Читать книгу "Несгибаемый граф 4"

– Пора! – перед выстрелами скомандовал фон Шик, подав знак трубачу.

Тот затрубил, перекрывая звуки боя, и наша кавалерия, включая засадный отряд, ринулась в атаку.

Теоретически противник превосходил нас в несколько раз. Может, поэтому наиболее опытные воины Нуралы не побежали. Они готовились к рубке, но снова просчитались. Мои всадники остановились перед врагом и дали несколько залпов из пистолетов в упор.

Этого хватило. Организованное сопротивление киргиз-кайсаков закончилось. Даже нукеры превратились в бегущее стадо. А что говорить о пастухах? Они дружной толпой бежали от вагенбурга, падая от ружейных и артиллерийских залпов. Победа! А ещё свершилась моя месть. Такие долги оставлять нельзя. И плевать на последствия.

Дальше началась вторая часть операции. Артиллерия, поменяв картечь на ядра, била поверх голов, сея смерть в толпах бегущих. А казаки, башкиры и татары налетали с флангов, рубя беглецов без разбора. Людей резали, как скот на бойне: споро, привычно, без лишних движений и мыслей. Но это только начало. Вскоре иррегуляры ворвутся в кочевье, где начнётся форменный геноцид. У обеих сторон хватало многолетних обид, чтобы не жалеть баб и детей.

Поэтому мои солдаты в добивании орды не участвовали. Это не их война, а свою работу они сделали. Пусть занимаются ранеными и хозяйственными работами.

Я же в сопровождении алексеевцев отправился посмотреть на происходящее. Это моя прямая обязанность, нечего взгляд отводить. Именно такой итог я и ожидал.

Пленных не брали. Кто сбегал – скатертью дорога. Большая часть подохнет от голода. Какая польза от пленного кочевника? Он сожрёт твои припасы, потребует за собой ухода, отвлечёт от дела солдат. Ещё сбежит при первой возможности, уведёт коня, а может, и не одного. А если его отпустить, то вернётся с отрядом мстителей, когда немного придёт в себя. Поэтому никакой жалости. Только расчётливая жестокость. Ничего личного, это война на уничтожение.

Когда основные силы противника были рассеяны, иррегулярная конница ворвалась в кочевья. И там началось самое страшное. Убивали всех подряд. Детей, ещё не понимающих, что происходит. Женщин, пытавшихся прикрыть собой младенцев. Стариков, которые уже не могли бежать и были не способны защищаться. Я спокойно смотрел на происходящее, понимая, что не могу остановить избиение. Но сразу пришла предательская мыслишка: как я буду дальше спать? Ведь мне каждую ночь станут являться разрубленные пополам грязные дети и воющие женщины, раздирающие лица грязными ногтями. Понимая, что это политическое деяние, я всё же с трудом сохранял невозмутимость.

Позже выяснилось, что Нуралы погиб в артиллерийской засаде. Весомая часть его окружения тоже была разорвана картечью. Что внесло дополнительную панику в ряды врага. Хотя куда уж больше? Однако после гибели лидеров орда просто перестала существовать.

Но перед несколькими группами бойцов стояла ещё одна задача. Надо было полностью уничтожить ханский род. Я не настолько жесток, чтобы алкать крови детей и юношей. Здесь обычный расчёт. Нам нужен бардак, и чтобы киргиз-кайсаки не смогли быстро выбрать нового правителя. Хотя объективно Малая орда прекратила своё существование и вскоре разобьётся на несколько родов. Или её окончательно добьют адайцы. Имелся такой сильный род, кочующий у Каспия. Возможно, лет через пять возникнет новое племенное образование. Только уже восточнее и южнее. Эти земли я никому не отдам.

Поэтому ханских детей и внуков бойцы начали истреблять в первую очередь. Кого-то нашли сразу, других поймали позже, при попытке скрыться в прибрежных камышах. За самыми ушлыми пришлось посылать отряды ликвидаторов. Времени у нас хватало, можно было спокойно добивать раненых, сортировать трофеи и сгонять скот. Мы оставили несколько десятков семей пастухов для обслуживания захваченных баранов и коней. Уж слишком их было много.

К вечеру первого дня всё было кончено. По крайней мере, основная часть. Утихли крики и выстрелы. Только конница ещё добивала раненых, ориентируясь на их стоны. Я приказал больше не жестить и прекратить убийства. Пленных согнали в несколько загонов. Нам ещё нужна рабочая сила. Ну и многие воины решили удовлетворить похоть или сбросить напряжение. Поэтому в лагерь иррегуляров затащили упирающихся девок, где их насиловали. Мне тоже предложили вшивую красотку с жирными волосами, но доброхотов сразу послали лесом. Благо солдатский лагерь расположился дальше и там не видели происходящего. Хотя, может, мужики тоже отдохнули. Предпочитаю не лезть в такие вопросы.

Ночь прошла скомкано. А на рассвете передо мной предстала страшная картина.

Трупы убитых взрослых мужчин, женщин, стариков и детей, а также павших лошадей покрыли степь на километры во все стороны. Они лежали там, где их настигла смерть. У потухших, ещё хранящих тепло костров, у разбитых кибиток, у пересохших ручьёв. Степные хищники и птицы уже собирались на невиданный пир. Орлы кружили в высокой синеве, терпеливо выжидая, когда можно будет спуститься. Волки серыми тенями бесшумно скользили вдалеке. Шакалы и лисы сбегались со всей округи. Трусливые, но наглые, когда дело касалось поживы. У падальщиков ожидалось пиршество, какого они не знали никогда прежде. Возможно, за всю историю этих мест здесь не убивали столько людей.

«Всё ради России», – успокаивал я себя, глядя на очередные детские и женские трупы. Я повторял это как мантру или заклинание, которое должно было заглушить голос совести, поднимающийся из самых глубин души. Эти кочевники – враги России и наших людей. Если их не уничтожить сейчас, то в будущем придётся проливать кровь русских солдат, когда империя раздвинет границы.

И всё же в сердце что-то щемило. Я ведь не сумасшедший, просто так сложились обстоятельства. Но одно дело – убивать вооружённых мужчин в бою. И совсем другое – видеть бездыханные тела детей, которых зарубили в спешке, потому что некогда было разбираться, кто есть кто. Вот я и гнал от себя эти мысли, отмахивался от них, как от назойливых мух. Сейчас нельзя позволить себе слабость. Вон Рязанцев уже закатил истерику, заявив, что он не мясник, а я просто чудовище. Не мог подождать до возвращения. Идиот! Дело не в моих чувствах, а в обстановке. Мы на войне с небольшим отрядом, а вокруг тысячи врагов, пусть и разбежавшихся. Нам ещё гнать к себе огромные стада. Мне только бунта солдат или казаков не хватало! Но было неприятно. Поручик бил словами прямо в сердце.

А потом мои люди нашли загон. Это был огороженный кибитками и телегами участок степи, нечто вроде вольера для скота. Только там содержались русские рабы – девушки и юноши. Их держали в страшной тесноте, без нормальной еды и чистой воды. Скорее всего, не успели отправить на невольничьи рынки Хивы и Бухары до зимы. Там за русского раба платили хорошие деньги. Хотя судя по животам девиц и их состоянию, киргиз-кайсаки практиковали групповые изнасилования.

Когда началось нападение, кто-то отдал страшный приказ и всех русских пленников казнили. Прямо в загоне им перерезали горло или закололи пиками. Беременных девок тоже не пощадили. Мне так и не удалось найти этого человека. Даже пытаемые дети Нуралы и его ближники были не в курсе. Они назвали несколько имён, которые я запомнил.

Я помнил тот момент, когда подошёл к загону. Всё до мельчайших подробностей. Обычно стараешься забыть такое, но почему-то память фиксирует увиденное с фотографической точностью. Земля была чёрной от крови, а в жидкой грязи утопали сапоги. Тела лежали вперемешку, друг на друге. Молодые женщины, почти девочки, с распущенными, слипшимися от крови волосами. Парни с ещё не успевшими огрубеть, по-мальчишески мягкими лицами. У некоторых глаза остались открытыми, и в них застыл ужас. Там была такая бездна отчаяния, что мне стало дурно, к горлу подкатила тошнота. Одна из девушек, самая молодая, лет тринадцати-четырнадцати на вид, так и застыла с протянутой вперёд рукой, словно пыталась защититься от ножа, отвести удар. Её пальцы были сломаны. Она боролась! До последнего!

В тот момент все сомнения и мнимые угрызения совести исчезли. Испарились. Сгорели дотла. Я почувствовал не просто гнев, а ледяную, всепоглощающую ярость, не имеющую ничего общего с обычными человеческими эмоциями. Просто тогда во мне не осталось ничего человеческого. Ещё я увидел предел жестокости и понял, что по эту сторону – варвары. Есть зло, которое нельзя простить, и есть поступки, которые нельзя оправдать никакими обстоятельствами. Никогда.

Работорговцам нет прощения. Их надо изводить под корень, выкапывать из нор, как тараканов, и давить сапогом, пока не перестанут шевелиться. Не просто убивать, а искоренять само явление, выжигать калёным железом, пока от этой заразы не останется и следа. Потому что торговать людьми – значит, отрицать их право жить и называться человеком. А человек, отрицающий это, сам не человек. Он зверь – голодный, хищный, опасный. И с ним надо обращаться соответственно. То есть уничтожать, чем я и займусь в ближайшие годы. Времени и денег у меня хватало. Надо будет – найду выродков хоть в Хиве, хоть в Кашгаре. А ещё я буду бороться с рабовладельцами в России. Пусть нельзя сломать систему, но можно отрезать чьи-то головы, потерявшие разум от безнаказанности.

– Вальдемар, – я повернулся к бледному словаку, чьи глаза полыхали от ненависти к убийцам. – Оставь необходимое количество пастухов, остальных – под нож. Мне без разницы, дети это или женщины. А ещё объяви башкирам и казакам, что я заплачу по десять копеек за ухо киргиз-кайсака. Только проследи, чтобы они не трогали уже убитых, а искали беглецов. И ещё сообщи, что деньги будут выплачиваться только за левое ухо. Исполняй.

Глава 3

Сентябрь 1776 года. Орская крепость. Российская империя

Я не заметил, как за год крепость превратилась в посёлок городского типа. То, что казалось временным военным лагерем, теперь обрело иные черты. Для начала мы навели порядок внутри. Теперь за оградой небольшой городок с плотной застройкой, а не деревня. Все огороды вынесены за валы, как и несостоятельная публика. Земля в центре везде дорогая. И естественно, что при выборе строения я предпочёл три купеческие лавки с домами одной развалине с огромным неухоженным участком. Пусть там живёт хоть трижды вдова заслуженного человека. Земледелие у нас теперь в других местах. Жестоко? Плевать!

Но наиболее интересные события развернулись в бывшем посаде. Именно там вырос полноценный посёлок, вернее, несколько крупных слобод. Пока ощущается деление по роду занятий, но в будущем всё смешается.

Люди сами построили саманные дома с крышами из тростника. Стены возвели из смеси глины с соломой, надеясь, что не будет дождей. Материал для крыш косили у берегов Ори и Яика, где хватало камыша с рогозом. Снаружи стены белили мелом, который добывали в одном из близлежащих месторождений. У кого были деньги, те купили кирпичи на заводе, который дважды расширял производство и работал фактически круглосуточно. Но это в основном купцы во главе с Осиповым, которые поселились внутри укреплений. Оно и понятно: у людей имелись деньги, товар и другое имущество. Для них зелёный свет. Тем более в моих планах сделать центр будущего города каменным. Думаю, до этого момента осталось немного времени.

За валами существенно выросло число складов, производственных помещений и хранилищ для лодок. Замечательно, что многие здания строились без моей указки. Это показывало веру людей в наш общий проект. Значит, не просто так пролито столько пота и крови.

Я следил только за тем, чтобы дома и здания располагались по проекту, а также за соблюдением гигиены. Сливать отходы и выбрасывать мусор в реку было строжайше запрещено. Для нечистот вырыли отдельные ямы подальше от посада. По мере наполнения их присыпали землёй и золой. По идее, через пару лет получатся удобрения, которые пойдут на поля и огороды. Нарушителей штрафовали или заставляли выполнять трудовую повинность, очищая улицы от навоза или отмывая рыбные цеха. Поначалу люди ворчали, но быстро привыкли. Ведь это общее дело. А к чистоте и воздуху без зловонных примесей быстро привыкаешь.

Самое любопытное, что землянки остались востребованными. Их заняли новые переселенцы, не успевшие построить дома. Там было душно и тесно, но это лучше, чем спать под открытым небом. Постоянный рост численности населения я тоже считал положительным эффектом своей политики. Народ не побежит туда, где ему плохо. К нам же продолжали прибывать целые семьи беглецов. Чего уж говорить об одиночках?

Кстати, я решил прихватить в набеге несколько десятков относительно пригожих киргиз-кайсацких девиц. Некоторые мои союзники занялись тем же, ещё и детей набрали, совсем мелких. Мол, воспитают из них новых башкир, калмыков и татар. Дело житейское. Касательно пленниц: одинокие мужики разобрали их моментально, как только обоз достиг крепости. Девок быстро окрестили, отмыли, вычесали вшей, и мы получили новые ячейки общества. Для фронтира обычная ситуация.

Ещё на южной стороне, со стороны Ори, возникла ярмарка. Сначала я просто выделил участок для рынка, когда об этом попросили купцы. Торговые люди огородили место, разровняли его и поставили несколько длинных столов с навесами. А потом вдруг оказалось, что рядом появилось огромное торжище, куда съезжались люди со всей округи. Тем же башкирам удобнее сбывать шерсть, кожу и мясо у нас, чем везти всё это в Уфу или отдавать за бесценок перекупам. Последние сориентировались моментально, рванув вслед за клиентурой. Заодно немного поменялись привычные торговые маршруты, теперь товар больше шёл через нас в Самару.

Как бы на меня не ополчилось купечество Уфимского наместничества. Ведь к нам ещё пришли первые караваны из Бухары. Что увеличило ажиотаж и важность Орской крепости. В Оренбурге мной точно недовольны, ведь тамошний торговый люд тоже перебрался к нам. Вот такие необычные процессы.

Также на ярмарке появились казаки и татары. Удивительно, но кое-какой товар привезли киргиз-кайсаки Средней орды. Хотя они больше закупались. Сначала с опаской, но потом поняли, что с моей пайцзой их не трогают, и осмелели. Ага, не вижу смысла ссориться со всеми кочевыми народами степи, поэтому послал людей к хану Абылаю. Тот ерепениться не стал и пошёл на контакт.

Пока ассортимент нашей ярмарки невелик, но в следующем году я ожидаю его расширения. Пришлось продать немного своих запасов, в первую очередь инструментов. Акция показала, что спрос есть.

Торговые ряды растянулись параллельно Ори почти на полверсты. Ведь на ярмарке продавали множество коней и телег, занимающих много места. Лавки были открыты с рассвета до темноты. Приезжие торговцы ночевали тут же, в повозках или палатках. Понятно, что всё это будет продолжаться только до холодов. Потом рынок скукожится и переедет под стены или внутрь, где купцы уже подготовили торговые места.

Если человек не видел ярмарки, то он мог её почувствовать. Ветер разносил весьма специфические запахи. Ведь местные жители торговали свежей, копчёной и солёной рыбой. То же самое касалось мяса. А ещё ведь была кожа. Пусть я убрал дубильное производство подальше от крепости, но кожами и выделанными шкурами торговали. И это неприятные запахи. Как дым от мануфактур. Зато амбре показывало уровень развития нашей промышленности. Ха-ха!

Внутри крепости появились новые казармы. Более просторные, с нормальным печным отоплением и общими столовыми. Солдаты больше не ютились в избушках. Многие из них уже поставили свои дома в посаде. Доля с трофеев позволяла. Оно и правильно. Я разрешил людям жениться, заводить хозяйство, заодно закрыл единственный кабак. Пусть плодятся на благо России, а не пропивают деньги в угоду всякой мрази. Кстати, пятерых бутлегеров и самогонщиков я приказал выпороть прямо у центральных ворот, а затем отправил на пять лет рубить уголь. Правда, один купец помер. Зато народ проникся.

По идее, кроме меня никто сейчас не может изготавливать алкоголь. Зерно – дефицит, и ситуация долго не изменится. Для себя пусть гонят брагу, но продавать её запрещено. В будущем надо как-то приучить народ к пиву и лёгким настойкам из ягод. Дело нехитрое, нужно только сырьё. Негоже употреблять всякий шмурдяк. Все эти винные откупщики в зону моей ответственности не пройдут. Разве что пополнят ряды шахтёров, а в будущем – металлургов.

Кстати, алкогольный бизнес держали старообрядцы, которым я сделал жёсткое внушение, когда пришли ходоки просить отпустить барыг. Я им объяснил, что степь большая и здесь пропадали даже целые караваны. Поверили. Попросили прощения. У меня такая репутация, что моего недовольства начали бояться до дрожи в коленках.

Помимо артелей и мануфактур, я открыл школу и построил приют.

В школе учили чтению, письму и счёту без всяких изысков. Пока в ней преподавали мои люди: прапорщик Булгаков, оказавшийся неплохим педагогом, и таможенник Сомов. У Ильи Георгиевича просто много свободного времени, и он сторонник прогресса. Век живи – век учись, но никогда не сможешь начать разбираться в людях. Я тоже ошибся. Но это положительный опыт.

Приют для сирот, матерей-одиночек и калек поставили рядом с небольшой больницей, открытой весной. Вернее, это одно здание. Да и нет у нас десятков обездоленных. Детей по возможности раскидали по семьям. Те, кто постарше, встали на кошт при артелях и мануфактурах. Остались только несколько младенцев, за которыми следят несчастные женщины, отказавшиеся выходить замуж. Времена тяжёлые, многие подверглись насилию, ещё и родили бастардов. Пусть побудут в приюте, пока мозги не придут в порядок. У нас недостаток баб, поэтому выйти замуж для них не проблема. Калек всего трое: два безногих солдата и рабочий, лишившийся руки при постройке кирпичного завода. Мужики не бездельничали и помогали чем могли. Здесь у нас практически идиллия.

Особо меня порадовал приезд Алексея Онуфриева и Степана Кишкова, учеников ван дер Хека. Фламандец не забыл о моём поручении и прислал толковых людей. Теперь у нас не только два фельдшера и коновалы из солдат. Врачей сразу загрузили работой, заодно к каждому приставили по три ученика.

Кстати, со школой вскоре возникнут сложности. По идее, они приятные. Количество желающих учиться превысило все разумные пределы. Вместе с детьми за парты ринулись мужики из крестьян, рабочие и солдаты. Более того, недавно приходила делегация местных баб, попросивших открыть для них класс.

Я был в шоке. Оказывается, среди народа ходят слухи, что я благоволю людям грамотным и у них есть шанс подняться в местном обществе. Это правда, но не моя реклама. Просто авторитет графа Шереметева в округе сейчас такой, что люди верили всему. Они действительно стали жить лучше. Что заметно даже по итогам одного года. А так как я уничтожил врагов, устранил возможность набегов и продолжаю вкладывать в артели и мануфактуры всё больше денег, то оптимизм населения рос постоянно.

Тут мне недавно один мужик выдал, что он и его дети никогда прежде не ели так сытно. И они готовы рвать жилы, чтобы жить так дальше. Понятно, что у нас просто оказалось много мяса. Ещё у нас вдосталь рыбы, к тому же я раздал немало хлеба с крупами. Но слышать такие слова всё равно приятно.

Забавно получилось с картошкой. Местные оценили её сразу. Хоть я и приказал большую часть урожая оставить в качестве семян на следующий год, кое-что народ подъел и проникся. Ничего страшного. Ещё Болотов прислал семена, поэтому есть надежда на хороший урожай. Картошка – спасение не только для севера, но и для здешнего климата. Ведь это ещё и корм для скота. А его у нас сейчас тоже много.

Если подвести краткие итоги моей деятельности за год, то можно смело признать её положительной. Это я говорю без всякой похвальбы, учитывая совершённые ошибки. Хотя в Оренбуржье глобальных просчётов не было. Разве что у меня сложились напряжённые отношения с местной властью, но то дело терпимое. Главное, удалось спасти тысячи жизней простых людей и дать краю хороший экономический пинок. Если меня завтра отзовут, что маловероятно, многие проекты устоят. Да и беглых не тронут, побоявшись нового бунта.

Важной новостью, взбудоражившей крепость, вернее, её деловую часть, стал приезд Петра Симона Палласа. Это уже известный в Европе исследователь и естествоиспытатель, член Российской академии наук. Он не получал от меня прямого приглашения. Просто учёный, любящий путешествия, узнал, что я запросил у Академии знатока минералогии для поиска руд, и решил лично отправиться в Оренбуржье. Чем несказанно меня порадовал.

Палласа давно привлекали малоисследованные земли между Волгой, Уралом и Каспием. Информация о том, что я не просто воюю со степняками, а закладываю основы для систематического изучения края, пришлась немецкому учёному по сердцу. Он быстро собрался в дорогу, не испугавшись сложностей. В первую очередь с властями, у которых я в немилости. Но наука была для него важнее!

Немец взял с собой жену и дочь. Любимая женщина сопровождала его почти во всех экспедициях и давно привыкла к тяготам полевой жизни. Формально они не венчаны, и учёный увёл её у какого-то генерала. Романтик, однако! Но я не ханжа и к таким деталям равнодушен.

Кроме того, Паллас привёз трёх студентов, своих лучших учеников, которым предстояло помогать в исследованиях. Заодно парни смогут вырасти в полноценных специалистов и защитить докторские по возвращении в Петербург. Обоз исследователя, гружённый вещами, инструментами и библиотекой, въехал в крепостные ворота в начале октября.

Я встретил гостя со всем возможным радушием. Паллас оказался человеком деятельным и нетерпеливым. Уже на следующий день он отправился в степь под охраной казаков.

Немецкий учёный с привычной дотошностью принялся исследовать места, которые я ему указал. Мы тоже не теряли времени, и народ приносил куски пород, залегание которых отмечалось на карте. Удача сопутствовала Петру почти сразу. Он подтвердил залегания железной руды там, где в будущем возникнет город Новотроицк. А на северо-западе были обнаружены признаки меди. Сейчас ученики немца проводили более углублённые изыскания. Помощников и инструментов им выделено вдоволь. А я под такое дело отправил людей на уральские заводы, чтобы переманить инженера. Вернее, этим делом занялся Осипов, но с моим представителем.

Одновременно Паллас начал собирать материалы для большого труда о природе края.

Флора Оренбуржья оказалась на удивление богатой, несмотря на суровый климат и частые засухи. Пётр собирал и сушил все травы подряд. В этом ему помогала супруга. Чувствовалось, что ей такая работа уже знакома.

С фауной такая же история. Сейчас степь просто кишит различной живностью. После прошлогодней загонной охоты я запретил убивать сайгаков и куланов – мяса и так хватало. Зато пришлось всерьёз заняться волками, гиенами и шакалами. Уж больно много их сбежалось, привлечённых человечиной и кониной. Моя вина, вот и пришлось лично участвовать в отстреле хищников. Сложнее с грифами и прочими летающими падальщиками. Но ничего, вопрос решаемый. Я просто пообещал серебро и зерно за уничтожение гнёзд. Ведь птицы жрут не только падаль, они атакуют баранов. А наши стада сейчас обширны.

Поэтому Пётр разрывался между геологией, ботаникой и зоологией. Он неделями не вылазил из степи, а возвращался просто счастливым. Я всячески поддерживал фанатика, обеспечив ему отличную охрану. Он ведь принесёт колоссальную пользу России в будущем. Если власти не будут зевать, то можно начать индустриализацию уже сейчас. Хотя это утопия. Снова придётся делать всё самому.

***

Самое забавное, что следом за Палласом с разницей в неделю прибыл ещё один учёный. Я, мягко говоря, был удивлён, но обрадовался. Тут дело такое. Разуверившись в Академии наук, которую я буквально забросал письмами, я вдруг поймал интересную мысль. А почему я обращаюсь именно к сборищу бестолковых немцев, изображающих из себя учёных? По крайней мере, так считал Ломоносов. Ну, так писали в одной статье.

В общем, я написал напрямую главе Берг-коллегии Соймонову, с которым у нас сложились добрые отношения. Михаилу Фёдоровичу очень понравился проект плавки железа с помощью кокса и в целом создание нового промышленного района между Брянском и Калугой. Мои планы по исследованию огромного края, где уже был найден уголь, чиновнику тоже пришлись по душе.

Проблема в том, что Соймонов не мог прислать к нам человека официально. Но так как мы живём в России, выход всё же нашёлся. Требовалось просто оплатить годовое жалованье, транспортные и накладные расходы нужному человеку. Только вот нужного специалиста на тот момент не было. Я отправил письмо управляющему в Петербург, приказав обеспечить учёного всем необходимым, и забыл об этом.

По итогу вышла накладка. В Оренбуржье одновременно выдвинулись сразу два талантливых и необходимых специалиста. Просто первым прибыл Паллас.

Вторым в Орской крепости появился Александр Матвеевич Карамышев – химик, металлург, минеролог, ботаник, доктор и, ко всему прочему, ученик самого Карла Линнея. Учёный вернулся из Швеции пять лет назад, где защитил диссертацию, приобрёл имя и даже дополнительно отучился на горного инженера.

Хотя в России знания столь ценного кадра не понадобились. Вернее, Карамышева использовали как обычного инженера. Под него надо было создавать лабораторию и даже целое НИИ, а Александра отправляли оценивать выработанные рудники. Хорошо хоть додумались дать человеку кафедру в недавно открытом Горном училище. Однако пытливый ум учёного скучал по исследованиям, и он сразу ухватился за моё предложение. Как выяснилось позже, его соблазнила возможность изучить флору региона.

Представьте разочарование Карамышева, когда он приехал на Яик и чуть ли не первым человеком, которого встретил, оказался Паллас. Конкурент, однако.

Профессор собрался было обратно, но я ухватился за него, как утопающий за спасательный круг. Меня зацепило, что естествоиспытатель являлся настоящим химиком, ещё и учился у самого Линнея. В результате Александр Матвеевич получил предложение, от которого не смог отказаться, – по своему основному профилю. Минералогию он оставил немцу, зато нашёл в нём единомышленника по изучению фауны и флоры края. Пусть ловят своих бабочек – да хоть блох! – лишь бы довели до ума основные проекты.

***

Среди рабочей текучки, касавшейся армии, хозяйства и торговли, нашлось место делам, на первый взгляд, не самым насущным в пограничной жизни. Ещё прошлой весной я отправил письмо главному управляющему Замятину, велев прислать на Орь живописца Ивана Аргунова. Художник уже был достаточно известен своими тонкими портретами и пейзажами. Он – продолжатель целой династии и племянник Семёна Аргунова, одного из самых известных русских живописцев. А ещё это семейство – крепостные. Но ненадолго. Я как раз составлял список людей, которым собирался дать вольную. Кто-то уйдёт бесплатно и будет получать мою помощь, другие выкупятся за деньги. Постепенно в империи Шереметевых останутся только наёмные работники. Здесь нельзя делать слишком резких движений. Впрочем, это другая история.

Мне тут подумалось, что важно запечатлеть для потомков ещё не успевшую остыть после недавней резни степь и форпост России на её диком краю. Гору черепов рисовать не нужно, как и разные дикости. А вот изобразить здешний весьма разношёрстный народ – очень полезная задача. Здесь вам и офицеры, и купцы, и казаки, и крестьяне, и лояльные кочевники вроде башкир или калмыков. Такую натуру и фактуру ещё поискать! А какие здесь роскошные виды! Весной так вообще красотища!

Аргунов прибыл в конце весны, когда я уже решил вопрос Малой орды. Художник ехал с обозом, вёзшим переселенцев, инструменты и зерно под охраной казачьего десятка. Я решил перебрасывать в Оренбуржье и собственных крестьян с работниками. Есть мысль всё-таки запустить медеплавильный завод. А пока пусть народ обоснуется в окрестностях будущего производства, создав продовольственную базу. Бесперебойное снабжение заводчан едой – очень важное дело. И такие деревни проще расширять за счёт новых переселенцев. Вот такая нехитрая экономическая модель.

Иван приехал не один, а привёз жену, детей и двух учеников. Мне такой подход понравился. Значит, человек настроился на долгий и усердный труд, заодно обеспечил себе бытовой и душевный комфорт.

Аргунов уже трудится не покладая рук. Ещё в дороге он сделал немало зарисовок, которые показывал мне с робкой надеждой. Крепостной боялся, что граф не оценит изображения простых людей с их нехитрым бытом и пейзажи достаточно убогих деревень. Я же обрадовал маэстро, сообщив, что именно этого от него и жду. Ну разве что ещё надо написать мой портрет при параде – на чёрном жеребце и с саблей в руке.

Иван юмора не понял и сразу заставил меня позировать. Поглядеть на это шоу сначала сбегалась половина населения крепости. Будто людям заняться нечем. Пока мы развлекали честной народ, ученики художника начали дорисовывать его карандашные наброски, превращая их в полноценные картины. Для студии я выделил целый двухэтажный флигель, где творцы жили и работали.

Наш маэстро управился с черновыми набросками за две недели. Ведь, помимо меня, он взялся написать портреты фон Шика, дядьки, Сомова, Иванова, Булгакова, Касимова, купца Осипова и пролезшего в эту компанию казака Ефимова. Ушлый парень – далеко пойдёт!

После набросков и ознакомления с окрестностями крепости Аргунов в сопровождении охраны выехал лицезреть степь, Яик, Орь и угольные копи.

Сопровождал живописца Иван Белозёров. Ведь секретарь мотался со мной по степи и выбрал немало красивых видов. Тёзки быстро спелись и решились на долгий вояж. Заодно они задумали посетить одно из башкирских стойбищ.

Белозёров, в отличие от сосредоточенного Аргунова, был словоохотлив, любопытен и всюду совал свой нос. Он с самого начала торчал на ярмарке, записывая речи купцов и башкирских старейшин, бродил по валу с дозорными с солдатами, а вечерами продолжал писать рассказы и стихи. В его брезентовой сумке уже скопилась изрядная стопка исписанных листов. Думаю, потомкам будет интересно узнать о степных пожарах, зимних переходах, вчерашней каше в солдатском котле и стычках кочевников за скот.

Этот дуэт натолкнул меня на одну интересную мысль. Но я отдал им целое лето на набор впечатлений. Всё равно с октября по апрель людям придётся сидеть в крепости. Они ещё успеют выполнить мои задумки.

***

Я разложил на столе несколько лубков, изданных моей типографией. Тема нехитрых иллюстраций касалась гигиены. Ещё была целая серия о необходимости прививаться от оспы и безопасности этого мероприятия. Кажется, так давно это было, а прошло всего два года. Так, в сторону воспоминания. Иначе снова начну думать об Анне, и настроение испортится.