Текст книги "Влюбиться в эльфа и остаться в живых"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vlyubitsya-v-elfa-i-ostatsya-v-zhivyh-65179.jpg)
Автор книги: Александр Талал
Жанр: Боевое фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Снежок просвистел в воздухе, не замедляясь, а, наоборот, стремительно набирая скорость, по крутой дуге, поднялся до уровня третьего этажа соседнего дома, достиг высшей точки своей траектории и спикировал вниз. Он настиг Александра мощным ударом в спину, оставил на куртке снежное пятно. Бурмистров с бега перешел на шаг, а потом и вовсе застыл на месте с поднятой ногой.
Когда через несколько мгновений «ДеВилль» остановился у бордюра, а охранники Федора Афанасьевича мчались к неподвижной фигуре, лицо Александра было покрыто изморозью, светлые брови и ресницы побелели от инея, синие губы выделялись пятном на бледной коже, неживые глаза подернулись пленкой. Замороженный истукан нелепо пошатнулся на одной ноге, накренился вперед и завалился. Охрана вовремя подхватила его и потащила в багажник черного лимузина. Вытянутая нога мешала Бурмистрову поместиться, и охранникам пришлось согнуть ее с ледяным хрустом в колене.
– Погодите! – скомандовал Федор Афанасьевич охраннику, собиравшемуся было захлопнуть багажник, и аккуратно снял с Александра зажим для галстука. Блестящий металлический зажим теперь потемнел, потускнел и на глазах покрывался бурой ржавчиной. – Минутку внимания! – обратился Принц уже ко всем четверым телохранителям. – То, что вы видели сегодня, – исключение. Вынужденное перемирие с Эльфийским руководством…
На расстоянии, у белого лимузина рядом с парковкой торгового центра, Макар Филипыч произносил похожую речь:
– …перемирие с Оркским руководством…
– …закончено, – сказал Принц Оркский Федор Афанасьевич. – Состояние боевой готовности возобновляется с этого момента.
– …возобновляется с этого момента. Всем ясно? – спросил Принц Эльфийский Макар Филипыч.
Всем было ясно.
– Да, и возьмитесь, наконец, за пресечение распространения вредительской сказки про Гоблина, – добавил Оркский Принц. – Она меня расстраивает. Я опасаюсь за свое душевное равновесие. Кто там у нас отвечает за цензуру и пропаганду?
Лимузины разъехались в противоположных направлениях.
* Т * Р * И * С * Е * С * Е * М * Б * Е *
Через некоторое время черный «ДеВилль» свернул с Садового кольца на Баррикадную улицу и остановился у сталинской башни-высотки. Охрана пожелала Принцу спокойной ночи и пообещала, что к завтрашнему дню лимузин будет как новенький.
Массивная деревянная дверь подъезда закрылась за спиной Федора Афанасьевича; оркский лимузин тронулся с места. В этот же момент со стороны Большой Грузинской, минуя зоопарк, показался «Роллс-Ройс» Макара Филипыча и остановился, по обыкновению, у противоположного угла высотки. С сундуком в руке Эльфийский Принц покинул автомобиль и направился внутрь. Охрана пожелала ему спокойной ночи. «Колесницу вашу починим к обеду!» – заверил Корней.
Через пять минут в роскошной резиденции на верхнем этаже включили компьютер. В темноте монитор кидал блики бледного света по просторной зале, пока загружалась Windows.
Курсор щелкнул дважды по иконке в форме красного сундучка на рабочем столе, открывая красочную таблицу из трех колонок. Первая содержала изображения предметов – старинных и современных, от средневекового кинжала до MP3 плеера, от часов-луковицы на цепочке до турбозажигалки, от царского рубля с дыркой до брелка «Золотое кольцо»; строк с предметами в таблице насчитывалось сотни. Вторая колонка, озаглавленная «световая мощность», оценивала силу амулетов в свечах. Цифры здесь в основном варьировались между 50 и 1000 свечей. Наконец, справа, под словом «Обладание», было оставлено место для галочки. Когда таблицу стали листать в поисках нужного предмета, в третьей колонке замелькали, зарябили галочки; лишь изредка попадался пустой квадратик.
Вот он: рисунок зажима для галстука, который этой ночью конфисковали у Александра Бурмистрова. Курсор пометил амулет: есть «Обладание»!
Макар Филипыч откинул крышку сундука, ласково погладил его содержимое: тускло мерцающие старинные и современные предметы – от наконечника стрелы до наручных часов «Дизель», от портсигара до простенькой серебряной цепочки, от средневекового кинжала до MP3 плеера – повторяли содержимое таблицы.
Федор Афанасьевич поместил зажим для галстука среди остальных амулетов. В почерневшем металле снова появился блеск; он переливался слабым светом. Перед тем, как запереть сундук на замок, Оркский Принц помедлил, рассматривая девять плоских восьмиугольных бронзовых бляшек на самом верху груды амулетов; коснулся каждой, очерчивая пальцем отлитые на них буквы в древнерусском стиле: «Т», «Е», «Б», «С», «Е»…
Макар Филипыч пролистал таблицу до отдельного блока в конце, озаглавленного «Октагоны». Десять картинок изображали все те же бляшки с буквами. В графе «Мощность» против октагонов стоял знак вопроса и в скобках: «переменная величина». В колонке «Обладание» девять из десяти были помечены. Макар Филипыч вздохнул.
Принцы вышли на балкон один за другим и, бок о бок, еще долго задумчиво обозревали принадлежавший им город с высоты птичьего полета. Где ты, десятый октагон? Уже занималась заря, и длинная тень двух правителей косо вычертилась на кирпичной стене высотки, поползла прочь от восходящего солнца. Вскоре хлопнула дверь, и тень скрылась вовсе. Плотные шторы задвинулись за стеклами пустого балкона.
* Т * Е * Б * С * Е * М * Е * И * С * Р *
Глава 1
Художник от слова «Степанов»
В общем и целом художники могут подразделяться на две основные категории – те, кого хочется прибить, и все остальные. Художники, которых хочется прибить, в свою очередь, тоже могут гордиться разнообразием своих классов, видов и подвидов. Справедливости ради, стоит отметить, что Женя Степанов не относился ни к одному из них и представлял собой отдельную, независимую категорию из одной особи. Потому что его непосредственный начальник, пожилой усатый следователь Николай Петрович Чепурко, периодически желал прибить Женю Степанова по совершенно конкретным и ни на что не похожим причинам.
В то утро Николай Петрович брал показания у тетки с вокзала, наблюдавшей потасовку на платформе прибывшего электропоезда Калуга – Москва, в которой были сильно пострадавшие. Следовательская работа Николая уже давно сводилась к опознаниям, опросам свидетелей, составлению протоколов и прочим бумажным делам. В отделении полиции ходили слухи о Николае и его психической неуравновешенности, из-за которой его и отстранили от серьезных дел и посадили за письменный стол. Слухи подтверждались для Жени вспыльчивостью Николая и резкими переменами настроения, во время которых он и порывался Женю прибить. В результате Женя Николая в меру побаивался, хотя прибитым пока ни разу не был замечен.
Взгромоздившись на стул, под который она предварительно запихнула клетчатую сумку и придерживала ее с двух сторон пятками, тетка излагала суть увиденного:
– …а потом брюнетик поднял урну и в белобрысого запустил. Там еще окурки непогашенные лежали, дымили, посыпались на лету. А белобрысый обозвал его как-то… «Дорк проклятый», сказал. То ли «дорк»… то ли «шморк»… Разберешь эту молодежь сегодняшнюю с ихними словечками, – тетка покосилась на Женю. – А потом тот, с урной, меня увидел, глазами так зырк! И убежал.
– Какие глаза-то, к примеру? – Николай уцепился за важную деталь.
– Как? – переспросила тетка. – Большие глаза, серьезные. Суровые такие глаза. С бровями. Зырк на меня.
– Ты рисуй, рисуй, – важно посоветовал Жене Николай.
– Я рисую. – Женя ответил тоже деловито, склонившись над альбомом и понимая, что замечание Николая предназначалось для того, чтобы тетка осознавала собственную значимость и сосредоточилась на главном.
– Вспоминайте – нос там, губы…
– Ага, все при нем, – закивала тетка с готовностью. – И нос, и губы. Даже лоб был. Высокий такой лоб.
Николай снял фуражку и вытер рукавом вспотевший лоб. На тетку снизошло некоторое просветление:
– А, и в подбородке дырочка!
– Ямочка? – поправил Николай. Женя старательно орудовал карандашом по альбомному листу.
– Ну да, такая дырочка, как ямочка, – довольная собой, тетка попыталась подсмотреть Женино творение. – Ну что там, уже похоже?
– Это вы нам скажете, – устало вздохнул Николай и протянул руку. – Показывай, Айвазовский.
Эти слова почему-то вывели Женю из равновесия; он выпрямил скукоженный позвоночник и, срочно о чем-то задумавшись, принялся неспешно изучать грубую мозолистую ладонь Чепурко. В какой-то момент его блуждающий взгляд проделал обратный путь к альбомному листу и остановился на нем довольно растерянно, словно впервые видел, да и знать не хотел, что там нарисовано. В его глазах – зеркале его души, как заявил бы некто умный, но не настолько умный, чтобы своевременно позаботиться об авторских правах на афоризм – заметно что-то екнуло. Женя Степанов направил зеркало души вновь на нетерпеливо шевелящую пальцами Николаеву ладонь и на этот раз казался загипнотизированным ею. Создавалось впечатление, что Женя парализован выбором: кого ему больше бояться – заскорузлой ладони или собственного рисунка. Зеркало души Николая Петровича налилось кровью, его ноздри затрепетали нервно и яростно.
– Что, опять? – хрипло пробормотал следователь. Тетка глупо захлопала глазами. Рука следователя выхватила альбом из Жениных рук и была при этом недружелюбна. С белого листа на него взирало лицо, скорее походившее на персонажа из комикса – нечто среднее между синим человечком из «Аватара», американским индейцем и Невероятным Халком – чем на фоторобот или милицейский скетч. Смугловатая кожа; нереалистично высокие скулы; большие черные горящие глаза. Темные волосы до плеч сплетены в сотни косичек. Не без волнения теребя карандаш в руке, Женя наблюдал, как Николай медленно поднимается со стула.
– Ну, Степанов… – прохрипел Николай. После сомнений, длившихся около десятой доли секунды, Женя вскочил со своего места и отпрыгнул прочь. Возможно, если бы не этот отчаянный маневр, Николай наконец прибил бы своего художника, но на этот раз прибитым оказался только стул (надо сказать, не впервые), склеенный, перевязанный бечевкой и замотанный скотчем во множестве мест. Тетка на своем стуле села по стойке смирно и крепче сжала пятками баул. Рассвирепев еще больше, если такое можно себе представить, Николай вперил испепеляющий взгляд в Женю, предусмотрительно отбежавшего за письменный стол.
– Это что такое, ты, Васнецов?! – он потряс альбомом так, что из нарисованной головы чуть не посыпались зубы. – Я тебя спрашиваю! – И альбом полетел в Степанова.
– Да успокойтесь, Николай Петрович! Не нравится – сейчас переделаю!
– Я тебя сейчас переделаю! Здесь тебе, Степанов, полиция, а не «В гостях у сказки»!
Пока Николай наматывал круги вокруг письменного стола и тетки, пытаясь-таки излить свой гнев на вызвавшего его, свидетельница с баулом, не обращая внимания на крики и топот носившихся вокруг нее художника и следователя, неспешно наклонилась и извлекла альбом с отпечатком кед из-под ног бегущих.
– А что, похож, – произнесла она и затосковала. – Но как-то поинтереснее.
У открытой двери кабинета нарастал доносившийся из коридора гогот. Это два молодых опера, Шура и Гарик, два сапога пара и неразлейвода, заглянули поглазеть на катавасию.
– Ты, Жень, поаккуратней с нашим Петровичем! Он у нас по психической статье списанный! – веселился Гарик.
Шура вторил:
– Самого Кащея лично видел! И его гномов! Да, Петрович?
Шура хотел добавить что-то еще, но ощутил потребность внезапно изменить положение своего туловища в пространстве, чтобы уступить дорогу массивной стеклянной пепельнице Николая, как раз-таки совершавшей свой первый и последний полет не без помощи ее владельца.
* И * С * Е * Е * Р * Б * С * Т * Е * М *
Женя Степанов возвращался домой понуро. Он понятия не имел, почему, порой увлекаясь и забывая обо всем, он изображал на казенном ватмане фантастических дикарей с косичками, бледнокожих златовласых красавиц с голубыми прожилками вен на высоком лбу – вместо того, что описывали свидетели. «Я так вижу», – объяснял он своему другу Дюше, широко популярному в узких кругах диджею. «Может, тебе к окулисту?» – заботливо предлагал DJ Dyusha. Женя расстраивался: «Да нет, ну не буквально же… Мне так представляется». Он не хотел огорчать Николая Петровича, который, хоть и был ворчлив и агрессивен, тем не менее взял Женю под свое крыло, устроил на должность, в которой у отделения милиции не было большой нужды, и иногда покупал ему сосиску в булке. Этой мелочи Женя радовался, несмотря на дижонскую горчицу. Хотя Пес все равно съест, но от горчицы будет фыркать и мотать головой.
Женя оглядел двор в поисках Пса. Недовольно отметил, что на своем посту перед подъездом восседала на синенькой скамеечке Раиса Леонидовна, бывшая школьная учительница, а ныне пенсионерка и управдом. По каждому флангу ее обрамляли верные соратницы, поддерживавшие ее безоговорочно во всех начинаниях и заканчиваниях. Как только Раиса Леонидовна начинала строго высказывать свое чаще всего критическое мнение о том или ином соседе или событии двора, бабушки по бокам усердно кивали и причитали невнятным, но дружным хором, в котором выделялись лишь отдельные понятные слова, да и то только потому, что эти же слова были произнесены ранее самой Раисой. Женя не знал точно, как их зовут, и поэтому про себя величал «левой старушкой» и «правой старушкой».
Замедлив шаг и впоследствии остановившись перед тополем, скрываясь таким манером от неумолимого дворового комитета, Женя снова поискал Пса взглядом и негромко посвистел. Раиса была в его жизни легким кошмаром и тихим ужасом. Оказавшись на пенсии и в результате лишившись привилегии безграничного контроля над стадами нового поколения, права ваять их нормы поведения и линию одежды, а также радости запихивания в их глотки разумного, доброго и вечного, часто до рвотных позывов, – неугомонная педагог старой гвардии избрала себе в жертвы соседа Степанова и изливала на него количество внимания, предназначенное для двухсот двадцати учеников средней и старшей школ. Раиса подстерегала Женю в подъезде и во дворе, в продуктовом магазине и в подземном переходе. Она желала знать, когда Женя решит поступать на медицинский, потому что Тинторетто из него вряд ли выйдет. Она пыталась перекрыть ему дорогу собственным сухощавым телом в тех редких случаях, когда Женя собирался куда-нибудь на ночь глядя, и добивалась обещания, что он будет держаться людных мест и освещенных улиц. Она придирчиво рассматривала содержимое пакета, с которым Женя приходил из магазина, и сетовала на отсутствие там необходимого букета витаминов для растущего организма, норовя потихонечку впихнуть между консервами и шматом «докторской» баночку с морской капустой. И с особой настойчивостью Раиса требовала, чтобы Женя прекратил всякое общение с «блохастой псиной».
Пес не заставил себя ждать. Косматая морда возникла из подворотни, встрепенула ушами и покосилась на Раису Леонидовну. Решив, видимо, что между привлекательностью сосиски и неприятностью управдома сосиска все же перевешивает по выработанной веками собачьей шкале измерения, Пес показался на свет во всей своей красе, по пояс взрослому человеку в холке (в холке Пса, а не взрослого человека). Бочком, бочком засеменил он вдоль стены крадущимся аллюром с поступью иноходца и за каких-нибудь двадцать метров от обожаемого Жени и заветной сосиски припустился наконец во весь опор.
Когда Пес в три скачка оказался у цели и заполучил обед, предварительно поздоровавшись с благодетелем тычком передних лап в грудь, дружбу человека и животного нарушил строгий голос:
– Ну вот, опять он своего зверя приманивает! Нет, вы посмотрите!
Женя и Пес присели от неожиданности и с довольно одинаковыми выражениями лица и морды обернулись на звук. Левая и правая старушки, как два дополнительных динамика Раисы Леонидовны, подтвердили – «приманивает, ой, приманивает, ага, опять, вот ведь опять». Женя покосился на Пса, а тот, не сводя глаз с Раисы, привел челюсти в движение, потому что главное в сосиске – успеть ее уничтожить.
– Как будто я не с ним разговариваю! – продолжала Раиса, и на верхушке ее горделивой осанки мелко подрагивал от возмущения тугой шиньон. – Евгений, не хочешь домашнему комитету отвечать – докатишься до суда присяжных. («Комитету, комитету!» – неслось из стереостарушек.) Я диких животных в нашем доме не потерплю! Здесь люди кошек выгуливают… и детей… домашних. Я с полицией свяжусь, помяни мое слово!
Женя похлопал Пса по боку, отсылая его отсидеться где-нибудь с проглоченной сосиской, и не нашел ничего лучшего, чем ослепительно улыбнуться во весь рот. Пес послушно отбежал за пределы двора, где начинались ряды гаражей-ракушек и теоретически заканчивались владения Раисы Леонидовны и ее скамеечных фрейлин. «Детей… милицию… кошки, кошки…» – причитали на флангах.
Поддаваться на провокацию не было смысла – противник превосходил Женю численно и обладал напором и бесконечностью аргументов, которые ничего не доказывали, но этим самым качеством отрицали возможность их оспорить. Прошагав к подъезду как ни в чем не бывало, Женя с умиленной улыбкой обвел взглядом притихших в ожидании пенсионерок и восторженно прокомментировал картину:
– Три девицы под окном пряли поздно вечерком! – таким образом надеясь убить сразу двух зайцев: неожиданно сменить тему и впечатлить знанием цитат из школьной программы. При слове «девицы» управдом задумчиво приосанилась и поправила прическу. – Я, Раиса Леонидовна, и сам полиция! – весело добавил Женя и прошмыгнул в подъезд.
– Молодежь пошла… рас-пу-щен-ная-я… – пробормотала Раиса и вздохнула. Ее мысли устремились против течения времени, в пионерский лагерь на берегу Черного моря, где сосны дышали свежестью и горн пел отбой в синих сумерках.
Женя повернул ключ в замке почтового ящика, и дверца неожиданно распахнулась под натиском толстого тяжелого конверта размера А4. Желтый пакет звонко шлепнулся на пол плашмя. Стены подъезда прошептали об этом гулким эхом до самого верхнего этажа. Привычная Женина жизнь разбилась вдребезги, пока еще ничего ему не сообщив.
Глава 2
Женя ничего не понимает. Вообще ничего
Кто мог обратиться к неизвестному художнику с крупным заказом? Самым серьезным Жениным достижением был дизайн рекламного плаката к сказочному фильму, который в результате так и не вышел на экраны кинотеатров, а незаметно прошел по телевизору и затем оказался на уцененных DVD в магазинах Евросети. Прочие Женины халтуры включали в себя роспись стен игровой комнаты соседнего детского сада, несколько уроков рисования с мальчиком на Рублевке, который через месяц решил, что предпочитает играть на бас-гитаре, и рисунок для листовок магазина электроники, превращенный нещадным ксероксом в невнятное черно-белое месиво. На секунду Женя заподозрил, что это розыгрыш веселых оперов из отделения, но тут же отмел версию по нелепости: если Шура и Гарик написали манускрипт на двести с лишним страниц только для того, чтобы подшутить над Женей, то еще неизвестно, кто над кем подшутил.
Помимо пачки листов с текстом, в пакете был небольшой запечатанный конверт, в котором от имени начинающего издательства «Энигма» Жене предлагалось превратить роман в комикс на выгодных условиях. Если условия Женю устраивали, он должен был передать эскизы на Чистопрудном бульваре 7-го апреля, подписать договор и получить аванс. Условия Женю более чем устраивали, но до седьмого числа оставалось лишь несколько дней. Название издательства в Интернете не фигурировало. В ответ на мейл приходил автоматический ответ о том, что главный редактор в отпуске и что контора официально начнет свою деятельность с седьмого апреля. Примерно такого же содержания сообщение произносил мужской голос на автоответчике «Энигмы». Указанный в шапке послания юридический адрес находился где-то в Солнцево, и ехать туда у Жени не было никакого желания. Чтобы принять решение, Женя устроился в кресле у окна, где любил читать отец, и открыл первую страницу манускрипта.
Кресло, где любил читать отец… Память о родителях состояла теперь из вот таких обрывков воспоминаний. Набор пастельных мелков, которые подарила мама на Новый год в первом классе; первое января, проведенное с ней на ковре за первым уроком рисования и пролетевшее как миг… Поход в зоопарк, где лама заплевала отцу брюки, и Женя смеялся до слез, и в то же время жалел растерянного папу, и снова смеялся, когда тот тоже начал хохотать… День, когда Женя потерялся в парке Горького и оказался окружен несколькими ребятами постарше, которые не требовали денег, а начали знакомство с болезненного тычка в плечо, словно Женя и сам должен был знать, чем заслужил расправу; своевременное появление родителей тогда было спасительным и запомнилось надолго, круче мамы и папы не было никого на свете, и с ними можно было ничего не бояться…
Если бы не фотография на письменном столе, Женя, возможно, совсем забыл бы их лица за последние пять лет. Где-то в недрах тяжелого захламленного дубового комода пылился фотоальбом, и Женя все собирался откопать и перелистать его, но что-то всегда останавливало его и заставляло откладывать на потом. Он вообще не затевал в квартире никаких перестановок и редко убирал; здесь все осталось как в тот день, когда в дверь позвонил следователь милиции Николай Петрович Чепурко и рассказал Жене, неловко теребя коричневый пакет из вощеной бумаги с личными вещами Владимира и Ольги Степановых, что его родители больше не придут домой. Женя тупо смотрел на пакет, где чужой рукой были выведены неживые уже имена, пока Николай, смущаясь, откашливаясь и часто почесывая покрасневшие веки, бубнил вопросы про возможных недоброжелателей.
Альбом продолжал пылиться в комоде, а в представлении Жени мама и папа оставались такими, как на этой фотокарточке в рамке, такими, какими он не знал их при жизни: восемьдесят девятый год, фотоателье совкового образца с фоном из большой чопорной красной занавески, им столько лет, сколько Жене сейчас, на отце потертый кожаный плащ, доставшийся от дедушки-летчика, и яркий узкий галстук, мама в рваных, невероятно модных тогда «варенках» и с цветными лентами в черной косе, и лица у обоих светятся счастьем и восторгом. Мама рассказывала, что этот кадр старенький фотограф счел неудачным; он был слегка смазан, потому что влюбленные никак не могли угомониться и позировать как полагается, чинно замерев и убрав с лица глупые улыбки. Но папа вставил в рамку именно забракованное фото.
Никто уже не помнит, что когда-то орки и эльфы жили в мире. В тот забытый век все умели пользоваться магией, и волшебство было на службе у любви, дружбы, созидания…
…Но однажды при загадочных обстоятельствах погибли оба Принца – Оркский и Эльфийский. Случилось это восемьсот лет назад, в те незапамятные времена, когда Орки ездили верхом на волках и еще не научились пользоваться колесницами…
Что-то в тексте сказки захватило Женино внимание с первого момента. Он переворачивал листы один за другим, повествование несло его все дальше, как большая река, плавно, но бесповоротно. Оторваться было невозможно.
…Говорят, что Гоблин до сих пор бродит среди нас, боясь показаться на глаза. И еще говорят, что только он может открыть миру секрет – с чего же все-таки началась эта затяжная многовековая война…
Не отрываясь от рукописи, Женя поднялся с кресла, нащупал в выдвижном ящике стопку бумаги и вывалил ее на стол. Цветные карандаши осторожно сделали первые штрихи. Его руки работали все быстрее и быстрее, и скоро уже почти лихорадочно. На бумаге картины возникали словно сами по себе, за какую-то минуту… Женя жадно поглощал еще абзац и снова принимался за работу. Он рассеянно скинул с себя рубашку, смял в комок и бросил в угол. Готовые эскизы заполнили весь стол, лежали на полу, ворохом на кресле… Гоблин перед разбитым зеркалом… Рыночная площадь средневекового города… Бездыханные Принцы на полу залы… Орк верхом на волке отбивается копьем от трех эльфов с мечами на фоне горящего города… За окном смеркалось.
…Завязалась лютая вражда. Златовласые эльфы невзлюбили темноволосых орков, да и орки эльфов возненавидели… И новоизбранные Принцы двух народов строго-настрого запретили им дружить и влюбляться друг в друга. Ведь сами Боги освятили эту праведную войну и наложили заклятие на обе нации. Акт милосердия или проявление любовных чувств, дружеское рукопожатие или братание по отношению к противнику наказуемы всемирной катастрофой. Реки повернут вспять… Солнце столкнется с Луной… Горы обратятся в песок… Таков был самый главный закон, и никому не приходило в голову его оспаривать. Все были заняты враждой и ненавистью…
Но вот однажды случилось так, что молодой орк полюбил девушку-эльфа.
– Молодой орк… – Женя на мгновение замер, подыскивая типаж. Ухмыльнувшись сам себе, он повернулся к старому зеркалу в потрескавшейся деревянной раме. Зеркало не выдерживали никакие гвозди, и пришлось просто поставить его на пол, прислонив к стене. В зеркале Женя отражался в полный рост, раскрасневшийся, с горящими глазами, голым торсом, охапкой карандашей в потной ладони. Он кивнул и снова склонился над ватманом.
Гасли окна в домах, но не в этой квартире; зажигались фонари и фары автомобилей, мельтешили неоновые вывески и гигантские рекламные экраны на главных улицах. Ночь проносилась стремительно в городе, который никогда не спит. Но совершенно неподвижно, как будто на фотографии, сидел посреди пустого двора огромный Пес, задрав голову к Жениному окну, пока измотанный художник не уснул в кресле.
Так прошли три дня. Николай не вызывал его на работу; видимо, обиделся, а может, переживал, что сорвался на парня. Женя спал полдня, выходил в магазин за продуктами, когда по телевизору шли подряд повторение «Малахов Плюс» и двести тридцать какая-то серия «Обручального кольца», чтобы спокойно покормить Пса и не попадаться на глаза Раисе Леонидовне, потом рисовал весь вечер и бо́льшую часть ночи, и засыпал где придется, когда начинала бледнеть краюха темного неба.
Утром седьмого числа Женя пробудился ото сна совершенно стремительно, побеспокоенный оглушительным пульсом синкопированного трип-хопа, атаковавшего его барабанные перепонки, и вывалился из кресла на серию своих последних работ. В комнате ревел шум, который в любой другой момент, кроме этого, можно было попробовать назвать музыкой. Люстра нервозно позвякивала висюльками из чешского стекла. Посреди какофонии из металлического скрежета, экспериментального воя электрогитары и мастерски сумасшедшего бита в Жениной квартире находилось существо.
Существо было красное и блестящее от пояса до горла, с огромными глазами на пол-лица, как у гигантской стрекозы, большими черными блямбами вместо ушей и ржавой копной шерсти на голове.
– Че, не нравится? – спросило нечто. – Мои под это всю ночь колбасились.
Несмотря на то что существо всегда выглядело в таком фасоне, спросонья и ошарашенный зашкаленной громкостью, Женя не сразу признал в нем своего лучшего друга диджея Дюшу. Дюша расстегнул модный дутый пуховичок из крикливо-пурпурного нейлона, сдвинул желтые глазища модных очков от солнца на вязанку рыжих дредов, опустил наушники, с которыми никогда не расставался, на шею, и только потом уменьшил громкость на Женином музыкальном центре. Зеркало Дюшиной души было воспаленным и выпученным. Он не спал со вчерашнего дня.
– Нравится, нравится… – недовольно отмахнулся раскоряченный на полу Женя и попытался принять менее неловкую позу, которая свидетельствовала бы о том, что оказался на паркете он очень даже намеренно и чувствует себя вполне комфортно. – Ты как сюда попал?
– Я вошел через дверь, переставляя ноги. Ноги, которыми я вошел, переставляя их, были вытерты о половик. Дверь, через которую я вошел, переставляя ноги, ты снова забыл запереть. Мы существуем в опасном мире, Евгений. Мы существуем в мире, в котором двери должны быть заперты. Адронный коллайдер запустят с минуты на день, и пьяницы мочатся в чужих подъездах. Я вообще-то беспокоился, от тебя уже три дня ни слуха ни голоса. – Дюша показал Жене его собственный мобильный телефон с потухшим экраном. – Мы существуем в мире, где телефоны нужно заряжать. Ты чего такой недобрый чел нынче утром?
– Окуляры в расфокусе, – буркнул Женя, протирая глаза. – Я не оставляю дверь открытой. Что я, склеротик престарелый?
– Значит, меня здесь нет, – вывел Дюша. – Значит, это не я хочу кушать.
– Кажется, все съедено. – Женя встал и поплелся на кухню. Протопав за ним в своих рэперовских кроссовках с оттопыренными язычками, Дюша заглянул в холодильник через Женино плечо. На полочке оказался небольшой ломоть сыра, который Женя вчера, должно быть, проглядел в пылу творчества. В консервной банке еще плавали несколько шпротин, хотя Женя был уверен, что накануне выкинул пустую банку в мусор. Пока Женя рассматривал мусорное ведро в поисках событий прошлой ночи, Дюша приоткрыл хлебницу и обнаружил там довольно свежую половинку батона, в которую незамедлительно воткнул зубы. Потупив на эту картину хмурым взором, Женя поддался раздражению:
– Мы существуем в мире, где кухонные ножи доступны каждому!
– Мы существуем в мире, где друзей необходимо ценить и лелеять, – парировал Дюша хладнокровно и воткнул зубы в кусок сыра. – Да что с тобой сегодня? – произнес он сквозь пятьдесят граммов пошехонского, следуя за Женей по обратному маршруту в гостиную, заваленную бумагами.
– Да у меня это… Девушка не выходит… – признался Женя.
– Опа! Девушка? Не выходит? – Дюша обладал свойством воспринимать события в, мягко говоря, неожиданном ракурсе. – Была бы девушка, а остальное будет джага-джага! Сейчас сделаем.
Исполненный решимости, он проскрипел кроссовками к совмещенному санузлу и заколотил в дверь:
– Девушка! Давайте, выходите уже! Нельзя столько мыться. У меня товарищ расстроился. Как ее зовут?
С неподдельным удивлением Дюша обнаружил, что незапертая дверь приоткрылась от его напора и что в ванной никого нет. Женя покачал головой и продемонстрировал веер неудачных эскизов. С одного из них из-под длинных ресниц с томностью, которую так часто мужчины принимают за глубину, неведомые познания и хорошее личное отношение, глядела пышногрудая и пышногубая блондинка, искушенная жизнью не один раз и напоминавшая Памелу Андерсон. На другом красовалась хищного вида девушка-гот. Еще одна явно была перерисована из журнала про культуристок; Женин карандаш нахлобучил на нее рогатый шлем викингов, чтобы придать сказочности ее протеиновой мускулатуре; шлем казался ей мал.
– Она на бумаге не выходит.
Дюшино критическое око оценивающе прицелилось.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?