Читать книгу "Тайник абвера"

– Кто звал? – снова вставил Коган. – Вы слышали, что ее кто-то так называл?

– Ну, я к тому, что она нам так назвалась. А в деревне, можно сказать, и не было никого. Не слыхали мы голоса, никто не приходил к Марии Ивановне.

Сосновский молча встал, взял за рукав Капитонова и вывел в коридор, плотно прикрыв дверь в комнату.

– Ты в деревню никого не посылал?

– Да кого мне послать? Бойцов, что ли, с которыми приехал? Толку от них. Там нужно ехать человеку с оперативным опытом.

– Вот и молодец, что не посылал, Олег Романович! – одобрил Сосновский. – Мы сами этим займемся, а твоя задача сейчас – охрана этих типчиков мутных и связь. Понимаешь сам, сколько сейчас придется запросов делать через шифровальный отдел твоей дивизии. Там без тебя с места ничего не сдвинешь. Про второго что думаешь, про Барсукова? Кстати, он где? В санчасти?

– Нет, здесь, в соседней комнате сидит. Рана у него пустяковая. Так, в мякоть пуля попала. Даже постельный режим не посчитали обязательным. А сказать о нем пока мало чего могу, я же так, на скорую руку их допросил. Ясно одно – разные они, сильно разные. Если этот Лыжин болтун, не остановишь, то Барсуков – личность степенная, немногословная. Кстати, Барсуков признался, что бежать один хотел, а Лыжин к нему в напарники навя– зался.

– Он что, на каждом углу растрепал, что хочет дезертировать? – удивленно посмотрел на майора Сосновский. Что значит: этот решил, а тот навязался?

– Надо «потрошить» их глубже, – согласился Капитонов. – Мне тоже это место в их рассказе не понравилось. Но я заострять внимание пока не стал, чтобы не спугнуть. Пусть успокоятся, пусть считают, что мы им верим и все это обычная проверка. Кстати, скоро связисты приедут, привезут полевой телефон и кабель протянут к штабу дивизии. Здесь удобнее работать. Мало населения, на глаза никому наши гости не попадутся, да и охранять их легче, и вам помещение есть. Задержанных есть возможность держать в разных комнатах.

Когда Лыжина увели, двое автоматчиков под руки завели в комнату второго перебежчика и усадили его на табурет напротив стола. По сравнению со щуплым, остроносым Лыжиным Барсуков выглядел солидно. Плечистый, с сильной шеей и широкими скулами, он сидел и смотрел в пол перед собой. Отвечал, чуть склонив голову к правому плечу, глаза почти не поднимал – быстро взглянув в лицо Шелестову, тут же поспешно опускал глаза. Оставалось только гадать, что ему мешает смотреть в глаза людям – стыд предателя или попытка скрыть свои мысли?

– Как вы готовились к побегу, Барсуков? – спросил Шелестов.

– Да никакой особой подготовки и не было. Просто ждал удобного случая, подходящей обстановки. А как подвернулся случай, как только почувствовал, что за мной не следят, так сразу и двинул.

– Лыжин как к вам в попутчики попал? Вы же не с ним вместе планировали побег?

– Да он как-то подсел ко мне в окопе, когда нашу роту бросили на передовую. Наверное, по взгляду моему понял, по тому, как смотрю на поле перед позициями. Подсел, значит, и шепотом так говорит: «Ты не лыжи ли навострил, Пашка?» Я, конечно, испугался, но вида не подал. Стукачей у нас в школе хватало. Все пайку лишнюю пытались заслужить. А он мне и говорит, не робей, говорит, вдвоем сподручнее. Места он эти знает, и сам уже давно думает, как бы сбежать. И даже продукты стал запасать.

– А день побега выбрали вы?

– Нет, само получилось. Неожиданно. Ночью Сергей ко мне подошел, когда я в карауле стоял, и говорит, что надо, мол, прямо сейчас. Начальство уехало, мужики пьют, и надзора никакого. Мол, такого случая больше может не представиться. Прямо из окопа и уползли. А потом то ли шальной пулей, то ли кто понял, что мы сбежали, стрелять нам вслед начали. Зацепило меня малость, да Мария Ивановна в селе пригрела, подлечила. Ну а потом сдались, значит.

– Что за село?

– Не знаю, как называется. Лыжин говорил, что каждую кочку тут знает, он к селу и вывел. А потом в одном окне на краю увидели огонек, он пополз и договорился. А потом за мной вернулся. Он ей вроде наплел, что мы советские разведчики и возвращаемся из немецкого тыла, поэтому и в немецкой форме. Поверила.

– С Лыжиным вы в разведшколе дружили?

– Нет, я его даже плохо помню. В батальоне только и познакомились. Он в другой группе обучался.

– В украинской? – сразу спросил Коган.

– Так точно. Вместе мы проходили только саперное да взрывное дело.

– Кто вел у вас занятия по специальной подготовке?

– Озеров. Был такой. Вроде бывший майор Красной Армии. Так мужики про него говорили.

Опять – взрывное дело, опять – люди, обученные закладывать взрывчатку. Значит, готовилась диверсия со взрывом. Это понимал каждый из группы, но трудно было определить, что же немцы хотели взорвать в Пскове, но не успели. И куда они пытаются раз за разом засылать своих диверсантов, чтобы совершить задуманное. Нечего взрывать в Пскове, там и так процентов девяносто зданий разрушено, нет там таких уж ценных для мировой архитектуры зданий, соборов, объектов культурного наследия мирового значения. И все же? Большого склада боеприпасов нет. Бензохранилище, нефтяное хранилище? Ничего такого, что нанесло бы серьезный ущерб тылам армии. Заводы уже разрушены. Но ведь что-то же есть, какая-то цель существует?

– Борис, – Шелестов повернулся к Когану. – Эту загадку надо разгадать. Ты у нас самый опытный следователь, умеешь проводить допросы. Любой ценой надо выудить у этих мерзавцев, что интересует фашистов в Пскове. Они могут и не знать, но по каким-то намекам, обрывкам фраз, деталям разговоров, пусть подслушанных даже, по какой-то особенной подготовке надо попытаться это понять.

Группа уехала в Малую Калиновку на поиски женщины, которая лечила Барсукова после перехода диверсантами линии фронта.

Коган вернулся в комнату, разложил перед собой листы с показаниями перебежчиков и стал их изучать. Это сейчас они перебежчики, люди, возможно, добровольно решившие порвать с фашистами. Но когда-то они так же добровольно пошли к ним на службу. И не факт, что сейчас они честны на допросах. А если честны? Что стоит за каждым из них, что послужило толчком сейчас и тогда, когда они попали в плен, когда пошли в разведшколу? А ведь они разные, очень разные, эти Лыжин и Барсуков.

На улице темнело. Коган сидел за столом и думал о том, сколько уже прошло перед ним предателей, врагов народа, засланных диверсантов из числа тех, кто ненавидит Советскую власть. За годы работы следователем Особого отдела НКВД перед Коганом прошло много судеб. Он вспоминал лица…

Так же вот Борис сидел за столом, покрытым зеленым сукном, так же мерцала тусклая лампа, освещавшая суровые своды комнаты для допросов. Сидел и наблюдал за арестованным, седоволосым, с лицом, испещренным морщинами, в которых читалась вся глубина его прошлого. Годы службы Родине обернулись для него теперь муками предательства. Что же заставило его, потомка людей, что поднимались на баррикады революций, перейти на сторону врага?

Сколько раз в подобной угрюмой, наполненной тяжелыми мыслями тишине Коган задумывался о самом человеческом существе. Неужели страх, всепоглощающее чудовище, грозящее своим жутким оскалом в каждый момент неудач и потерь, затмевает все иные чувства? Или, быть может, голод, когда в животе урчит, а запах хлеба становится величайшим соблазном, способен затянуть человека в трясину измены? Но как же тогда быть с честью советского солдата, офицера, с присягой, данной однажды перед лицом красного знамени, разве можно все это перечеркнуть ради куска хлеба или возможности выжить?

Все понятно с врагами, которые осознанно шли на советскую землю вредить, жечь и убивать. С военнопленными сложнее. Коган прекрасно понимал, что пытки и бессонные ночи в камере, проглоченные слезы и унижения могут стереть грань между правдой и ложью в сознании пленного. Быть может, ложь врагов, их сладкие обещания о новой жизни, манящие псевдосвободой, становятся как спасительный круг для тонущего? А ведь предательство – это еще и акт одиночества. Когда от сознания откалывается каждый знакомый человек, когда родная земля становится чужой, а товарищи – обвинителями, возможно, тогда толчок к переходу становится неуловимым. В этом состоянии растерянности, стоя на разломе собственной личности, человек становится уязвим для влияния того, кто обещает протянуть руку помощи.

Коган снова начал допросы Лыжина и Барсукова. Он пристально смотрел на бывших пленных, пытаясь понять, что скрыто за этой напряженной маской – раскаяние или скрытая гордость за собственный, по их мнению, смелый шаг? Ответ останется неясным, как и природа самой человеческой слабости, нередко вытекающей из невидимых трещин в собственной душе. И все же остается самая мрачная загадка – примирение собственной совести с фактом измены. Что же в конечном итоге успокаивает в душе такого человека: оправдание собственной слабости или надежда, что однажды история заменит их действия чем-то благородным и высоко ценимым? Ответа на этот вопрос нет и, быть может, не будет никогда.

Пожалуй, суть Лыжина понятнее, она укладывается в голове. А Барсуков? Что он за человек? Так же, как и его товарищ, попал в плен в беспомощном состоянии, но что у него было внутри в тот момент и что сейчас? Напротив сидит человек, прежде солдат Красной Армии, ныне – пленный. Он излучает смесь отчаяния и горькой решимости, словно зная, что ему больше нечего терять. Что же заставляет людей, воспитанных в духе преданности Родине, внезапно отвернуться от нее? Первое, что приходит на ум, – страх. Под гнетом ожидания смерти, угрозой расправы над близкими наивно ожидать от человека героизма. Не всякому дано жить с мыслью о самопожертвовании. Иногда мимолетная надежда на спасение, минутная слабость могут затмить все, чему человек был когда-либо научен.

Но есть и другая, более трудная для понимания категория – те, кто добровольно меняет сторону. Реальное ли недовольство системой, столкновение с несовершенствами или просто желание избежать тяжелейших испытаний военного времени? Эти люди, возможно, оказываются перед лицом собственных идеологических нестыковок или личных обид, что подтачивает их веру изнутри. Есть внутри Барсукова такие нестыковки? Только слабость или обида присутствуют в его душе? Вот что важно понять, вот в чем следует разобраться прежде всего. Возможно, соблазн сытой жизни, уверения новой власти в скором триумфе, даже временное забвение играют свою решающую роль. Но разве не оказывается это зачастую лестью? Заблуждения, питавшие высокие ожидания, разбиваются о суровую реальность предательства.

Однако невозможно считать всех перебежчиков однотипными: каждый случай индивидуален и требует понимания. Внутренние свет и тьма, переплетающиеся в человеке, могут по-разному реагировать на давление обстоятельств. И потому самые мучительные решения рождаются не в моменте предательства, а намного раньше – в исканиях, оставляющих отпечаток на челе предателя…

Было уже далеко за полночь, когда Коган, отложив перо, поднял взгляд на Барсукова. В его глазах, несмотря на ситуацию, следователь вновь увидел человека, ставшего заложником своей слабости или иллюзий. Внутренняя борьба, проигранная или продолжающаяся, все же делает его достойным понимания – но не оправдания. И все же: легенда или правда? Кто из них остался врагом, а кто вернулся на Родину и готов искупить вину? Барсуков ранен при переходе, но неопасно. А если это уловка, умышленное ранение, чтобы получить доверие советской контрразведки?

И еще один важный вывод. Из всех перебежчиков на этом участке фронта, русских, бывших курсантов разведшколы абвера, выделяется только Барсуков. Что это значит? Остальные – случайность, результат наступления и паники, а этот – настоящий, умный, уверенный в себе диверсант. Или наоборот? Единственный, кому можно верить из всех перебежчиков, – Барсуков? Лыжин сказал, что знает эти места, но не смог найти на карте деревню, в которой они остановились…

Эта ночь загадала еще больше загадок, задала больше вопросов, чем дала ответов. Но Когана это не смутило и не испугало. Он хорошо знал по своему опыту, что порой новые вопросы как раз и являются ответами или как минимум подсказками. Вопросы порой несут в себе гораздо больше сведений, чем кажется.

Глава 3

– Надо было просто взять с собой наших гавриков, чтобы они пальцем показали улицу и дом, – Буторин снял фуражку и пригладил седой ежик волос. – Теряем время. И как бы еще нам узнать, сколько этого времени осталось в запасе. Ситуация заставляет нервничать.

– Ты чего такой нервный стал? – Сосновский вышел из машины и стал рядом с товарищем. – У врага ситуация еще хуже. Они там в абвере лопухнулись и приказ не выполнили. Ты же видишь, что они торопятся, совершают ошибку за ошибкой.

– Есть и другой момент, – Шелестов оторвал взгляд от расстеленной на капоте «эмки» карты и посмотрел на деревню. – А если те, кто прикрывает эту операцию с переходом линии фронта, решат, что женщина много знает и вздумают ее ликвидировать? А заодно и агентов, которые умудрились попасть в наши руки? Тогда они просто с нетерпением ждут, когда мы привезем сюда Лыжина и Барсукова, и тут же прикончат их любым доступным способом.

– Иронизируешь? – Буторин недовольно надел фуражку и посмотрел на ближайший лес. – Если бы я не убедился за эти годы совместной работы, что ты чаще всего оказываешься прав, то давно бы уже написал рапорт отправить меня на фронт. Хоть в пехоту.

– Не напишешь, – улыбнулся Шелестов. – Ты же прекрасно понимаешь, что здесь от тебя пользы больше. А врагу от тебя здесь вреда больше, чем на передовой. Ротных командиров там хватает, а вот опытных и умных оперативников здесь недостает. Смирись, Виктор!

Оставив машину на краю деревушки, оперативники двинулись по заросшей травой улице. Колея еще просматривалась, но было ясно, что здесь уже давно не проезжала ни крестьянская телега, ни тем более машина. Улицы выглядели как давно нехоженые тропы в поле, да и дома смотрелись заброшенными. Мало здесь осталось жителей, да и те, скорее всего, были немощными стариками, с которых немцам и взять-то было нечего, на работу в Германию таких не погонишь.

Дом, который описывали перебежчики, находился на краю деревни. Дальше – заброшенный, заросший травой огород, от которого осталась только разваленная ограда из жердей. Потом спуск и небольшой луг, идущий до самого леса.

Вот и сгнивший сруб колодца. Шелестов осматривался и думал о том, что Лыжин, который хвалился приятелю, что знает эти места, так и не сумел толком описать местность и дом. А ведь он закончил разведшколу. Таким вещам его учили. А вот Барсуков, которого он приволок сюда раненным, заприметил несколько ориентиров, которые теперь помогли оперативникам.

Крыша просела и развалилась над сенями и пристроенным сараем. Стекла в двух окнах были почти целы. Разбитое стекло в одном окне заткнули каким-то старым пальто на вате. В другом две трещины через весь оконный проем заклеили полосками газеты на картофельном крахмале.

Шелестов вошел во двор. Точнее, в ту часть, которая была двором до войны. Только остатки забора и разросшийся кустарник напоминали, где здесь когда-то проходила граница.

Дверь в дом была закрыта, но никакого замка не было. Часто в деревнях подпирают дверь толстой палкой, чтобы в отсутствие хозяина в дом не забрались животные. Палки тоже не было.

Буторин пошел обходить дом вокруг, а Сосновский, достав пистолет, присоединился к Шелестову. Входная дверь открывалась, конечно, со страшным скрипом. Все эти три года ее никто не смазывал. Шелестову подумалось, что ее никто и не открывал.

Входили оперативники осторожно, по очереди прикрывая друг друга от возможного нападения. Пусто, пыльно, правда, не видно паутины. Шелестов включил фонарик и стал осматриваться в сенях. Обломанные полки, никаких банок, никаких припасов или сохнущего лука, травяных сборов. Ничего не говорило о том, что дом жилой.

Сосновский включил свой фонарик и присел на корточки, рассматривая пол. В сенях его иногда подметали, но мусора с улицы и ошметков земли натащили все равно. Он взял комочек земли и размял его между пальцами. Земля была мягкая, не закаменевшая. Ей всего несколько дней.

Дверь в жилую часть дома была закрыта неплотно. Шелестов, потянув ее на себя, сразу понял, в чем дело. Дверь разбухла в открытом состоянии, и теперь ее плотно не закрыть.

Первое, что бросилось в глаза, – это попавшееся под луч фонарика белое пятно – разлитое молоко. Судя по осевшей на него пыли, его разлили несколько дней назад, и… след сапога. Кто-то в эту лужу сразу и наступил. Вон следы грязного сапога дальше, ведут к входной двери. Наступили, уходя из дома.

Из печки пахло гарью. Ее топили не так давно. Явно не в прошлом году и не прошлой зимой. Кровать с одеялом и подушкой, лежанка на печи и лавка. Кровать отделена от комнаты ситцевой занавеской, натянутой на бечевке. Занавеска старая, стиранная много раз и вылинявшая на солнце во время сушки. А вот бечевка новенькая.

– Посуда, из нее ели, – понюхав глиняную тарелку, заявил Буторин.

– А на постели спали, – поддакнул Шелестов. – Три спальных места.

Они еще несколько раз обошли весь дом, потом Шелестов вышел в сени и по скрипучей приставной лестнице поднялся на чердак. Сюда не ступала нога человека точно пару лет. Паутина висела плотными слоями по всему чердаку. Дохлые пауки, мыши и сгнившее сено. Ну, еще птичий помет. Когда Шелестов спустился вниз, он увидел Сосновского, сидевшего на корточках возле следа сапога на молочном пятне.

– Надо сфотографировать, Максим, – предложил Сосновский. – След немецкого солдатского сапога с ярко выраженными индивидуальными дефектами на подошве. Можем сравнить с обувью наших перебежчиков.

– Хорошо, сходи в машину за фотоаппаратом, а мы с Виктором постараемся опросить соседей, если тут хоть кто-то есть. Дыма я не видел, но запах горелого почувствовал. Наверняка печку топить нельзя, а кто-то готовил пищу на костре во дворе дома.

Шелестов и Буторин стали осторожно обходить соседние дома. Попалась небольшая собака, вся в репьях, но удивительно, что она не залаяла, а просто, поджав хвост, бросилась в кусты. В другом дворе из травы вышла курица, посмотрела на людей, наклонив голову, и исчезла. Мертвое царство. Неужели здесь никого нет?

Сосновский неожиданно поднял руку, привлекая внимание. Потом сунул пистолет в кобуру и призывно махнул Шелестову рукой.

Во дворе на старом бревне сидела женщина и перебирала сохнущую на последнем теплом осеннем солнце картошку. Лет ей было около сорока, насколько можно было судить по изможденному лицу, растрепанным волосам, которые она старательно прятала под платок. Одета женщина была соответственно: длинная юбка, штопаные чулки и не по размеру большие солдатские ботинки, на плечах ватник с выбившейся местами ватой. Видать, штопать истлевшую ткань было уже бесполезно. Она расползалась в руках.

– Здравствуйте! – громко и как можно приветливее поздоровался Сосновский, он вышел из-за старой сливы и остановился перед женщиной. – Хозяюшка, водицы не найдется попить? А то, я смотрю, тут совсем пусто, никого не осталось.

Женщина вскинула голову на незнакомца в форме офицера Красной Армии, глянула настороженно, но потом, видимо, многолетняя привычка бояться всех незнакомцев отпустила, и она чуть улыбнулась. Женщина на удивление легко поднялась на ноги и призывно махнула рукой:

– Да проходите, проходите. Напою я вас. Колодцы все у нас не чищенные да засыпанные, но я вас ключевой водой напою. Есть тут ключ неподалеку. Чистый, каменистый.

Голос у женщины был низкий, чуть с хрипотцой, видимо, от простуды. Сосновский не спеша двинулся следом, продолжая говорить доверительным тоном, что он с двумя товарищами здесь по делу, а вот никого из жителей деревни не встретили. Пугать женщину не хотелось, да и напугаешь ли ее чем-то после трех лет гитлеровской оккупации, после всех тех ужасов, которые принесла на Псковскую землю фашистская орда.

– Михаил, ты где? – раздался зычный голос Буторина.

– Михаил – это, стало быть, я, – улыбнулся Сосновский, принимая старую кружку с отбитой на донышке эмалью. – А вас как звать?

– Зовите меня Вероникой Матвеевной, – мягко, но со следами застарелой, почти смертельной усталости проговорила женщина. – Я когда-то учительницей здесь была. Наверное, в прошлой жизни.

– Ну что же вы так! – бодро возразил Сосновский, отпивая ледяной воды. – Теперь уже о будущей жизни говорить надо. Прошлое оставлять в прошлом, а будущее наше – это дети. И вам их снова учить. Наша работа солдатская скоро закончится, нам рукава засучить да строить-восстанавливать. А вот вам главная работенка – учить детишек, да так, чтобы в памяти у них все это осталось, чтобы запомнили крепко, что такое Родину любить и защищать. В следующий раз их черед придет.

– А вы думаете, Михаил, что на этом не закончится, что будут еще войны? – женщина посмотрела настороженно.

– А вы так не думаете? – Сосновский вздохнул и глянул на чистое небо. – Вы же учительница, вы историю нашей страны знаете, да и мировую историю тоже. Когда эта вражда прекращалась? Когда это одни правители не точили зуб на соседей? Тем более что у них в Европе ресурсов кот наплакал, а у нас кладовая природная ломится всем на зависть.

Буторин, наконец, по голосам нашел дорогу между разросшимися зарослями сливы. Он остановился возле кустов, посмотрел, как Сосновский пьет воду, и улыбнулся.

– А тут всем наливают? – спросил он, снимая фуражку и приглаживая волосы. – Хоть одна живая душа. Совсем у вас тут пусто, в Малой Калиновке.

– Да почти никого и не осталось, – женщина почему-то опустила голову, как будто стыдилась чего-то. – Кто-то сумел пережить все это, а кто-то как ушел в 41-м, так и не возвращался больше. Живем как можем. Когда наши пришли, солдатики продуктами помогли, а один старшина печку мне починил.

– Картошка хоть уродилась, уже хорошо, – улыбнулся Шелестов.

– Не моя заслуга. На семена бы оставить чуток, так с голоду помрешь. Не я ее сажала, сама выросла на соседнем участке. Грех взяла на душу две недели назад – выкопала. Там же три года никого не было. Умерли, наверное, все за войну. Не осудите, не воровство это.

– Кто ж вас осудит, – кивнул Шелестов. – Вам в ноги кланяться надо, что выжили, а не судить.

Но от внимания Максима не укрылось, что женщина, когда говорила про соседский участок, на котором выкопала картошку, кивнула как раз на тот дом, который они искали. Но чего же стыдилась эта женщина? Надо как-то хитро ее расспросить про этот дом, выудить сведения. Но сейчас, глядя на эту учительницу, Шелестов понял, что с ней не стоит темнить и хитрить. Честно и откровенно, доверительно – как с советским человеком. Она поймет, учитель – это же государственный человек, ей доверила страна учить и воспитывать подрастающее поколение. Уж она-то поймет, несмотря ни на что.

Он взял Веронику Матвеевну за руку, усадил рядом с собой на завалинку и стал рассказывать, что они ищут одну женщину, которая жила в этом доме или останавливалась в нем. Ее видели два солдата, одному из которых она оказывала помощь. Но дом нежилой, это ясно. Может быть, Вероника Матвеевна видела эту женщину со своего участка или разговаривала с ней?

– Так я чего и винюсь перед вами, – вздохнула учительница. – Это уж потом, когда я картошки накопала, увидела там ее. Незнакомая она мне, не наша. Наверное, забрела сюда случайно, а может, родственница прежних хозяев Мартыновых. Стыдно мне было идти расспрашивать, знакомиться. А ну как она увидит следы моей лопаты на своем огороде? Да и она знаться не захотела. А потом уж и не видела я ее. Видать, ушла.

– Вы можете описать ее? Как она выглядела?

– Да чего же не описать. Да только близко я ее не видела, а зрение у меня уже не то. Лет сорок ей или около того. Роста примерно моего. Ходит прямо, спина непосильной работой не натружена. Волосы собирает аккуратно под косынку. Одета чисто, не по-городскому, конечно, но опрятно. Хотя я не видела, чтобы она стирала или белье сушила. Лицо широкое такое.

– А может, что-то особенное приметили в ней? – подсказал Сосновский. – В походке, например, в манере держаться.

– Любит стоять и руки на груди складывать. Есть у некоторых людей такая манера, вроде как от всего мира закрывается, замок из рук на груди. Так делают начальники и люди, которые других не любят. А еще, когда прислушивается, голову наклоняет вправо и чуть поворачивает. А еще, не могу сказать точно, но мне показалось…

– Говорите, говорите, – попросил Шелестов. – Вы нам очень поможете даже такими мелочами.

– Не деревенская она, это точно. А на руке у нее, как мне показалось, часы. Самих часов я не видела, но как она край рукава кофточки сдвигает и на них смотрит, время, значит, определяет, заметила. – Вероника Матвеевна смущенно развела руками. – У нас в деревне до войны часы были только у председателя сельсовета да у меня. А еще у нее правый глаз видит хуже левого. Она, когда на часы смотрит, тоже голову чуть поворачивает. Но очки не носит. Хотя разбиться могли, а новые – где взять… А так гадать не хочу, может, из беженцев: забрела к нам, передохнула в пустом доме да дальше подалась родню искать выжившую.

Буторин нашел своих товарищей в тот момент, когда они отдавали женщине свой солдатский вещевой мешок с продуктами, свой сухой паек, довольствие от службы тыла 196-й дивизии. Точнее, пытались отдать, но женщина отнекивалась и пятилась со слезами на глазах. Она смущенно твердила, что не за что ей, она ведь ничего не сделала, не была на фронте, не работала на заводе. Она просто бывшая учительница, и все, которая случайно выжила в годы оккупации.

Виктор сразу все понял, подошел к женщине, взял ее руку в свои ладони и сказал тихо, но веско:

– Вот потому что выжили, потому что все видели, знаете и на себе испытали, через свою душу пропустили. И вам теперь все это детишкам нашим рассказывать, учить, как быть людьми на этом свете!

Он не удержался, наклонился и поцеловал женщине руку. И тогда Вероника Матвеевна подошла к каждому из офицеров, взяла за голову руками, наклонила к себе и поцеловала в лоб, как будто благословляла.

Они ушли к машине. По дороге Шелестов пересказал Буторину, что видела единственная свидетельница. Ведь кроме этой женщины в деревне остался едва ли пяток жилых домов. Как и предполагали оперативники, старики, женщины и дети. Правда, неделю назад пришел с войны мужчина – инвалид без левой руки. С его приходом люди как-то стали собираться, помогать друг другу. Фронтовик уговорил стариков и женщин на зиму перебраться в самые крепкие дома, помог поправить печи, организовал их на сбор хвороста и заготовку дров на зиму. А по весне обещал устроить настоящую посевную.

– Вот так и зарождаются коммуны, – улыбнулся Сосновский, выслушав рассказ Буторина. – Только нам эта поездка мало что дала. Хотите или нет, а привозить сюда Лыжина и Барсукова придется. Следственный эксперимент, так сказать, опознание места.

Он притормозил и резко повернул руль, объезжая большую лужу на дороге. Шелестов достал карту, разложил ее на коленях, поводил по ней пальцем и предложил:

– Слушайте, давайте свернем вон за тем лесочком и напрямик до городка проскочим. Дуброво называется. Это не село, там и продуктовый магазин может обнаружиться. А нам, извините, что-то есть надо. Весь свой сухой паек мы подарили учительнице.

– Где поворачивать? – сразу отреагировал Сосновский. – Здесь?

– Да, сразу за лесочком вон по той грунтовке направо, там будет дорога.

– Слушайте, – вдруг подал голос Буторин. – Давайте водки купим! Так захотелось картошечки вареной, рассыпчатой, огурчиков, хлеба черного из печи…

Сосновский повернул руль, и оперативники сразу увидели вооруженных людей, которые перебегали грунтовую дорогу между двумя лесочками. В глаза бросилось, что это были только мужчины, одетые очень странно: кто в гражданском пальто, кто в ватнике с чужого плеча, кто в брезентовом плаще. Но пара человек были в немецких военных френчах. Их было человек восемь, причем все вооружены немецкими армейскими карабинами, а у двоих в руках были видны «шмайсеры».

Первый из незнакомцев, увидев гражданскую машину, вскинул автомат и дал по «эмке» длинную очередь. Каким-то чудом Сосновский успел угадать дальнейшее развитие событий и свернул в пышный кустарник за секунду до того, как пули прошили машину, вдребезги разбив лобовое стекло.

Взревев мотором, машина не сдвинулась с места, лишь выбросив сзади из-под колес струю рыхлой земли. Буторин первым вывалился через заднюю дверь, когда машина еще ехала. Он быстро откатился в сторону, ближе к дороге, и вытащил из кобуры пистолет.

Ситуация была аховая – трое против восьмерых. Три пистолета против шести карабинов и двух автоматов.

«Чтобы я еще без автомата вышел на улицу», – проворчал Буторин и пополз к пеньку, который мог бы дать хоть какую-то защиту. Сейчас Виктор мог попробовать прикрыть отход товарищей. Они могли уйти лесом, пока он ввяжется в перестрелку с врагом. Наверняка это те немцы, которые пытаются выйти из окружения. Неравный бой. У него к пистолету всего четыре обоймы.

Но Шелестов и Сосновский не собирались убегать лесом. И не только потому, что рядом остался их товарищ. Во-первых, перед ними был враг, и его нужно уничтожить. Эта группа может натворить много бед в тылу. А во-вторых, эти немцы могут иметь отношение к пресловутой «Абвергруппе-104». Не обязательно, но могли! И значит, необходимо срочно принять меры к уничтожению или захвату кого-то из «окруженцев» для обстоятельного допроса.

Сосновский вывалился из машины и пополз вперед. Элементарные знания тактики скоротечного боя подсказывали, что нужно рассредоточиться, не подставляться сразу всем под огонь врага. Немец еще не знает, сколько перед ним человек, каким оружием располагают те, кто ехал в машине. Пусть думают, что ехал какой-то армейский начальник с водителем. Ну, может, еще с одним сопровождающим. Захват этих людей для такой вооруженной группы – плевое дело. Пусть так думают!

Сосновский сейчас был ближе всех к немцам. Он понимал сложность своего положения, но и выгоду тоже. Ребята там, за ним, тоже все поняли и тактически поведут себя правильно. Приманка – великая вещь на охоте. Тем более что у приманки кроме пистолета ТТ в кобуре есть еще и «вальтер» в кармане. Так, глупая привычка носить два пистолета одновременно…

Шелестов хотел крикнуть Сосновскому: «Куда ты! Миша, назад!» Но было уже поздно. И тогда Максим отполз чуть в сторону, приметив старую березу с раздвоенным у самого основания толстым стволом. Шелестов из всей группы сейчас находился выше других. И он первым заметил немцев, которые, растянувшись редкой цепью, бежали к машине. А ведь они уверены, что с легкостью захватят русских. Очень неосторожно ведут себя немцы. Но спасибо Сосновскому: он очень убедительно разыграл ситуацию, когда пассажиры якобы убиты, а машина по инерции полетела в кустарник, где и заглохла.