Текст книги "Отважные"
![](/books_files/covers/thumbs_240/otvazhnye-176566.jpg)
Автор книги: Александр Воинов
Жанр: Книги о войне, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава восьмая. Секретный разговор
Пока Курт Мейер тайно беседовал с Михаилом Юреневым, в большом каменном доме, находящемся в двух кварталах от особняка, где расположилось гестапо, бургомистр города секретно совещался со своим помощником.
Блинов занимал большой кабинет, принадлежавший до войны председателю городского Совета Морозову. Он сидел под огромным портретом фюрера. Когда сюда входил немец, Блинов вскакивал и ловким, быстрым движением вскидывал вытянутую вперед руку. В этом движении были свои, неуловимые для непривычного взгляда оттенки: уровень, на который поднята рука, положение кисти, сама манера, которой отдавалось приветствие, – все это вместе определяло ранг человека. Блинов тонко разбирался в субординации. Если тот, кого он приветствовал, был лицом незначительным, взмах его руки казался покровительственным, если это был представитель власти, – стремительным и энергичным.
Блинову приходилось заниматься многими делами. Он выдавал разрешение на открытие частных магазинов, булочных и бакалейных лавчонок. Он определял, с кого какие надо брать налоги. Он утверждал списки тех, кого следует направлять в Германию на работу. У него было много и других дел, столь же неотложных и важных, но все они обладали одним общим свойством: требовали применения насилия к жителям города.
По тому, с каким нежеланием Блинов подписывал многие распоряжения, можно было предполагать, что он стремится быть добрым отцом города. И, если это ему не удавалось, разве в этом была его вина? Таково время, суровое, неумолимое…
Сейчас Блинов вел большой и серьезный разговор с Никитой Борзовым. Они, видимо, беседовали уже давно – в пепельнице, стоявшей на столе, выросла груда окурков. Оба дымили нещадно, и их озабоченный вид говорил о том, что дело, которое они обсуждают, не из легких.
– Не могу понять, зачем он это сделал, – сказал Блинов.
Никита Кузьмич сосредоточенно жевал мундштук папиросы. Его маленькое, острое лицо и темные глаза навыкате выражали полное недоумение.
– Не знаю, Илья Ильич, в отношении этого дела у меня полное затмение!..
– Ну, давай поразмыслим, – сказал Блинов, отпивая из стакана холодный чай. – Предположим, ты не нашел бы этого человека в сарае. Что тогда?
– Тогда бы ночью пришли с обыском, обнаружили его, а меня как укрывателя – вот за это место! – Никита Кузьмич выразительно обвел ладонью вокруг шеи, словно завязывал петлю, а потом дернул руку кверху и щелкнул при этом языком.
– А что бы это ему дало? – спросил Блинов.
Никита Кузьмич пожал плечами:
– В этом-то и весь секрет, Илья Ильич. Никакой вины за собой я не чувствую.
– Постой-ка, – поднял кверху палец Блинов. – По-моему, я начинаю догадываться… Послушай…
Борзов весь подался вперед, и мелкие морщинки вокруг глаз собрались в гармошку. Папироса, зажатая в левой руке, мелко дрожала.
– Он хотел тебя убрать, – сказал Блинов, – и на твое место подсадить ко мне своего человека! Ну как, похоже это на правду?..
Блинов откинулся к спинке кресла и с улыбкой смотрел на Борзова, любуясь тем впечатлением, которое произвело на него это уже десятое по счету предположение.
– Похоже, – кивнул Никита Кузьмич, как-то облегченно вздохнув. – Очень похоже. Всё интриги, интриги…
Блинов помолчал, вновь продумывая и взвешивая то, что ему сейчас пришло в голову.
– По-моему, я прав, – уже более уверенно сказал он. – Ну, если это так, тебе, Никита, надо быть очень осторожным. Не говори лишнего и делай только то, что я тебе прикажу.
– Слушаю, Илья Ильич! – с готовностью согласился Борзов. – Без вас я теперь никуда ни шагу…
– Ну, это уже чересчур! Ты все-таки мой помощник. Облечен властью… Осторожность не мешает, но и в панику впадать нельзя. – Блинов говорил как человек, сознающий свою силу, с рокотком в голосе. – А теперь перейдем к твоему племяннику. Какого же черта ты его упустил! Разбудил меня ночью, дело, говоришь, срочное…
Никита Кузьмич виновато улыбнулся:
– Я на психике его хотел сыграть! А он не только меня, но даже пса обманул…
Блинов громко засмеялся. Это был здоровый, раскатистый смех человека, твердо стоящего на земле обеими ногами.
– Даже пса, говоришь, обманул! А твой пес, очевидно, умнее тебя!..
Никита Кузьмич неожиданно проявил характер. Он насупился и оскорбленно отодвинулся от стола, за которым сидел бургомистр.
– Ну ладно, ладно, я пошутил, – примирительно сказал Блинов, – ты на меня не обижайся… Ну, а зачем же все-таки ты своего племянника в кутузку упрятал?
– Как – зачем? Кто его знает, что он по городу болтать начнет.
– А дальше что с ним прикажешь делать?
Никита развел руками:
– Ума не приложу. Что-то надо придумать!
Блинов хитро сощурил левый глаз и как-то боком придвинулся к Борзову:
– Вот что, Никита! Мальчишка не должен пропасть зря. Его надо к кому-нибудь пристроить…
– Кто ж его возьмет? – удивился Никита Кузьмич.
– Возьмут, кому надо! Вот мое предложение. Давай выпустим его и объявим: не хочет ли кто-нибудь усыновить. Ты говоришь, вместе с ним еще и девочка сидит?..
– Да, Мая Шубина, четырнадцати лет.
– Тоже следует освободить! Зачем ребенка в Германию посылать… Годика два надо подождать! Любят у нас палку перегнуть. А я за справедливость! Девочку выпустим.
Никита понимающе посмотрел на Блинова – план бургомистра казался ему вполне приемлемым.
– И подозрения не будет, – усмехнулся он: – Заботимся о детях…
– Вот именно! – подхватил Блинов. – Мы не мстим детям. Пусть родители – враги, они получили по заслугам! А дети при чем?.. Об этом даже в городской газете напечатать надо. Большую статью! Пусть все читают. Нет, Никита, скажи, хороший я человек?.. – подался он вперед.
– Очень хороший, – с чувством сказал Никита Кузьмич. – Сердечный вы человек, Илья Ильич!
– Держись меня, Никита! Со мной не пропадешь! Большие мы с тобой дела еще делать будем. Вот погоди, кончится война. Немцы, конечно, отсюда не уйдут. Но кто будет управлять страной? Мы будем, Никита! Поедем с тобой в Москву, войдем в Кремль! Я стану членом правительства. И тебя не забуду. Назначу бургомистром Харькова…
– Нет, лучше Саратова, – сказал Никита Кузьмич, – я ведь оттуда…
– Ну Саратова. Тоже городок неплохой!.. И будем мы с тобой опорой нового порядка! Представляешь себе, банщик Никита Борзов – бургомистр Саратова! Вот она, благодарность за верную службу… А еще дадут тебе Железный крест. Знаешь ли ты, что значит получить Железный крест? Станешь полноправным гражданином фатерлянда.
Блинов увлекся. Он вскочил с кресла и подошел к небольшому, обитому железными полосами сундуку, который стоял в углу, заменяя собой несгораемый шкаф.
Сколько раз Никита Кузьмич пристально рассматривал этот удивительный сундук со множеством разных завитушек, инкрустаций, с накладками в виде раковин! В нем не было видно замочной скважины, а между тем он каким-то образом накрепко запирался. Блинов никогда не рассказывал, как к нему попал этот сундук, который он привез с собой из Белгорода. Борзов ни разу не был свидетелем и того, как Блинов его открывает. И сейчас, когда бургомистр наклонился над сундуком и стал что-то крутить с краю, Никита Кузьмич так ничего и не увидел: помешала широкая спина Блинова. Внутри сундука что-то щелкнуло, звякнуло, и Блинов приподнял его массивную крышку, Борзов ожидал, что сейчас произойдет что-то крайне интересное, но Блинов вынул из сундука лишь тонкую коричневую книжку, которая оказалась статутом ордена Железный крест. Блинов долго смаковал его многочисленные пункты, словно он уже имел этот орден и ему хотелось только уточнить свои права.
Внезапно дверь кабинета отворилась, и на пороге возник Курт Мейер. Он приостановился на мгновение, оглядывая кабинет с видом человека, который извиняется за то, что вторгся без предупреждения.
Блинов вскочил и радостно раскрыл объятия:
– Господин Мейер! Заходите! Я только что хотел звонить к вам, чтобы пригласить на чашку кофе!..
Он быстро обошел вокруг стола и устремился навстречу гостю. Мейер снял фуражку, усталым движением бросил ее на ближний стул и дружески пожал руку Блинову.
– Честное слово, – сказал он, – я бы, наверное, погиб с тоски, если бы в городе у меня не было такого друга, как вы.
Лицо Блинова расплылось в улыбке.
– Да, господин Мейер, раньше я считал, что истинная дружба может возникнуть только в юности, но потрясения войны, оказывается, сплачивают людей еще сильнее.
Мейер подсел к столу и весело взглянул на Никиту Кузьмича, который, плохо понимая немецкий язык, старался вникнуть в то, о чем они говорят, но так ничего и не разобрал. Однако по тому, как весело начался их разговор, он догадывался, что ему ничто не угрожает.
– Ви молодец! – вдруг сказал ему Мейер по-русски. – Я знать ваш храбри поступок! Ви задержать преступник! Спасибо!.. Мы его расстреляйть!..
Пока он говорил, с трудом находя слова, Никита Кузьмич подобрался, и вся его маленькая фигурка теперь выражала неутомимое служебное рвение и полную преданность.
– Ну, иди, – сказал ему Блинов. – Где ты будешь? У себя?.. Если понадобишься, я тебе позвоню…
Борзов встал и поспешно вышел – лучше быть подальше от этих двоих, когда они сходятся вместе.
– Преданный человек! – сказал Мейер, лишь только за Борзовым закрылась дверь. – Здесь, в России, редко попадаются настоящие люди!
– Вы сегодня очень устали, господин Мейер, – сказал Блинов; он открыл дверцу письменного стола и достал бутылку коньяку и две рюмки. – Выпьем?
– Охотно, – согласился Мейер. – Сегодня был какой-то дурацкий день… Все шло кувырком. Мне звонил представитель Тодта[4]4
Тодт – строительная организация, обслуживавшая гитлеровскую армию.
[Закрыть] Шварцкопф. Он сходит с ума: хочет построить сто двадцать дотов за полтора месяца…
– Это невозможно, – пожал плечами Блинов, – у нас не хватает людей. В лагере осталось всего шестьсот человек. Половина из них – больные и раненые…
– Ну вот! – сердито усмехнулся Мейер. – Я сказал об этом Шварцкопфу, а он начал кричать, что в моем распоряжении целый город!
– Да, но ведь мы услали отсюда почти всех, кто может работать…
– А ему какое дело? Он говорит, что это приказ самого фюрера.
Оба почтительно помолчали.
– Хорошо, – сказал Блинов, – мы сделаем все, чтобы работа пошла полным ходом!
Мейер расстегнул китель, достал из внутреннего кармана тщательно сложенную карту и разложил ее на столе.
– Посмотрите сюда, Илья Ильич, – имя-отчество он произносил по-русски, и это звучало несколько нелепо, но нравилось Мейеру. – Укрепленный район находится в шестидесяти километрах на запад от города. Вот Малиновка, дальше Новый Оскол. А тут пять деревень, из которых сейчас выселяются жители. Конечно, работоспособных оставляют. Наши люди займут освободившиеся дома. Местонахождение и план укрепленного района – строжайшая тайна. Шварцкопф сказал, что в случае внезапного наступления русских в первую очередь должны быть уничтожены все, кто может знать расположение хотя бы одного дота…
Блинов внимательно рассматривал карту.
– Да, – сказал он, вздохнув, – очевидно, положение на фронте не из легких, если приходится так торопиться.
Мейер строго взглянул на него:
– Вы сомневаетесь в победе фюрера?..
– Нет, что вы! – быстро ответил Блинов. – Я просто думаю о том, что нам с вами придется много поработать…
Они помолчали. Припухшие веки Блинова совсем прикрыли глаза. Он еще ниже нагнулся над картой, и Мейер не видел его лица.
В кабинете стало тихо. В напряженном молчании они провели несколько минут.
– Ну хорошо, – сказал Мейер, – простите меня, Илья Ильич, за резкость… Надо мужественно смотреть в глаза правде. Положение на фронте трудное. Под Сталинградом совсем плохо… – Он придвинул стул поближе к столу и тоже нагнулся над картой. – Конечно, хотелось бы, чтобы укрепрайон прикрывал город с востока, – сказал он, уткнув карандаш рядом с Доном, – но это невозможно – фронт слишком близко. Как объяснил Шварцкопф, в случае наступления русских будет слишком мало времени для маневра.
– Когда же мы должны послать туда людей? – спросил Блинов.
– Вот это главное, – сказал Мейер, внутренне отметив сухость тона, каким был задан вопрос. – Шварцкопф требует, чтобы каждая группа, строящая дот, была строго изолирована от других. Никто не должен знать больше того, что ему положено. Всех, кто проявляет неуместное любопытство, расстреливать! Только при этом условии мы сможем сохранить тайну…
– Когда люди должны быть на месте? – повторил Блинов.
– Не позже, чем через трое суток после приказа.
– Но у меня нет машин для их перевозки.
– Пусть идут пешком.
Блинов впервые поднял голову. Мейер перехватил его сосредоточенный взгляд.
– Нам это невыгодно, – сказал Блинов. – Лучше сохранить их силы.
– Посмотрим, посмотрим… – Мейер встал и прошелся по комнате. – Может быть, я достану машины в интендантстве… Ну, не будем спорить. Давайте лучше выпьем.
Они выпили. Мейер аккуратно сложил карту и вновь спрятал ее в карман. Блинов налил еще по рюмке. Он вновь обрел спокойствие.
– Вы не оценили этот коньяк, – сказал он. – Бьюсь об заклад, вы не знаете, что пили.
– Мартини? – спросил Мейер, стараясь рассмотреть этикетку, которую Блинов прикрыл рукой.
– Не угадали! Это коллекционный кавказский коньяк десятилетней выдержки! Я достал две бутылки. Одну из них – для вас. – И Блинов поставил рядом с начатой бутылкой другую, с нетронутой, опечатанной сургучом головкой. – Это ваша, господин Мейер, и не спрашивайте, где я достал, там больше нету.
Мейер захохотал:
– Вот это слово хозяина города! Уж не думаете ли вы, что в поисках коньяка я начну делать повальные обыски?
– Что ж, это был бы прекрасный повод! – улыбнулся Блинов. – Может быть, вы бы достигли успеха.
– Кстати, я тоже хочу сделать вам небольшой подарок, – сказал Мейер. Он пристально взглянул на Блинова, который отрицательно махнул рукой, как бы заранее отказываясь. – Нет, нет, не торопитесь, от такого подарка не отказываются. Я вам даю прекрасную возможность еще раз показать жителям города, какое у вас честное сердце. Мне известно, что в подвале полиции сидят двое подростков – совсем молоденькая девушка и мальчик, сын Екатерины Охотниковой. Я не буду забирать их к себе. Отпустите их. Дети есть дети!..
Глаза Блинова блеснули и тут же погасли. «Что еще придумал Курт Мейер? Не ловушка ли это? Знает ли он, что мальчик – племянник Никиты Борзова?»
– Спасибо, господин Мейер, – горячо сказал он. – Несомненно, мне нужно укреплять здесь свой авторитет… Я вам очень признателен… Ну, а куда их деть?
– Думаю, что они сами найдут место, куда пойти.
В этот момент зазвонил телефон. Блинов взял трубку, отозвался, и, пока он слушал то, что ему говорили, Мейер наблюдал, как менялось лицо бургомистра: оно приняло какое-то болезненное выражение. Наконец Блинов медленно, точно в раздумье, положил трубку.
– Они сбежали, – ответил он на молчаливый вопрос Мейера.
– Сбежали! – в бешенстве крикнул Мейер. – Слушайте, господин Блинов, что у вас за порядки! Кто отвечает за полицию: я или вы?
И, схватив со стула фуражку и даже не взглянув на бутылку коньяка, он вышел, громко хлопнув дверью.
Как только его шаги замолкли, Блинов поднял трубку внутреннего телефона:
– Борзов, быстро ко мне! – крикнул он.
Глава девятая. Побег
Старый подвал крепкого столетнего дома представлялся начальнику полиции самым надежным местом для арестованных. И действительно, до сих пор никому еще не удавалось бежать оттуда. Толстые, обитые железом двери, маленькое окошко – взрослый в него не пролезет. А ребенок?.. Но кто мог об этом подумать?
Когда полицай увел Юренева на допрос, старики переглянулись и облегченно вздохнули.
– Хоть бы тебе не вернуться, бродяга! – сказал рябой и сплюнул на пол.
Коля обиделся за Мишу:
– Зачем вы так? Что он вам сделал?..
– Ты еще глуп, Коля! Подрастешь, тогда будешь понимать.
Мая поддержала Колю:
– А чем же Миша плохой, дедушка? Он веселый, – сказала она.
– Вот-вот, чересчур даже веселый, – сказал другой старик, с растрепанной рыжей бородой; его звали Степан Лукич. – От такой веселости люди кровавыми слезами плачут.
Старики хмуро замолчали. По некоторым признакам они заметили, что Михаил нарочно подсажен к ним полицаями. Уж очень он был спокоен, много спал, и не было у него обычного тревожного ожидания. Даже когда его позвали к выходу, он вскочил с нар с таким видом, словно давно ждал этого. Плохой актер! Сыграть даже не смог хорошо. Они сразу увидели, что это за человек. И за эти дни он ничего от них не узнал. А вся история с его побегом, которую рассказал Коля, не произвела на них никакого впечатления. Если он честный человек, то нужно же быть таким ослом, чтобы лезть в сарай помощника бургомистра! Довериться такому равносильно тому, чтобы пойти и донести на самого себя.
Сидя рядом с Маей, Коля растерянно думал о том, как сложно все в жизни. Раньше все вокруг казалось ему совсем простым. Он играл во дворе с ребятами, а когда подрос, стал ходить в школу. У памятника Ленину его приняли в пионеры. Он помнит этот весенний день. Увидев его с красным галстуком, отец весело поднял руку: «Коля, будь готов!» «Всегда готов!» – ответил Коля. Папа работал, он учился, а мама тоже работала, но где бы Коля ни был – на детской площадке, в саду, на берегу озера, – он часто слышал ее голос, несшийся из громкоговорителя: голос был спокойный, чуть-чуть незнакомый. Коля гордился тем, что его мама выступает по радио и ее имя знает весь город. То, что у него есть отец и мать, казалось ему таким же незыблемым, как дом, в котором он жил, как школа, в которой он учился, как улица, где был ему знаком каждый мальчишка. Будущая жизнь представлялась ясной. Он вырастет и станет киномехаником, а еще лучше – машинистом паровоза. Далеко-далеко уходят рельсы, а по ним мчится поезд! И на паровозе, рядом с папой, – он, Коля! Мелькают столбы, будки обходчиков, медленно кружатся вдалеке поля, белый дым из трубы хлопьями путается в кустах, растущих на склонах насыпи… А паровоз мчится и мчится, набирая скорость!..
Да, еще недавно о Коле заботилась мать, она охраняла его от опасностей и горестей. Теперь же он был брошен в бушующий поток. Сумеет ли он из него выбраться?.. Люди оказывались совсем не такими, какими он себе их представлял, они менялись на глазах. Коля не любил дядю Никиту, но не знал, что он предатель. Он боялся фотографа с базарной площади, а старик оказался добрым и даже хотел его спасти. Миша пострадал от гитлеровцев, а эти двое сердитых стариков почему-то ему не доверяют…
Задумавшись, Коля смотрел в маленькое оконце. Сквозь него виднелась низкая серая туча. Вот медленно прошел часовой. Теперь это уже не черные ботинки на толстой подошве, а яловые истрепанные сапоги.
В углу прикорнула Мая. Она как будто спит. У нее серое, усталое лицо, косички растрепаны, и от этого вся ее фигурка выглядит какой-то беззащитной и жалкой.
Рано утром полицай принес каждому по миске жидкого супа и по куску сырого хлеба. Этого было мало, но Коля все же поделился с Маей: девочка была очень слаба. И он не заметил, как после этого потеплели глаза обоих стариков, они стали менее настороженными и более разговорчивыми…
Прошло уже несколько часов, с тех пор как увели Михаила. Коля начал беспокоиться. Эти старики могут скрипеть сколько им угодно. Им просто везде мерещатся шпионы.
Мая проснулась и стала заплетать свои косички. У нее были тонкие руки, и вся она казалась высохшей, удивительно хрупкой.
– Мая, а ты пионерка? – вдруг спросил Коля.
Старики в углу усмехнулись. Мая удивленно взглянула на него.
– Конечно, пионерка! Я даже председателем отряда была. Осенью мне в комсомол вступать надо, – сказала она.
– Вы бы потише говорили, – произнес рябой, – а то полицай услышит. Он вам покажет комсомол!..
– Не услышит, – ответил Коля, – а услышит, что ему с нас взять?
– Найдет чего! – буркнул рябой и умолк.
Он подсел к окошку и стал осторожно поглядывать в узкий проулок, вдоль которого тянулась серая каменная стена. Потом он поманил к себе рыжебородого. Они примостились на нарах по обе стороны окошка и стали о чем-то тихо переговариваться. Когда окошко заслоняли яловые сапоги, старики отодвигались от него подальше, когда яловые сапоги удалялись, они вновь придвигались поближе.
– Как, по-твоему, что с нами будет? – спросил Коля.
Девочка наморщила лоб.
– Не знаю. Меня, наверное, пошлют в Германию.
– Вот хорошо, если бы меня послали в лагерь! – вздохнул Коля. – Я был бы вместе с папой…
– Не пошлют, – с уверенностью сказала Мая, – ты же не пленный.
– А куда ж они меня денут?
– Подержат, подержат, а потом вернут к дяде.
Коля вспыхнул:
– А я от него все равно сбегу!..
– Куда убежишь?
– К Якушкину!.. А может, в Малиновку! – он наклонился к ней и заговорщически прошептал: – Я такое слово знаю, меня сразу в партизаны возьмут.
– Какое? – с интересом спросила Мая.
– Такое! Сказать не могу! Тайна.
Рябой дед вдруг спросил:
– А кого ты в Малиновке знаешь?
– Многих знаю! – задиристо ответил Коля.
Опять эти деды лезут не в свое дело!
– Кого, например? – настаивал рябой.
– Ну, одну тетку, которая с краю живет.
– А как ее зовут?..
Коля подозрительно взглянул на рябого:
– А вы почему меня, дедушка, спрашиваете?
– Очень просто – я сам из Малиновки. У меня там все кумовья да свахи…
– Ну, а Полозневу знаете? – осторожно спросил Коля; он и сам не был уверен в том, правильно ли запомнил это имя.
Деды переглянулись. На их иссеченных морщинами лицах вдруг появилось какое-то новое выражение. Они смотрели на Колю с любопытством и в то же время с недоверием. «Кто же ты? – как бы говорили их взгляды. – Знаешь ли ты, о чем болтает твой язык?»
– Слышал о такой, – сказал Степан Лукич. – Только она из деревни давно ушла…
– Куда ушла? – встрепенулся Коля.
– Вот еще! Скажи ему куда! – угрюмо проронил старик. – Ушла, и все. А ты кем ей приходишься?
Коля промолчал.
– Ну, а еще кого в деревне знаешь? – продолжал допрос рябой.
– Никого больше не знаю, – огрызнулся Коля.
Он повернулся к любопытным дедам спиной и стал говорить с Маей. Она уже заплела косы и молча сидела, устало привалившись к грязной стене.
– На улице дождь, – мечтательно сказала она.
– А я люблю, когда дождик, – ответил Коля. – После него грибы растут.
Мая оживилась:
– Люблю ходить по лесу! Идешь, а под ногами земляника! Много-много. Ты ее собираешь, а тебе кажется, что из-за куста сейчас медведь выйдет!.. Ты медведей боишься?
– Чего их бояться? – усмехнулся Коля. – Я не то что медведей, я и волков не боюсь!.. Волку свистнешь, а он к тебе бежит, как собака…
Рябой засмеялся мелким смехом:
– А волка-то живого ты когда-нибудь видел?
– Видел!
– Какой он?
– Большой и серый!
– Сам ты серый! – ухмыльнулся дед. – У нас волки были рыжие. А последнего, если хочешь знать, убили в двадцать пятом году. Когда тебя еще на свете не было!
Коля засопел, не найдя что ответить на такое унижение. Но Мая вступилась за него:
– Вот уж и неправда, дедушка! И теперь у нас еще есть волки. И не рыжие, а серые. Одного из них я сама видела, мой брат с охоты привез.
– А что, Тимоша, – вдруг сказал рыжий дед рябому, – я тоже знал одного такого охотника, который серого убил. Учитель был такой, Геннадий Андреевич! Не слышал? Ну, тот, у которого еще лодка была своя. Он к нам часто приезжал.
Коля насторожился. К чему вдруг дед упомянул о Геннадии Андреевиче? Признаваться ли, что он его знает?!
– Да, помню, – отозвался Тимофей, – хороший мужик. Где он сейчас?
– Не знаю. Говорят, остался… А может быть, и ушел…
Коле очень хотелось сказать, что он знает, где сейчас Геннадий Андреевич, и этим показать свою осведомленность. Но за последние дни он научился молчать.
– Это в вашей школе Геннадий Андреевич учителем-то был? – вдруг обернулся к Коле рыжебородый дед. – Ну, чего молчишь? Говори!
Старики внимательно уставились на него, и Коля понял: весь этот разговор они завели не случайно и чего-то от него ждут.
– Ну, в нашей, – сказал он, насупившись.
– Значит, ты его в лицо опознать можешь?
– Могу, – ответил он.
Старики вновь о чем-то долго шептались, потом Степан Лукич, кряхтя, отполз в самый дальний угол нар и поманил ребят к себе.
– Подьте сюда, – тихо приказал он.
По выражению его лица, сразу как-то помолодевшего, Коля понял, что старики пришли к какому-то важному решению. Он кивнул Мае, и они подсели к деду поближе. А в это время Тимофей продолжал пристально смотреть в окошко.
– Вы, ребята, на свободу хотите? – серьезно спросил Степан Лукич.
– Конечно, хотим, – ответили Коля и Мая.
– Придется, ребята, вам отсюда бежать, а то худо вам будет.
– Как – бежать? – спросил Коля, удивленно смотря на этого чудаковатого деда.
– Это можно. Если только не струсите!
– Не струсим! – оскорбился Коля.
Тимоша, не отводя глаз от окна, вдруг сделал резкое движение рукой:
– Подойди-ка сюда. Сумеешь протиснуться в отверстие?
Коля на коленях подполз к окошку и, привстав, примерился. Да, он свободно мог пролезть в него. А Мая – тем более.
– Ну, а ты, Мая, не боишься? – спросил девочку Степан Лукич.
– Боюсь, но полезу, – вздохнула она.
– Вот что, ребята, – прошептал Степан Лукич. – Через полчаса полицаям привезут обед. Они поднимутся на второй этаж, а на посту останется лишь один часовой… Я начну колотить в дверь, требовать начальника. И вот тут самое главное!.. Как только часовой с проулка кинется к нашей двери – а для этого ему надо спуститься в подвал, – Тимоша разобьет стекло в окошке, и тут вы сразу же вылезайте. Но только не бегите, иначе вас заметят. Идите спокойно. А как завернете за угол на улицу, бросайтесь в проходной двор.
– Рядом с молочной! – сказал Коля.
– Точно. Вижу, город знаешь… Ныряйте туда, а там уж ног не жалейте.
Коля оживленно слушал, но вдруг его лицо помрачнело:
– Потом-то куда идти?..
– А что, у тебя никого нету? – спросил дед.
Коля подумал.
– Пойду к дяде Якушкину. Он спрячет.
– А ты куда? – спросил Степан Лукич Маю.
Девочка растерянно посмотрела на него:
– Мне пойти, дедушка, некуда. У меня дома нету.
– Где же твои родители?
– Отца арестовали, – сказала Мая, – а мама потерялась. Мы ехали в Воронеж. На одной станции она выскочила из теплушки и побежала за водой, как раз в это время поезд и тронулся…
– Как же ты оказалась в городе?
– Наш поезд разбомбило. Все, кто остался жив, разбрелись, и я вернулась…
– История… – проговорил Степан Лукич. – Действительно, куда же вам, ребята, деваться? Ну как, Тимоша, можно им довериться?
– А что, если их поймают? – с сомнением сказал рябой.
– Да, дело сложное, – тяжело вздохнул Степан Лукич. – Что ж, Тимофей, без риска тут не обойтись.
– С умом надо делать, – отозвался тот, – без ума-то и ребят погубим, и себя, да еще и других впутаем…
Степан Лукич внимательно посмотрел на ребят, как бы оценивая их силы. Колю бил озноб. Ему было и страшно, и в то же время очень хотелось выбраться наконец из этого страшного подвала. Мая, наоборот, сидела с безучастно-спокойным лицом. Она как будто уже приготовилась к самому худшему, и ее ничто не страшило.
– Вижу я, что вы ребята хорошие, – сказал Степан Лукич, – но от вас зависит, прямо скажу, большое дело. Нам все равно погибать. Сегодня нас повезут на очную ставку с одним предателем. Мы даже не сможем сказать потом, кто он. К утру нас, наверное, расстреляют… Мая, ты отсядь! Я Коле что-то на ухо скажу… Тебе слушать не надо…
Мая отошла в другой конец подвала. Она не обиделась: значит, так надо, значит, она не должна знать того, что ей не хотят или не могут доверить.
А Степан Лукич шептал Коле на ухо:
– Если увидишь Геннадия Андреевича, передай ему, что мы попали в засаду…
– А как я его увижу? – тихо спросил Коля.
– Не знаю. Но если когда-нибудь увидишь!.. Нас предали.
– Передам, – сказал Коля.
– А теперь так. На Спартаковской, в доме шесть, живет Клавдия Федоровна. До войны она в детдоме работала. Когда вырвешься отсюда, проберись с Маей к ней, она вас спрячет. Но помни, это секретный адрес!.. – Степан Лукич поднял руку кверху: – Теперь поклянись мне пионерской клятвой, что никогда и никому, кроме Геннадия Андреевича, не скажешь о том, что я тебе сейчас сообщил. Поклянись!..
– Клянусь! – прошептал Коля.
– Будешь на краю смерти – все равно никому не говори. Пусть умрет с тобой!..
– Клянусь! – повторил Коля.
Было слышно, как за стеной заскрипели железные ворота, а потом, тихо пофыркивая, во двор въехала автомашина.
– Обед привезли! – сказал Тимофей.
За дверью послышались голоса полицаев и громыхание больших термосов, которые они тащили наверх, в столовую. Затем по лестнице загремели шаги. Полицаи топали, присвистывали, переругивались. А затем все вновь стихло.
Дверь, ведущая в подвал, на короткое время осталась без охраны. У выхода из коридора стоял часовой, наблюдавший и за подвалом, и за лестницей, ведшей наверх, где в комнатах сидели следователи; на время обеда этот пост снимался. Арестованные надежно заперты. Часовой, постоянно находившийся у внешней стены, в случае необходимости входил в подъезд и спускался по крутой темной лестнице в подвал. На две-три минуты на улице никого из полицаев не оставалось.
На это-то и рассчитывали старики. Разбить стекло – дело одной секунды, минута-полторы нужны ребятам, чтобы выбраться в проулок. Значит, когда часовой окажется у двери подвала, они уже будут на воле.
Конечно, в этом побеге есть риск. Но, на самый худой конец, ребят вновь запрут в подвал. Какая кара постигнет их, стариков, за то, что они способствовали побегу? Об этом они сейчас не думали.
Из разговора следователя с начальником полиции они поняли, что завтра увидят человека, который их предал. После очной ставки их обязательно уничтожат. Их должны убить, чтобы предатель и дальше мог действовать спокойно, не боясь разоблачения…
Степан Лукич нервно теребил свою рыжую бороду. Он оглядел еще раз Колю. Мальчик сидел на нарах, весь подобравшийся, серьезный, с обострившимся личиком. Мая стояла рядом и пристально глядела в окно.
– Ну, – сказал старик, – приготовиться!.. Сейчас я буду стучать в дверь. Следите за ногами часового. Как только он бросится направо, ты, Тимоша, считай до трех и бей по стеклу котелком… Высади его совсем… А вы, ребята, вылезайте спокойно, не суетитесь…
Тимофей взял алюминиевый котелок, в который им наливали суп, и прижался к стене рядом с окошком. Коля и Мая застыли на месте.
Степан Лукич подошел к двери и стал бить в нее кулаками, ногами, потом схватил табуретку и стукнул ею так, что она разлетелась на куски.
– Побежал, побежал! – крикнул Тимофей с серым от волнения лицом и, выждав несколько мгновений, наотмашь ударил котелком по стеклу. Брызнули осколки.
– Пошел! – скомандовал, обернувшись, Степан Лукич.
Коля встал, оперся коленом о выступ стены и ловко пролез в окошко.
– Не беги! Не беги! – шептал ему Тимофей. – Подожди Маю!..
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?