Книга: Весна - Александра Бруштейн

Семья Саши имеет активную позицию, поддерживающую народ и революционное движение. Исторические события того времени тоже нашли отражение в книге. Нашумевшее на весь мир дело генерала Дрейфуса, невинно осужденного за шпионаж, подробно отражено в книге. Дело состряпали преступники из элиты генералов, и их же братия поддержала их. И все для того, чтобы остаться подольше на своем месте. Отношение к подобной власти автор показывает однозначное. Описаны студенческие демонстрации и их последствия. Описан голод в стране, что затронуло семью денщика Шарафутдинова. Мы видим, что сама Саша повзрослела и приняла полностью жизненную позицию своих родителей и их друзей. Она растет с пониманием, что нужны перемены в обществе в отношении к простым людям.

Есть в книге место и человеческим отношениям. Возможно, из-за этого мне эта книга понравилась намного больше второй части. Хоть политических событий было достаточно, книга получилась живая и эмоциональная. Несмотря на тяжелое время в стране, в финале видна надежда. Ведь выпуск из школы – это начало взрослого пути уверенной в себе девушки.

Именно так – «званый вечер» – назвал это увеселение околоточный пристав в полицейском участке, куда дедушка отправился получать разрешение на устройство в нашей квартире приема гостей. Это недавно ввели правило: если число приглашенных превышает десять человек, надо иметь специальное разрешение от полиции. Иначе могут быть неприятности: явится полиция, прервет всякое веселье, «перепишет» всех присутствующих, то есть составит протокол с подробным списком гостей – с именами-отчествами, фамилиями, адресами, – и в заключение предложит всем участникам «незаконного сборища» разойтись по домам.

Расскажет Александра Бруштейн и о том, как студенты и гимназистки проводили бесплатные занятия работникам и работницам, не имеющим возможности тратить деньги на обучение, как молодежь зарабатывала уроками себе на жизнь. Вот и Саша пробует себя в роли учительницы, преподает французский и немецкий для наборщиков типографии, к тому же, желая обрести некую финансовую независимость, решается преподавать иностранный язык в одном весьма эксцентричном семействе.

Была у меня и моих подруг в этом году еще одна работа: бесплатные уроки, которые мы даем разным людям. Трудно даже вообразить, как много молодежи – да и только ли одной молодежи! – хочет учиться, а вот не может: нет средств! Чаще всего это молодые рабочие, работницы или просто дети бедных людей, за которых некому платить в гимназии и школы, да и не принимают их ни в какие гимназии. Обучаются у меня Шнир и Разин немецкому и французскому языкам. Это нужно им для того, чтобы набирать иностранный шрифт. Тогда им как работникам более высокой категории и платить будут больше. У Шнира совсем серое лицо. Эта свинцовая серость никогда не оживляется даже самой слабой розовинкой. — Это меня буквы съели, – показывает Шнир на свои щеки. – Свинцовые буквы – они, знаете, очень вредные! Вот Степка (показывает он на Разина) – он у нас еще молодое те́ля (теленок), недавно стал наборщиком. Буквы еще только подбираются к нему, но кровь пока не сосут!

Помимо уже известных нам девочек-институток из прошлой части, мы знакомимся и с новыми подругами Шуры, узнаем горести незаконнорождённой девочки, которая пуще огня боится, что прознают о ее подложных документах и всплывёт ее постыдное происхождение.

Соня открывает мне последнюю и главную тайну. Метрика ее – метрическое свидетельство, которое выдают при рождении, – фальшивая! Там нет печати о том, что Соня незаконнорожденная. Там написано, что Соня родилась от офицера Василия Ивановича Павлихина и жены его – то есть Сониной мамы, – тоже Павлихиной, Любови Андреевны. А офицера Павлихина никогда и на свете не было! То есть, может быть, где-нибудь и существовал такой, бывают же люди с одинаковыми фамилиями, но Сониного отца так не звали. Соня даже не знает, как его звали, мама ей не говорит… Никто не знает, чего стоила Сониной маме эта фальшивая метрика! Ведь за это пришлось дать взятку – и какую взятку! Сонина мама продала все, что имела, – золотой медальон, часы покойного дедушки, даже шубу (с тех пор у Сониной мамы нет шубы, она носит зимой летнее пальтишко, надевая под него теплую кацавейку!). И они с мамой живут под вечным страхом – а вдруг все раскроется?

Интересно было следить за взрослением подруг, хотя изначально было понятно, что не все из них сохранят верность дружбе, ведь с возрастом они принципиально расходятся во взглядах на жизнь. Дочка ресторанного дельца, как несколько утрированный представитель мещанства, слишком озабочена пусканием «пыли в глаза» и нужными знакомствами, поэтому подруги «из простых» ее не прельщают. В целом похоже ведет себя и несостоявшаяся княжна, обретя состоятельную родню в Петербурге, она без сожалений расстается с провинциальным городком и «милым дедушкой»-опекуном (и совсем не хочется ее осуждать, ведь у нее действительно другие интересы в жизни).

— Значит, уедешь? Да? Ну какой непонятливый! Разве он не видит, как она плачет, как она обнимает его: «Дедушка, дорогой! Ужас, как я вас люблю!» Ведь совершенно ясно: она любит его, она не променяет его ни на какую тетку! Но тут Тамара начинает бормотать сквозь слезы что-то совсем неожиданное: — Дедушка, ведь она правду пишет. Конечно, в Петербурге и институт другой, и общество другое! И балы, дедушка!.. И потом, ведь я вправду скоро буду совсем большая, а за кого мне здесь выйти замуж? За Андрея-мороженщика? Вы же сами понимаете это, дедушка, правда?

Уедет в Петербург и еще одна подруга, теперь она будет учиться в Смольном, но здесь Александра Бруштейн описывает совсем иной характер.

Кстати, я обратила внимание, что в этой части истории Саша смягчается к «синявкам». То ли оттого, что судьба подарила ей встречу с милой Гренадиной - доброй и порядочной классной дамой, которую еще не успела «заесть среда», то ли оттого, что ближе к выпуску воспитательницы перестали строго контролировать девочек и стали больше спускать им промахи.

Агриппина Петровна Курнатович чуть ли не первая за все годы «синявка», к которой у нас, учениц, нет никакой вражды. Больше того, мы все считаем, что она славная. Наказывает она редко и неохотно. Не сует нос во все парты и сумки. Не вынюхивает, нет ли у кого-нибудь запрещенных вещей. Не пытается заводить с нами «келейные» разговоры, чтобы выспрашивать об остальных ученицах. Еще одно отличает Агриппину Петровну от других «синявок»: есть в ней какая-то ласковая сердечность. Захворает кто-нибудь из учениц – Агриппина Петровна сама отведет ее в лазарет, постоит там, пока врач или сестра милосердия скажут, в чем дело. И, если заболевшей надо отправляться домой, Агриппина Петровна проводит ее вниз, в вестибюль, посмотрит, чтобы она теплее укутала горло, и еще помашет ей на прощание: «Счастливо! Поправляйтесь поскорее!»

Не знаю, почему и отчего Агриппина Петровна такая белая ворона среди черных галок – наших «синявок». Не знаю, потому что она в нашем институте служит первый год, приехала из какого-то другого города. О ней ничего не знает даже Меля, а уж она знает всегда все и обо всех! Но, хотя нам ничего не известно о прошлом Агриппины Петровны, Меля с уверенностью пророчит ей печальное будущее. «Эта здесь не заживется, – каркает Меля. – Ее живо сожрут!»

А ведь и я, и Зина видели, что Мопся только не захотела видеть. И это – как хотите – тоже голос весны. Конечно, это не означает, будто в Мопсиной душе зацветают фиалки. Но мы подплываем к выпускным экзаменам. Зачем Мопсе поднимать шум перед самым выпуском? Все равно сейчас уже поздно воспитывать и учить нас. Чему мы за семь лет не успели научиться, тому уже не научимся в последние один-два месяца. И Мопся – это, говорят, бывает с «синявками» – по мере приближения выпуска превращается из блюстительницы порядка почти в сообщницу нашу.

Ученицы бывшего первого отделения относятся к Мопсе хорошо, даже любят ее, поэтому и мы, ученицы бывшего второго отделения, принимаем ее без враждебности. Мопся как Мопся. Не злая, не придира, не имеет особенно наилюбимо-любимых любимиц. Мопся – человек, а не машина: не может она любить всех учениц своего класса одинаково. Мы понимаем и то, что тридцать учениц из бывшего первого отделения ей ближе, чем мы, тридцать остальных, из второго. Ведь она ведет их уже седьмой год, а с пансионерками она еще и живет под одной крышей. Но она и к нам относится, в общем, доброжелательно и справедливо. Ну и отлично! Многие классные дамы гораздо хуже, чем Мопся. А лучше Мопси кто?

Еще хочется отметить появление у Шуры брата, в прошлой части он был лишь неразумным младенцем (причем появившемся совсем внезапно, что несколько портит реалистичность повествования, ведь не заметить беременность мамы десятилетняя девочка вряд ли могла, даже если родители делают все, чтобы скрыть данный факт), теперь же это милый мальчик, в котором души не чают женщины семейства Яновских. Любопытно было читать о том, как «портит» его мама излишней заботой и тревожностью, или о том, как папа Саши проигрывает в этой борьбе, не позволяя себе такой категоричности, как в воспитании дочери (а может мама, став старше, научилась лучше давать отпор мужу и сына в обиду не дает)

И я ни за что не могла заставить себя проснуться, вылезть из теплой постели, нашарить ногами туфли (окаянные туфли, всегда они почему-то успевают за ночь разбрестись по всей комнате, ищи их!). Не хотелось бежать мыться – ведь кран только и ждет моего появления, чтобы начать плеваться струей холодной воды. — Ну что за малодушие! – сердится папа. – Неужели ты не можешь вставать, как люди встают? — Не могу… – говорю я виновато. Перед папой мне было особенно стыдно. Ведь он встает так быстро, когда его зовут ночью к больным! Бывает, что он лишь незадолго перед тем лег, только что возвратившись от другого больного, – устал, еле держится на ногах, а вот поди ты! Вскакивает, быстро моется, одевается, собирает свои медицинские инструменты – поехал! Бывает, что Юзефа, которая его будит, делает это неохотно – ей жалко папу: не дают ему, бедному, поспать! Иногда между папой и Юзефой возникают при этом короткие стычки. — Пане доктоже… – говорит Юзефа нерешительно. – Я им скажу, чтоб к другому доктору пошли, а?...Он вам и пяти копеек не заплатит – от помяните мое слово! — Юзефа! – грозно рычит папа. — «Юзефа, Юзефа»! Пятьдесят лет я Юзефа! Приходят голодранцы, а вы бежите к ним со всех ног, как пожарный или солдат. — А по-вашему, болезнь не пожар, не война?.. Так относится к своим обязанностям папа. И от этого мне бывало нестерпимо стыдно всякое утро, когда начиналась, как называла Юзефа, «тиатра» с моим вставанием. — Что ты за человек? – огорчался папа. – У тебя нет воли даже для того, чтобы заставить себя встать! Это и меня огорчало. Без воли куда я гожусь? — Через несколько минут к тебе придут ученики, а тебя невозможно вытащить из постели, – сердился папа.

— Они подождут пять – десять минут!

— Какая гадость! – Папа смотрел на меня с брезгливостью, словно на клопа или на жабу. – Эти люди всю ночь работали в типографии. Им, поди, тоже хочется спать, еще сильнее, чем тебе: ты ночью спала, а они стояли у наборной кассы. Но они не пошли домой, не легли спать – они пришли к тебе на урок. А ты заставляешь их дожидаться! Ты оскорбляешь, унижаешь их – вы, дескать, бедняки, я с вас денег не беру, значит, не обязана я обращаться с вами вежливо! Я понимала все это. Я не могла спорить с папой. Мне самой было стыдно, даже очень. Но вот… никак не могла я вставать вовремя по утрам! Отчаявшись пронять меня доводами разума, папа перешел к более решительным мерам. Сперва он только грозился: — Не встанешь – оболью холодной водой! Честное слово, оболью! Но я только бормотала сквозь сон: — Сейчас, папочка, сейчас… Сию минуту… – и продолжала спать.

* * * И тогда это случилось! В одно утро папа рассвирепел. Притащил из кухни ведро холодной воды и опрокинул его над моей головой. Вот это было пробуждение! Что тут началось! Мама плакала: — Боже мой, Яков, сошел с ума!

Возвратившись из института, застаю новость: Сенечка нездоров. В чем его нездоровье, толком неизвестно.

Папа говорит:

— Вздор! Пустяки! Оденьте его, и пускай бегает! И в самом деле – в горлышке у Сенечки чисто, глотать ему не больно. Температура почти нормальная: 36 и 7 десятых. Головка тоже не болит. Но у мамы свои приметы болезни. Сенечка ей сегодня, как она выражается, «что-то не нравится» – какой-то он кислый, квёлый, глазки невеселые. Нет, пусть лучше полежит денек в постельке. Меня, маленькую, так не баловали, не нежили – папа этого не позволял. Ежедневно обливали меня холодной водой, заставляли ходить по нескольку часов в день босиком: летом – в саду, а зимой – в комнатах, по полу. — Да, – говорит мама, – с Сашенькой это было можно: она была здоровенькая. А Сенечка такой хрупкий, постоянно хворает. — Оттого и хворает, что растишь ты его, как спаржу: в парнике, под стеклом! А Сашенька была здорова вот именно оттого, что… — …оттого, что росла, как крапива под забором! – с укором подхватывает мама. – Вспомнить страшно, как ты над ней мудрил! Я была молодая, слушалась тебя, все твои выдумки исполняла.

Так что, подводя итог, завершение трилогии ничем не уступает первым частям, хотя некая черно-белая подача и омрачает впечатление от реальных исторических моментов прошлого, по крайней мере, подробности о деле Дрейфуса или о суде над мултонскими вотягами лучше изучать в других источниках. Но что касается описания жизни Саши, то тут все достаточно реалистично и кажется, что именно так и могла жить и относиться к происходящему девочка-подросток в конце ХIХ века.

Так что рекомендую это произведение любителям неторопливых повествований, знакомящих читателей с ушедшими эпохами и классической детской литературой.

А Меля? Это же какой колорит! Редко найдёшь девочку её возраста, так любящую покушять, и которая не стесняется этого. Обожала эпизоды, где она кушяет. И невольно сама подтягивалась на кухню за бутербродиком. А это? «Меля ест булочку-розанчик (в булочных нашего города их называют «гамбурками») с копченой колбасой и поучает нас – «несмышьленышей». Кто в то время знал о гамбургерах? А ужясная обжора вовсю их поедала.

А смайлики? Помните, Тамара писала письмо Ивану Константиновичу и Лёне и сделала приписку: «Здесь нарисована рожица, из глаз ее катятся небольшие блинчики и сбоку приписано: «это мои слезы». Ну ведь настоящий дореволюционный смайлик.

А как тепло Александра Яковлевна пишет о Юзефе: «Я молча приникаю к Юзефе, к ее умным, добрым рукам. Всё они могут, эти руки, всё они умеют… А если нужно, могут надавать кому следует и подзатыльников и оплеух – пожалуйста! Не умом, а всем существом своим я понимаю: Юзефа – это часть всего ласкового, верного, надежного, что составляет родной дом…» Не представляю себе из дома без этой ворчливой, но такой доброй бабушки, золота пятьдесят шестой пробы :)

Мне нравится юмор Бруштейн. Он такой не злобный, не навязчивый, но очень меткий. От него не хохочешь, но улыбка и хорошее настроение обеспечены. А ещё эта книга - настоящий кладезь истории. Например, великие писатели Э. Золя и В. Короленко открылись мне с неожиданной стороны. И о процессе мултанцев и о деле Дрейфуса так подробно и так много я тоже узнала отсюда.

Грустная и весёлая, поучительная, уютная и домашняя, я рада, что наконец-то эта книга вошла в мою жизнь, а скоро, надеюсь, поселиться на книжной полке. Навсегда.

И ещё один ценный совет от Александры Яковлевны. Мы то его знаем все и сами, но часто просто забываем об этом. Никогда на забывайте говорить близким людям, как вы их любите. Не откладывайте это на потом. Пусть они живут долго, пусть с ними никогда ничего плохого не случается, но пусть они знают, как они вам дороги.

Лампомоб 2018 7/7

Впрочем, давайте о Сашеньке, или Шашуре, или Пуговке, просто поразительно, как много имён было у этой девочки. Было видно, как её любили и родные, и окружение, она просто не могла вырасти плохим человеком. И Шура росла, училась, семь лет в институте благородных девиц пролетело незаметно. И вот ещё одна весна. И вот она выпускница. И - До свидания, Саша! Прощай, милая, хорошая девочка! Впереди у тебя дальняя дорога. В какую даль она тебя заведёт?

Закрыта последняя страница книги, и я скучаю. Скучаю по девочке которая моложе меня на несколько десятков лет. По её подружкам, весёлым, задорным, но никак не беззаботным. Скучаю по Лёне и Грише, по их дружескому подтруниванию над Шашурой, по их детской наивной влюблённости. Мне не достаёт этой милой непосредственности с которой взрослая Александра Яковлевна рассказывает о всех их. Скучаю по ворчанию Юзефы, по обаянию заботливого Шарафута.

Ах, черт побери мои калоши с сапогами! Шарафутка! Это в самом деле Шарафутка! Иван Константинович поднимает его с полу, целует его неузнаваемо-дремучее лицо. И Шарафут, показывая на Ивана Константиновича, с торжеством говорит Фоме: – Она мине целовала!

Просто не могла не оставить здесь эту цитату. Сколько она вмещает людского счастья, любви и привязанности простого денщика и офицера.

Как не вспомнить слепую Веру Матвеевну? «Разве может быть где-нибудь горе, а она не придет помочь, поддержать?» Старая, бесконечно преданная своим друзьям и делу революции женщина. Одинокая, но всеми любимая. Как и Наш Александр Степанович, который добровольно обрёк себя на нищую жизнью но, как оказалось, был несказанно богат людьми, которые его любили, уважали и оплакивали. Это о таких как они сказал как-то Яков Александрович: «Люди отличаются друг от друга тем, какая пустота образуется после них. Один умрет – все равно что стул сломался: покупают новый. Другой умрет – никем его не заменишь, никогда не забудешь!»

А ещё Саша впервые испытала новое чувство - ненависть. Теперь она знает, что это такое. Как оно болит, жжёт, как ищет выхода и томится в груди. Никогда ей не забыть тоски по темю кого потеряла навсегда, страха за тех, кого могла лишиться. Вопросов у выросшей Пуговки теперь ещё больше, и они всё серьёзнее и сложнее. И всё чаще повторяется одна фраза: «Это надо помнить. Всегда, всю жизнь!» И она запомнила. И хорошее. И плохое. Навсегда.

Целая галерея портретов и характеров, хроника жизни одной еврейской семьи и одного города.

Книжка заканчивается в тот день, когда Саша Яновская оканчивает свой институт, но я все никак не могла успокоиться: я хотела знать, что будет дальше! И не только с ней (в общих чертах это можно узнать из биографии, хотя и очень кратко), но и со всеми остальными: ее родными, друзьями и даже недругами! Да взять хоть Тамару, хоть она и противная, но я и про нее хочу знать: как у нее сложилась жизнь?.. Как, оказывается, сильно я успела привязаться к ним ко всем за это время, и расставаться совершенно не хотелось. Как будто все это время я была там, с ними, могла быть свидетельницей разных мелких и не очень событий в их жизни, радостных и грустных, а теперь вдруг раз - и меня выкинули. Жизнь продолжается, но я уже не могу больше за этим наблюдать. Кое про кого автор сама расскажет вкратце - сделает, так сказать, экскурс в будущее - но это ведь совсем не то...

Саша здесь уже старше: если в прошлой книге ей было 10 лет, то здесь уже 14 и больше. Она продолжает взрослеть и учиться новому: давать отпор хамам, быть самостоятельной, расставаться с людьми, которых любит... Она по-прежнему задает много вопросов, но и вопросы эти уже более сложные, и разговаривают с ней уже не совсем как с ребенком. Всегда нравились разговоры Саши с отцом - доктором Яновским - как он не отмахивается от нее и всегда старается ответить честно и понятно, объяснить и научить. И эта книга не стала исключением.

Продолжает Саша и помогать людям, которые в этом нуждаются, как старалась делать это всегда. А кроме того, случится ей в этой книге не раз и не два узнать чужие тайны. Ей вольно или невольно приоткроется жизнь других людей, отличных от нее, и она начнет осознавать, как много может скрываться у человека в душе. Как важна иногда чья-то поддержка. Появятся и новые друзья, думается, в них у Александры всю жизнь не было недостатка. Но она по-настоящему хороший друг, тут не поспоришь.

А мама старается приучить подрастающую дочь к приличному обществу и манерам. Хочется ей видеть Сашу женственной, но тут она терпит полное фиаско =)

Почему я — ведь, слава богу, девочка из приличной и культурной семьи!.. — почему я такая неприличная и некультурная? Невоспитанная, как дворник. Размахиваю руками, как маляр. Смеюсь, как пожарный. Топаю, как ломовой извозчик и даже как его лошадь. Почему?

Но, кажется, всем тем, кто Сашу искренне любит - кроме мамы, конечно - совершенно наплевать, ведет ли она себя, как женственная лошадь или нет. Она остается собой и это прекрасно.

Конечно же, не остаются в стороне и громкие политические дела. В частности, большое внимание здесь уделено делу Дрейфуса: Саша рассказывает о том, с каким пристальным вниманием следили за ним в ее семье и окружении, как ловили и обсуждали каждую крупицу информации.

А меж тем наступает новый, XX век.

...новый век вряд ли будет спокойным и мирным. Слишком воинственное наследие оставил ему ушедший девятнадцатый век.

Вспоминает автор и о голоде, поразившем многие российские губернии, и о студенческих беспорядках, о рабочих демонстрациях, о покушениях и наказаниях.

Многое - и хорошее, и плохое - врезается Саше в память навсегда, все это - кирпичики, из которых постепенно строится ее личность. Она часто говорит себе: "Да, да, это тоже надо запомнить! На всю жизнь!" И, правда, запоминает. И спустя много лет рассказывает нам, читателям.

А тогда - у нее еще все впереди, и книга заканчивается в предвкушении этого:

Очарованными глазами смотрим мы сверху на дорогу. Она убегает все вперед, все вперед, далеко, далеко… Благословенны дороги, по которым мы уходим в даль!..