Корнея. Принц взялся за новый персик, коварно посматривая на желтую резиновую уточку.
– Прекрасно, – одобрил Принц предыдущие данные и пошевелил пальцами ног по гранитному дну. Чтобы не промочить волосы, он замотал хвост в специальную сеточку. – На улицах дерутся?
– Еще как, Макар Филипыч, – Корней перелистнул страницу. – Только за последнюю неделю восемнадцать уличных драк, три автомобильных инцидента. Пострадали шесть орков.
– Прекрасно. А с нашей стороны?
– Тоже шестеро.
– Прекрасно, – Принц досасывал последние кусочки мякоти с косточки и запустил было пальцы в рот за готовым снарядом, когда вдруг поймал на себе недоуменный взгляд Корнея и понял, что сказал что-то не то. – В смысле, плохо. Но в меру.
Корнея объяснение устроило. Да и кто он такой, чтобы ставить под сомнение Принца? Кто он такой, чтобы даже иметь право на такое сомнение? Оговорился, с кем не бывает. Ничего удивительного: он работает в десять раз больше нас всех вместе взятых, приносит себя в жертву ради благополучия эльфийского народа.
– Ты чего такой зажатый? – Макар Филипыч сосредоточенно следовал прицелом за уточкой, плавно дрейфовавшей по течению. – Полезай в ванну, места много. Можешь не раздеваться, вода подостыла. Только ноги вытри.
Спасение Корнеева костюма пришло из неожиданного источника. Система экстренной связи использовалась редко – при Корнее вообще ни разу, а при Александре единожды, так рассказывали. Поэтому, когда динамик над ванной щелкнул и загудел Петиным голосом: «Макар Филипыч! У нас ситуация!» – правитель вздрогнул, косточка мазнула по уточке вскользь, срикошетила от края ванны, щелкнула по стене, потом по хрустальной вазе с фруктами и тюкнула Принца по лбу. Корней в ужасе спрятался за крокодиловым досье, делая вид, что ничего не заметил.
– Уровень угрозы? – Макар Филипыч расстроился и чесал лоб.
– Оцениваем как желтый, – пробубнил динамик.
– Всех ко мне! – приказал Принц стальным голосом.
Через две остановки Катя добралась до Садового кольца и там пересела на другой троллейбус, «бэшку», на котором и каталась кругами, пока не распогодилось. На втором витке в салон зашла контролерша; она оказалась эльфом и Катю не потревожила. Женщина, судя по всему, знала, кто такая Катя, хотя Кате ее лицо было незнакомо. Ничего удивительного.
Катя сложила рисунки в папку и завязала шнурок. Открыть ее заново она почему-то не решалась, и папка покоилась на коленях. Макар Филипыч уверил ее, что предпринимаются все возможные попытки разыскать ее отца. Разумеется, так и было и не могло быть иначе. Принц подтвердил Катино предположение: Александр, занимавший высокую позицию при дворе, мог стать жертвой оркских террористов. Других версий просто не существовало. «Мы надеемся, что он жив. Мы найдем его. Виновные будут наказаны», – обещал Принц. С тех пор прошло две недели, и сегодняшняя встреча на бульваре выбила ее из колеи. Грозит ли ей опасность? Почему к ней не приставили охрану? Как случилось, что посмертная просьба отца (в глубине души Катя не верила в его возвращение; если его похитили, то группировка уже выдвинула бы условия его освобождения) привела ее на рандеву с врагом? И почему враг оказался таким нелепым и, на первый взгляд, безобидным? Странная тактика.
Когда солнце заиграло на мокром асфальте и капли на стекле начали подсыхать молочными разводами, Катя сошла на остановке и направилась туда, куда ноги несли ее против ее безвольной сегодня воли.
В коридоре Николай Петрович Чепурко воевал с архивным шкафом, гремя ящиком, который отказывался отдавать ему нужный документ, и негромко чертыхался. Следователь не узнал Катю в первое мгновение, и это позволило ей сразу и без слов вручить ему новогоднюю фотографию, где она и Александр держали по бенгальскому огню в каждой руке. Когда Катя пришла к Николаю в первый раз, он отказался взять фото. Теперь они стояли молча, и Николай недоуменно переводил взгляд с ее лица на фотографию и с фотографии на отвлекавший его ящик картотеки, к которому у него чесались руки приложиться топором. Когда на него наконец снизошло понимание, чего от него хотят, Николай раздраженно рыкнул и попытался вернуть карточку.
– Я уже объяснил. Оперативной работой больше не занимаюсь.
Катя инстинктивно спрятала руки за спину, чтобы фото не оказалось снова у нее.
– Я вас очень прошу. Вы же расследовали… такие дела.
Николай стал пурпурным и, убедившись, что в коридоре, кроме них, никого нет, схватил ее за плечо и затащил в ближайший пустой кабинет.
– «Такие»? «Такие»? Какие – «такие»? Даже не отвечай мне. Даже не отвечай, понятно? Почему у этого Макара Филипыча вечно люди пропадают? Ты знаешь? Вот и я не знаю. И знать не хочу! И не отвечай мне! «Расследовал»… А теперь сижу за письменным столом, все за идиота держат.
– Петрович! – раздался глас опера Шуры из коридора.
– Вот, особенно этот, – прошипел Николай. Шура прошел мимо, вернулся, заглянул и сначала даже опешил, застав Николая с юной блондинкой. Он собирался схохмить, но не собрался, уж слишком поникшей выглядела Катя.
– Петрович, там твой подопечный вляпался.
Шура кашлянул и исчез. Катя направилась к выходу, так и не взяв протянутую ей фотографию.
– Мне пора, – сказала она, не оборачиваясь. – У меня пары в четыре.
Николая особенно разозлило ее разочарование и тихий укор. Редкий человек признает, что в действительности злится сам на себя.
– Ни во что я больше не лезу, ясно? И ты не лезь! – прокричал он ей в спину. – У тебя лекция? Вот и иди на лекцию. Мои соболезнования.
Катя не остановилась.
Минутой позже Николай Петрович уже отпирал «обезьянник» в соседнем помещении, отобрав ключи у белобрысого сержанта. За решеткой Женя успел нарисовать портрет Катерины Бурмистровой на оборотной стороне неоплаченного счета за коммунальные услуги, чеке из «Макдональдса», трех салфетках «Клинекс», визитной карточке Дюши, флаере локального интернет-провайдера и подумывал снять из-под пуловера белую футболку, чтобы растянуть ее на железках наподобие холста. Он как будто тренировал руки выучить наизусть ее образ и уметь запечатлеть его в любой момент машинально, если вдруг когда-нибудь он сотрется из памяти. Подсевшая к нему рыжая проститутка средних лет плакала о своей загубленной любви в Саранске, которую она променяла на огни большого города двадцать лет назад, потому что дурой была, дурой и осталась, а он теперь бар открыл в Болгарии, – и предлагала початый рулон туалетной бумаги.
– Что вы делаете? – возмущался сержант.
– Выношу нарушителю строгое предупреждение, – сухо процедил Николай. – Пошли, художник!
– Да по какому праву…?!
Николай резко развернулся к растерянному сержанту.
– На погоны посмотри, если на мои седины тебе наплевать! Вы все можете за моей спиной о чем угодно шептаться, но капитанского звания у меня никто не отнимал! Переход дороги на красный свет?! Постыдись, мальчишка!
Распахнув дверь из ванной в свой штаб, Макар Филипыч протащил через комнату шлейф пара и прервал состязание троих охранников по метанию дротиков в ламинированный портрет Оркского Принца Федора Афанасьевича. Запахнув поплотнее велюровый халат, Макар Филипыч прошагал к массивному столу из красного дерева – он любил все массивное – и уселся в кожаное кресло; за ним проследовал Корней, оставляя мокрые следы на ковровом покрытии.
– Личное дело! – потребовал Принц. Серый передал досье Пете, Петя – Корнею, а Корней положил перед Макаром Филипычем, который раскрыл первую страницу и прочитал вслух:
– Степанов, Евгений Владимирович. Родился…
Он помычал, потом помолчал, терзая серьезным взглядом одного телохранителя за другим.
– А что наша принцесса?
– Действовала правильно, контакта избегала, – докладывал Корней, поглядывая в отчет, присланный факсом двадцать минут назад. – Но, по словам свидетелей, в итоге дала слабину, подмигнув троллейбусом.
– Так-так-так, – Принц начал заводиться и для успокоения нервов отправил в рот горсть орешков из настольной вазочки, – так-так. Распоясались… Он что, законов не знает?
– Он вообще еще ничего не знает. У него глаз не открылся.
– Как – не открылся? Родители куда смотрели?
– Родители, это… – Корней замялся. – Нет у него родителей. Там написано. Диссиденты Степановы его родители. Их же пять лет назад того… Помните?
– Яблоко от яблони… – Принц оттолкнулся от стола, вылез из кресла и возбужденно ходил по кабинету. – Вы хоть понимаете серьезность всего происходящего? Он же как джокер в карточной колоде, этот… орк необразованный! Он же что хочет, то и делает!
Лекция могла продолжаться долго, если бы Петя не совершил страшный грех, начав шептаться о чем-то с Серым, за что незамедлительно и получил орешком по носу: Макар Филипыч все еще не снял резинку-рогатку с указательного пальца. Корней и Матвей смотрели осуждающе, а Макар Филипыч готов был взорваться. Петя вскочил и покраснел.
– Петенька, то, что я говорю, тебе неинтересно? Поделись тогда тут с нами со всеми, о чем беседа?
Уткнув полный раскаяния взор в ковровое покрытие, Петя молчал, наивно надеясь, что гроза минует его. Принц выжидал. Молчание было невыносимым, как затишье после молнии, когда не знаешь, в какой момент грянет гром, как громко и как близко.
Серый был моложе всех, у него первого не выдержали нервы. Он не хотел стучать на товарища, и поэтому был убежден, что оказывает ему услугу.
– Петя дискутировал про серьезность происходящего. Типа, мальчик девочке улыбнулся, а мы желтую тревогу забили.
Тишина вдруг стала еще более угрожающей. Принц почти заметно позеленел. Корней обреченно закрыл глаза, и если бы умел, то, наверное, начал бы молиться. Именно поэтому он не увидел, как на испуганном лице Макара Филипыча снова пробежали мутные всполохи. Его лицо на секунду превратилось в невнятное марево, в котором стерлись его черты и начали проступать другие. Принц покачнулся и заспешил в угол кабинета, развернувшись к охране спиной. Матвей и Серый вскочили, обеспокоенные. Корней, почувствовав неладное, открыл глаза, нашел взглядом правителя, шагнул к нему. Но Принц уже пришел в себя. Медленно развернувшись к Пете, он приказал тоном, не терпящим возражений:
– Петя. Сделай «монтану».
Испытание «монтаной» пришло из джинсовых 80-х и популярного тогда анекдота про ворону, которая, расправив крылья, воображала сходство с орлом – эмблемой фирмы «Монтана». Петя послушно поднял одну ногу и распахнул руки в стороны, растопырил пальцы как перья. Макар Филипыч подошел к нему вплотную, затянул на нем галстук до упора и ласково поинтересовался:
– А теперь скажи нам: «коржики» у нас кто?
Нарицание «коржик» приклеилось к оркам полтора века тому назад за их смугловатый оттенок кожи. Еще их называли волкодавами, папуасами (традиционно среди эльфов было принято считать, что орки малообразованны и ведут дикарский и примитивный образ жизни), а также, после проката фильма «Белое солнце пустыни», – гюльчатаями, с намеком на их многочисленные косички, как у среднеазиатских женщин.
– Враг номер один.
– И давно?
– Восемьсот лет.
– С врагом дружить можно?
– Нельзя.
– А дружба начинается с чего?
– Дружба, – заученно отвечал Петя, – начинается с улыбки.
Засунув руки в карманы халата, Макар Филипыч сделал многозначительную паузу, перед тем как задать самый главный и устрашающий вопрос.
– А почему нельзя дружить с врагом?
Петя набрал воздуха в легкие и начал перечислять, что помнил:
– Потому что… реки повернут вспять… и полюса поменяются местами… и погаснет солнце… и погаснет луна… И, это… Все помрут.
Молча и несколько успокоившись, Принц проследовал обратно к креслу и уселся, давая возможность этому грозному прогнозу – заклятию, наложенному на два народа восемьсот лет назад – осесть в сознаниях присутствующих, освежиться в памяти.
– Будешь глупые вопросы задавать, – Принц подвел итог, – простоишь «монтаной» до зарплаты. Поскольку я решаю, когда тебе получать зарплату – это может быть бесконечно долго. А если что – можно и туда загреметь, – он кивнул в сторону внушительной двери из нержавейки в дальнем конце кабинета. Четыре пары глаз неохотно проследовали за кивком правителя. Кто-то поежился, кто-то сглотнул. В воцарившейся тишине был слышен утробный рокот мотора внутри промышленной холодильной камеры в два человеческих роста высотой.
– «Счастливый, мирно спи, простолюдин! – Принц покачал головой. – Не знает сна лишь государь один». С вами же нельзя иначе. Вы же иначе не понимаете, – он закинул ноги в тапочках на стол и объявил: – Резолюция. Орка держать под наблюдением. Мобилизуйте дружину из Бутово, пусть его пасут. Приоденьте их там. Пусть бутовские, но эльфы все же. А Федора Афанасьевича я сам поставлю в курс дела, чтобы приструнил своих. – Макар Филипыч запустил дротиком в портрет Оркского Принца, поставив точку. – Это – вопрос национальной безопасности.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?