Читать книгу "На исходе февраля"

Решительно схватив пальто с вешалки и убедившись в том, что это нужный ей размер, она слишком громко, даже немного вызывающе, сообщила продавщицам:

– Я хочу примерить.

– Конечно, – растеряв к ней всякий интерес, сообщила вторая девушка, махнув рукой на небольшую дверь, находившуюся прямо в «скидочном уголке». За ней, по всей видимости, располагалась примерочная.

Но не успела Марина направиться в указанном направлении, как колокольчик на двери звякнул и в магазин, распространяя удушливый запах парфюма, вплыла молодая женщина, карикатурно держащая под мышкой крошечную дрожащую собачку.

Красиво уложенные волосы, бесконечные стройные ноги, подчеркнутые черными штанами, облегающими девушку словно вторая кожа. Коротенькая белоснежная шубка (вот уж кто даже не подозревает, что такую можно испачкать в маршрутке. Впрочем, знает ли она, что такое маршрутка?) и сапоги на таких умопомрачительных каблуках, что Марина невольно позавидовала ее чувству равновесия.

– Елена Вячеславовна, здравствуйте! А у нас как раз новая коллекция. Мусечка, девочка, прекрасно выглядишь, сейчас принесу тебе водички, – наперебой засюсюкали продавщицы над собачкой и ее хозяйкой, а Марина, облегченно вздохнув, что избавлена от внимания, нырнула в примерочную и, сбросив надоевший за семь лет пуховик, надела пальто.

Уставилась в зеркало и замерла. Оттуда на нее смотрела молодая женщина, при определенном освещении все еще способная сойти за девушку. Натуральная блондинка с небрежно собранными волосами. Тонкие черты лица, которые ничуть не портил небольшой залом между бровей, по которому Марина провела пальцем, едва касаясь. Морщинки вокруг глаз. Впрочем, не гусиные лапки, выдающие возраст, а скорее застывшие смешинки, говорящие о том, что эта женщина всегда готова улыбнуться и посмеяться над хорошей шуткой. Светлые глаза, стройная фигура, ровная спина и плечи – лучшее, что она вынесла из балета.

Немного подумав, Марина сделала то, чего не делала уже много лет: распустила волосы, и те тяжело рухнули на плечи. Марина помотала головой, как в детстве, и вдруг улыбнулась самой себе в зеркале. Сколько лет она вот так избегала смотреть на себя? Трусливо обещая, что вот‑вот, Кирочка подрастет, подпишет рекламные контракты, начнет себя обеспечивать, а она сможет потратить свои скромные заработки на какую‑то понравившуюся вещь или даже на поход к косметологу. Сколько лет она боялась признаться себе в том, что молодость и красота уйдут, пока она сможет себе «позволить»? Сколько раз она решительно отвергала то, что нужно было ей самой, чтобы обеспечить ребенка? Сколько?

Как хорошо, что сейчас у нее есть возможность остановиться, вздохнуть и подумать о себе. Купить красивую одежду, привести в порядок волосы, избавиться от надоевшего залома между бровями, накрасить ногти ярким лаком, не думая о том, что через два дня он облезет.

Спасибо, Петр Никанорович. Надеюсь, что тебе хорошо и мягко там, где ты сейчас есть, и тебе удалось встретиться с женой и вымолить у нее прощение, в чем бы ты ни был перед ней виноват.

Марина слегка нахмурилась, вспомнив похороны.

К счастью, Глеб оказался не последним мерзавцем: купил отцу место на центральном кладбище и даже заказал более менее приличный гроб. Марина сухо сообщила, что сама займется памятником Петру Никаноровичу, выслушала поток оскорблений от Ксении, не сумевшей сдержаться и проявить уважение даже на кладбище. Впрочем, Бог ей судья. Своему благодетелю Марина была готова поставить и десять памятников, и этого все равно было бы недостаточно, чтобы отблагодарить человека, изменившего ее жизнь навсегда.

⁂

«Глеб,

Я обойдусь без обращения „Дорогой сын“, ведь в той точке, куда мы с тобой зашли, оно было бы неуместно. Видит Бог, я бы хотел, чтобы все у нас с тобой было по‑другому, но есть вещи, над которыми мы не властны.

Я надеюсь, что к моменту, когда ты откроешь это письмо, первые эмоции утихнут, и ты сумеешь прочитать его с холодным сердцем и ясным разумом и понять, почему я распорядился так, как распорядился.

Наверняка ты не знаешь, но все эти годы, что мы провели вдалеке друг от друга, я не упускал тебя из виду. Признаюсь, что даже прибег к услугам специальных людей, которые периодически рассказывали мне о том, как ты живешь, строишь карьеру и преуспеваешь в жизни.

Знаешь, сын, я тобой горжусь. Ведь ты достиг всего самостоятельно, без моей помощи. Надеюсь, что это именно я дал тебе удочку, которой ты смог наловить столь жирный улов. Если нет, то прости меня. Я действительно хотел дать тебе самое лучше и сразу подготовить к жизни без меня. Родители, видишь ли, не вечны. И уходя они должны быть уверены, что дети справятся без их помощи.

А еще родители должны оставлять после себя теплые воспоминания в сердцах детей. К сожалению, это у меня не получилось, поэтому я снова совершу подмену: вместо своей любви, которая бы согревала тебя до конца дней, я дарю тебе картину Репина.

Я знаю, что ты любишь русскую живопись, и я надеюсь, что эта картина пробудит в тебе теплые чувства. Это единственное, что я могу сделать для тебя и для себя. Я прошу тебя не продавать ее во имя того хорошего, что у нас было. А я верю, что было.

Я уверен, что ты удивлен моим решением оставить все, что у меня есть, этой милой женщине из супермаркета. Наверняка ты был возмущен и задавал себе вопрос, почему я не завещал все тебе, чтобы хотя бы частично попытаться компенсировать то, что натворил. Я бы на твоем месте задавался точно такими же вопросами.

Я объясню.

Видишь ли, деньги не приносят счастья сами по себе. Они делают счастливым только того, кто сам их честно заработал. И того, кто умеет делиться и с их помощью делать жизнь других людей чуточку лучше.

Я знаю, что мои капиталы не принесут тебе счастья: ты просто разбазаришь их на всякую ерунду, чтобы не быть мне „должным“. Ты ведь этого боялся всю жизнь, не так ли? Поэтому я оставил их этой Марине. Она добрая женщина и всегда была внимательна ко мне. За то короткое время, что мне посчастливилось с ней пообщаться, у меня сложилось впечатление, что если дать ей крупную сумму, она просто потратит ее на кратковременные удовольствия и на помощь другим. А затем ее жизнь вернется на круги своя – в ней практически ничего не изменится, как это бывает с теми, кто выиграл крупную сумму в лотерею. Деньги сделают ее лишь чуточку счастливее на короткое время и не заставят страдать. Но на всякий случай я прошу тебя присмотреть за ней и удостовериться, что мое наследство не сделает ее несчастной. Этого я хотел бы меньше всего. Надеюсь, что могу на тебя в этом положиться, и благодарю тебя.

Будь здоров и счастлив, сын.

Всегда любящий тебя,

твой отец».

Глеб с трудом подавил желание скомкать письмо в руке и бросить его в камин, чтобы сжечь дотла. Безусловно, глупый листок, наполненный пафосом, сгорит, но как быть с воспоминаниями? К своему огромному сожалению, Глеб обладал слоновьей памятью, поэтому даже преврати он прощальное письмо отца в пепел, он все равно будет помнить каждую строчку, каждое слово, вплоть до запятой, до самой смерти.

Да и при всем внешнем цинизме и даже жесткости Глебу Петровичу было не чуждо ничто человеческое. Что‑то, впитанное с молоком матери, а быть может, переданное генетической памятью, мешало так просто избавиться от последней воли отца, который, безусловно, писал это письмо, лишившись остатков разума. Просьба проследить за этой торговкой звучала как издевательство. Он еще и удостовериться должен, что ей хорошо живется на его собственные деньги? О чем отец только думал?

Интересно, чем таким она его покорила? Обычная, ничем не примечательная, рано состарившаяся женщина. Серая и бесцветная. Впрочем, на Марину он зла не держал. Ведь, по зрелом размышлении, она ни в чем не виновата. Насколько он мог судить по ее реакции на оглашении завещания, последняя воля отца стала для нее самой огромным потрясением. Придя в кабинет нотариуса, она явно не рассчитывала выйти из него богатой женщиной. Оглушенная новостями, она что‑то там лопотала о том, что думала, будто ей положена какая‑то вещица из наследия отца. Да она и не знала, кто он такой и что у него есть деньги. Конечно, всегда оставался вариант, что она искусно притворяется, корча из себя невинную овцу, а на самом деле она профессиональная мошенница, вошедшая в доверие к одинокому пенсионеру. Ну тогда ей впору было давать Оскар и парочку Золотых глобусов за такое исполнение роли ошарашенной наследницы. Скорее всего, она просто оказалась в нужное время в нужном месте. Если кого и винить во всем, так это отца. Он всегда отличался эгоизмом и эксцентричностью.

Следил он за его жизнью, видите ли, и был уверен, что у него все хорошо! Что же не потрудился узнать, что дела у Глеба идут вовсе не так радужно и сейчас перед ним стоит вопрос продажи собственного дома? Единственное, что могло бы ему помочь расплатиться с долгами и как‑то вернуться в строй, – это наследство отца.

В последнее время бизнес шел из рук вон плохо, а они с Ксюшей привыкли жить на широкую ногу. Ах, папа‑папа, ну почему же, почему? Как бы ему сейчас помогли эти миллионы. Всего одна проданная квартира в центре дала бы возможность вернуть долг, а вторая послужила бы мощным вливанием в бизнес. Он бы сдался, перепрофилировался, начал строить уродливых многоквартирных монстров и жил бы себе припеваючи. А для красоты у него есть Репин, в конце концов.

Погруженный в невеселые мысли, Глеб не услышал, как открылась дверь и в кабинет впорхнула Ксения. Он лишь почувствовал ее запах. Чистоты и моющих средств. Последнее время запах отбеливателя сопровождал жену повсюду и поначалу даже нравился ему. Потом стал немного раздражать, но со временем Глеб к нему привык и даже забыл, что женщина может пахнуть по‑другому.

– О чем задумался, милый? – Ксюша скользнула к нему на колени и обняла, разворачивая лицо к себе.

Глеб с трудом подавил тяжелый вздох и попытался сохранить нейтрально‑приветливое выражение лица. Утром он встал пораньше, чтобы спокойно посидеть и подумать в одиночестве, что ему делать дальше. Обычно Ксюша его не беспокоила. Жена вставала поздно, пила кофе, листала ленту новостей. Но в последнее время у них все шло не так.

Ксению он никогда не посвящал в свои проблемы, не собирался этого делать и впредь. Впрочем, недавно он отказался купить ей новую машину и сообщил, что в этом году они не потянут месяц в пяти мальдивских звездах, из чего жена сделала вывод, что что‑то происходит. Ксюша была достаточно умна, чтобы не заподозрить в наступившем охлаждении другую женщину. Об истиной причине – проблемах в бизнесе – она догадалась сразу, но не стала изводить мужа вопросами и причитаниями. Предпочла сразу предложить решение проблемы.

– Нужно забрать наследство у этой дуры, – неожиданно четким голосом произнесла супруга, пытаясь поймать его взгляд.

Глеб вздрогнул. Ксюша никогда не разговаривала громко и внятно, большую часть времени предпочитала шептать, что было частью старательно создаваемого имиджа. За долгие годы совместной жизни Глеб даже позабыл, что жена умеет говорить по‑другому. Ведь шепот как нельзя более точно соответствовал ее хрупкому образу этакой феи дождя и весенней росы. Поэтому от ее резкой фразы Глеб вздрогнул.

– Папа распорядился по‑другому, – обнимая и привлекая к себе жену, пояснил Глеб. Под рукой он немедленно ощутил выпирающие кости. Интересно, она вообще что‑то ест?

– Какая разница, как он распорядился? – фыркнула Ксюша. – Он должен тебе, должен очень многое за все эти годы. Просто вредный старикан даже в последний момент решил напакостить.

– Ксюша, ты говоришь о моем умершем отце, – усмехнулся ей в волосы Глеб и покачал головой. Хоть в глубине души он и был согласен с женой, мама научила его блюсти приличия и вести себя в соответствии с обстоятельствами.

– Ну и что? – передернула хрупкими плечиками жена. – Между прочим, эта дурацкая фраза, про «о мертвых либо хорошо, либо ничего» на самом деле звучит как «о мертвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды». А правда заключается в том, что твой отец был негодяем, но как отец он обязан был подумать о тебе перед уходом.

– Знаешь, – Глеб откинул с лица жены темную прядь и всмотрелся в фарфоровые голубые глаза. Интересно, откуда она знает полную цитату? За годы семейной жизни он никогда не видел у жены в руках ничего кроме глянцевого журнала или мобильного телефона. Впрочем, где‑нибудь в глянце и вычитала наверняка, – как оказалось, папа следил за мной все это время. И был уверен, что у меня все хорошо. Он посчитал, что его деньги не принесут мне счастья, раз уж я смог всего добиться сам.

– Вот уж глупости, – фыркнула Ксения, с трудом удерживая голос на уровне шепота, – его дело было завещать, а ты уже сам разберешься со своим счастьем.

– Знаешь, что‑то в этом есть. – Чмокнув жену в гладкий лобик, Глеб откинулся на спинку мягкого кожаного кресла. – Одари он меня сейчас миллионами, и я захочу кинуть все то, что создал, и уехать куда‑нибудь на Бали, проводить дни в безделье.

– Ты так говоришь, как будто это что‑то плохое, – искренне изумилась Ксения, – мы же с тобой обсуждали покупку домика на Сицилии.

– Это было несерьезно, милая, потому что хорошего в таком безделье мало, – покачал головой Глеб. – Пару недель, возможно, месяц, мы с тобой покайфуем, поплаваем, позагораем, поедим свежие фрукты, а потом что? Появится слишком много свободного времени, нам станет скучно, мы начнем раздражаться, ругаться и в итоге станем отчаянно несчастны. Кто‑то из нас захочет вернуться, а тут уже ничего нет: дом продан, бизнес закрылся.

Ксения хлопнула глазами, и Глеб понял, что жена его не услышала. В ее картине мира праздное безделье у бассейна было эквивалентом счастья, и на последствия ее мысли не распространялись.

– Надо забрать наследство, – упрямо повторила она.

– Как ты себе это представляешь? – вздохнул Глеб. Сколько бы он ни разглагольствовал о воле отца и своем к ней уважении, в душе он понимал – деньги ему нужны позарез. И чем скорее, тем лучше.

– Вряд ли кассирша отдаст миллионы добровольно. Я бы не отдал, – усмехнулся он.

– А ты ее к этому подтолкни, – нежно, словно фея Динь‑Динь, прочирикала Ксения.

– Каким образом? – Глеб уставился в лицо Ксении и даже на секунду замер.

Какая же она красивая. Просто совершенство. Огромные голубые глаза, идеально розовая кожа без единого изъяна. Точеная фигурка в дорогом шелковом халате. Под ним, наверняка, белье Ла Перла. Эту марку жена предпочитала всем остальным и ежемесячно тратила на нее астрономические суммы. Поддержание всей этой красоты обходилось в копеечку, и если он, Глеб, не сможет поддерживать ее жизнь на достойном уровне, Ксения просто найдет другого. Она не из тех женщин, кто будет рядом «и в горе, и в радости». Она трофейная жена, и Глеб отлично это знал, делая ей предложение, и не ждал от нее исхода в Сибирь вслед за ним. Но он любит ее такой, какая она есть. Совершенной. И сделает все, чтобы она не знала о его проблемах.

– Влюби ее в себя, – лучезарно улыбнулась Ксения, а Глеб от неожиданности поперхнулся и закашлялся.

Жена вспорхнула с его колен и принялась заботливо хлопать тоненькой ручкой по широкой спине Глеба.

– В каком смысле? – с трудом поборов приступ кашля, поинтересовался Глеб.

– Милый. – Ксения погладила его по голове и, присев на корточки, заглянула в лицо. Сам же Глеб сосредоточился на кружевном бюстье и его содержимом, кокетливо выглянувшем из кружевного халатика. – Ты же красивый мужчина. В тебя любая влюбится, стоит тебе лишь захотеть. А влюбившись, мы, женщины, способны на глупости, не говоря уже о том, чтобы отдать все тому, кого любим.

– Ксюша, – скривился Глеб. Жена была слишком оторвана от реальности и наивна: из‑под крыла состоятельного отца она сразу же перешла к нему– жизни толком не видела.

– Дослушай, милый. – Ксюша взяла его руку и прижала к губам. – Я не надеюсь, что она все возьмет и отпишет тебе, и даже не прошу ради этого гладить ее утюгом, – улыбнулась она, сверкнув жемчужными зубками. Глеб снова поперхнулся, но Ксюша, легко поднявшись, снова умостилась на его коленях и, обняв за шею, принялась излагать свой план, над которым размышляла прошедшие несколько дней: – Скажем, она влюбится в тебя, а потом ты заболеешь. Лично я отдала бы на твое лечение все, что имею, – прошептала Ксюша прямо в ухо мужа, а тот, немного отклонившись, взглянул на нее – жена была предельно серьезна. И без того огромные глаза стали бездонными, как озера.

– Ксюша, ты о чем сейчас говоришь? – бестолково спросил Глеб. Она что, хочет, чтобы он вначале охмурил поломойку, а затем изобразил смертельную болезнь, чтобы раскрутить на деньги недалекую тетку? Впрочем, в словах жены был некий резон. Небольшой обман, который может одним махом решить все его проблемы и вернуть привычную жизнь. А почему бы, собственно, и нет? Чем он рискует? Тем более жена дает «добро». Последнее внезапно обеспокоило Глеба: ей что, настолько плевать на него?

– Милый, это просто идея, – залепетала Ксюша, прижимаясь к нему теплым телом, словно прочитав его мысли. – Просто это твой отец, и он тебе должен. Ведь он и так кинул тебя на произвол судьбы и лишил нормальной жизни. А тетке этой подарим картину, на память. Репин, знаешь ли, тоже совсем неплох.

Ксения поцеловала Глеба, и тот попытался заглушить голос совести. В конце концов, он не собирается никого убивать или грабить – он лишь попробует получить то, что и так ему причитается. Деньги ведь никогда этой Марине не принадлежали и не должны были принадлежать. Знай его отец истинное положение вещей, он бы никогда не отдал их незнакомке. В этом Глеб был уверен. Так что это даже не обман, а просто возвращение своего.

⁂

Звонок Глеба застал Марину врасплох. Она только что закончила вторую тренировку в студии и переодевалась, сидя поодаль от остальных, все еще не решаясь заговорить первой со стайкой воздушных красавиц, щебетавших в своей тесной компании и лишь искоса поглядывавших на пришлую гостью.

Тело с радостью откликнулось на нагрузку, и с тайной гордостью Марина отметила, что фигурой ничуть не уступает тем, кто тратит огромные деньги и истязает себя спортом в ежедневной борьбе за стройность. Балетное прошлое дало ей массу преимуществ: стройные ноги, сухощавое подтянутое тело, проработанные мышцы, которые благодаря ее тяжелому материальному положению не покрылись слоем жира от деликатесов и нездоровой пищи. Только с сигаретами пришлось расстаться: дыхание было ни к черту, да и в кругу ее новых знакомых никто не курил – берегли цвет лица.

Влезая в новенькие узкие джинсы, все‑таки купленные в том бутике, в который ей было страшно зайти еще две недели назад, Марина не глядя ответила на звонок, будучи уверенной, что услышит или Валентину, или Татьяну.

– Марина? – неуверенно поинтересовался приятный баритон, а Марина, чувствуя на себя взгляды разнокалиберных фей и нимф, легкомысленно прощебетала в ответ:

– Да, это я.

– Это Глеб беспокоит, – сообщил баритон.

– Какой Глеб? – не сразу сообразила она, натягивая свитер.

– Глеб Петрович.

Марина так и замерла, нелепо выглядя со свитером на голове, из‑под которого ей удалось лишь пафосно пробурчать:

– Что вам угодно?

– Простите, плохо слышно, – не понял ее бормотаний Глеб.

– Я спрашиваю, что вам угодно, – выкрикнула Марина, натягивая свитер и оказываясь под перекрестным обстрелом любопытных глаз.

– Я хотел бы пригласить вас на ужин, – вкрадчиво начал Глеб, но Марина его тут же перебила:

– Мне некогда. – И собралась было дать отбой, как из трубки понеслось:

– Послушайте, Марина, я хочу обсудить с вами памятник отцу. Я знаю, что ему бы это пришлось по душе. Да и вы высказывали интерес.

Мерзавцу удалось подыскать правильный код. Марина замерла, на секунду перестав обращать внимание на сверлящих ее глазами девиц.

– Памятник? – растерялась она. – Но ведь рано еще, через год ставят.

– Да, Марина, я в курсе, но я сам заказал макет известному скульптору, и он предложил мне несколько вариантов. Это последнее, что я, к сожалению, могу сделать для папы. – Глеб подпустил в голос светлой грусти, а Марина смутилась, окончательно стоя в наполовину надетом свитере. Она присела на лавочку и неловко сжалась, стараясь уменьшиться в размерах и прикрыть обычный хлопчатобумажный лифчик, который еще не успела сменить на дорогое белье, как у щеголявших шелком и кружевами девиц в раздевалке. – Так вот, мне бы хотелось, чтобы вы одобрили его, – просительным тоном закончил Глеб.

– Хорошо, хорошо, – быстро забормотала Марина.

– Вот и славно, – обрадовался Глеб. – Тогда я заеду за вами сегодня вечером, и мы где‑нибудь поужинаем.

– Вместе с Ксенией? – закашлявшись, уточнила Марина.

– Нет, только мы с вами. Ксения не имеет никакого отношения к моему отцу, – решительно отрезал Глеб. – Сбросьте, пожалуйста, мне адрес.

– Улица… – начала было Марина и смутилась окончательно.

Месяц тому назад они с Кирой переехали в одну из квартир, оставленных ей Петром Никаноровичем. Ту, в которой он когда‑то жил с женой. Квартира располагалась в небольшом особнячке дореволюционной постройки, каким‑то чудом сумевшем сохранить все прелести старинной архитектуры: богатое парадное, высокие потолки, лепнину и даже изразцовую печь – жемчужину их квартиры. Квартира сама по себе была произведением искусства. Марина еще не успела изучить и десятую часть всех ее сокровищ и пока еще стеснялась приглашать туда гостей. Она чувствовала себя самозванкой и каждый день ей казалось, что придет настоящий владелец и выгонит ее оттуда.

Ей даже было странно и немного неудобно диктовать адрес Глебу, ведь, судя по фотографиям на полках и в фотоальбомах, которые Марина с интересом пролистнула, именно в этой квартире прошло детство Глеба.

– Сегодня я не могу, завтра. Я сброшу адрес, – скомкано пообещала она и закончила разговор. Наспех попрощавшись с Глебом Петровичем, она отправила ему адрес. В ответ Глеб прислал смайлик.

Быстро собрав вещи и выскользнув из клуба, Марина заторопилась было к магазинам, чтобы присмотреть себе новое платье для завтрашнего ужина, но, почти достигнув цели, остановилась – ну вот еще! Зачем ей наряжаться для этого мерзавца? Он же ей совсем не интересен. Скорее наоборот, просто омерзителен. Не будет она ради него предпринимать никаких усилий. И ужинать с ним тоже не будет, еще чего! Просто выпьет кофе, посмотрит макеты памятников (отказываться нельзя из уважения к покойному) и пойдет домой, проведет вечер с дочерью. Та как раз завтра вечером возвращается из заморского лагеря.

При мысли о Кире на душе стало радостно. Вчера они созванивались, и в голосе дочери звучал такой неприкрытый восторг, какого Марина не слышала с тех времен, когда Кира была совсем крошкой. Когда ей исполнилось три года, они с Антоном купили недорогие воздушные шары и, пока дочь спала, надули их и украсили комнату. А в качестве подарка Марина испекла свой фирменный Наполеон и украсила его симпатичной свечкой. Проснувшись, Кира пришла в такой восторг, что целый день хлопала в ладоши и смеялась.

Вот и теперь таким же звенящим от счастья голосом дочь взахлеб поведала ей, что подружилась с девочками из Дании, Португалии и Омана, живущими с ней в одной комнате. Они пытаются общаться между собой на английском– не всегда хорошо получается, но подружиться все равно удалось. Да и английский у нее значительно улучшился. Они по очереди слушают любимую музыку друг друга, танцуют, обменялись контактами в социальных сетях, а одна из них, датчанка, уже успела влюбиться в подающего большие надежды юниора.

При упоминании о влюбленности Марина слегка нахмурилась: первые чувства были сейчас некстати – на кону важные турниры. И тут же одернула себя: ее дочь – живой человек, а не машина по зарабатыванию медалей. Когда влюбляться, как не сейчас? Но Кира, не заметив повиснувшей паузы, продолжала восторженно щебетать: вчера у них был выходной, и их повезли в Монако, они даже были возле княжеского дворца. Нет, самого князя не видели, но там и без него было неплохо. А вечером они устроили игры в бассейне. И на ужин было небольшое отступление от режима – кусок торта. И еще она, кажется, видела саму Серену Уильямс. Но она не уверена – будет сегодня еще выглядывать.

Незамутненная радость дочери наполнила и саму Марину ликованием. Как же все здорово складывается! Годы в нищете закалили ее девочку, никакие деньги уже не смогут ее испортить. Финансы просто дадут ей возможность взять максимум того, что способна предложить современная спортивная индустрия, и поднять Киру на самую вершину.

Завтра дочь возвращается, и надо ее достойно встретить. Приготовить что‑нибудь из того, что она любит. Как это ни странно, но дочь обожала оливье, который у них в доме готовили лишь раз в год – на новогодние праздники. И когда Марина спросила, чего бы Кире хотелось по приезде, та традиционно попросила приготовить ей салат. Чем Марина сегодня и займется: подготовит все ингредиенты, мелко нарежет, а завтра уже добавит огурцы с горошком и заправит. Может быть, еще и ватрушки напечь? А что, отличная мысль! Кира их обожает.

Вечер Марина провела в приятных хлопотах, готовясь к возвращению дочери и время от времени мыслями возвращаясь к Глебу. Да, она не будет наряжаться на этот ужин, но ведь все равно надо прилично выглядеть. Они же не кофе с беляшами возле метро будут есть, в конце концов. К тому же Глебу нужно продемонстрировать, что она не просто везучая Золушка – она тоже кое‑что из себя представляет.

Остановив выбор на черном брючном костюме и кружевном топе, который продавщица уговорила ее купить за несусветные деньги, Марина решила сходить завтра в салон на укладку. До недавнего времени она и не подозревала, что многие женщины ходят в парикмахерскую, просто чтобы помыть голову и красиво уложить волосы. Ей казалось, что такое событие возможно лишь на праздники – дни рождения, свадьбы, юбилеи. Но ее новые подруги постоянно щебетали о салонах красоты и мерялись парикмахерами, из чего Марина сделала вывод, что дома они только принимают душ, а все остальное отдано в руки профессионалов. Были даже те, кто каждое утро ездил в салон на макияж.

Вначале это поставило ее в тупик: неужели так сложно вымыть волосы дома и уложить их феном? Не говоря уже о том, чтобы самой накраситься. Но затем она начала видеть в этом рациональное зерно. Если у тебя столько денег, что ты не знаешь, куда их девать, почему бы и не укладывать волосы в салоне и не делать там же макияж? Все равно профессионал сделает это лучше, чем ты сама. Надо будет обязательно обсудить это с Валентиной.

Не успела Марина додумать фразу, как в дверь позвонили. Марина бросила взгляд на часы – начало девятого. Интересно, кто это? Валя бы позвонила, прежде чем приехать. Возможно, соседи?

Наспех вытерев руки стареньким кухонным полотенцем (одна из немногочисленных вещиц, которую Марина взяла с собой в новую жизнь, ежедневно обещая купить себе новое, более подходящее к этой помпезной кухне из мореного дуба), она поспешила в коридор.

Хотела было открыть дверь не глядя, но затем одернула себя: это не ее двушка, где ветер гулял и куда постоянно кто‑нибудь вваливался без приглашения. В таком месте нужно обязательно смотреть на гостей, прежде чем впустить их в дом.

За дверью маялась Танька. Марина удивилась, увидев подругу, и тут же загрохотала замками, пытаясь вспомнить, давала ли она Татьяне свой адрес.

– Танюша, – начала она, распахивая двери, а Татьяна, немного бесцеремонно отодвинула ее в сторону и ужом скользнула в прихожую, словно опасаясь, что Марина может передумать и выставить ее вон.

– Привет, а я тебя сегодня в центре видела, еще думаю ты или не ты, совсем не узнала тебя, подруга, богатой будешь. Впрочем, ты и так богатая, – делано‑весело защебетала Танька и полезла к Марине с поцелуями. Та почувствовала легкий запах алкоголя и пристально посмотрела на нее. Так и есть – Татьяна выпила.

– Что‑то случилось? – нахмурилась Марина, позабыв об открытой двери.

– Мы так и будем тут разговаривать, или, может, на кухню хотя бы впустишь? – уперев руку в бок, с вызовом поинтересовалась Татьяна.

– Да, конечно, проходи, – растерялась Марина и, отойдя в сторону, махнула рукой куда‑то в длинный коридор, в конце которого находилась кухня.

– Ну ни фига себе, – присвистнула Татьяна и прошла, не снимая обуви, в кишкообразное помещение, с любопытством оглядываясь по сторонам.

Коридор был длинным и каким‑то бесконечным. По обе стороны многочисленные тяжелые дубовые двери вели в разные комнаты: гостиная, хозяйская спальня, две детские (интересно, зачем? Ведь у покойных супругов был всего один сын), кабинет, гостевые и комната с роялем. Марина даже придумать не могла, на какие нужды ей придется выделять все эти восемь комнат. Возможно, когда все утрясется, она будет приглашать подруг с ночевкой и сможет выделить им собственную комнату вместо хлипкого диванчика на кухне. Да и Кирочка подрастет – у нее появятся друзья, молодой человек. Они будут приводить компании, и Марина будет всех размещать со вкусом и комфортом.

Марина так погрузилась в мечты о счастливой будущем, что впервые не заметила ни давящей темноты коридора, увешанного портретами незнакомых ей людей, ни завистливый взгляд Татьяны, скользящий по картинам, дубовым дверям и тяжелым панелям, которыми на манер загородного дома был обшит коридор. Острый взгляд Татьяны отметил все, что до сих пор не успела заметить Марина: хрустальные люстры и бра, вовсе не чешские, некогда остро‑модные, из‑за которых Танина мать однажды заставила всю семью голодать целый месяц, потому что взяла в долг, чтобы купить вожделенный предмет интерьера. Нет, этот хрусталь был намного старше и явно попал в квартиру из очень дорогих и старинных интерьеров. Татьяна и сама не смогла бы объяснить, как она это поняла, ведь в антиквариате она не разбиралась. Наверное, просто почувствовала. Как чувствует обыватель, стоит ему набрести на настоящий шедевр. Это и тонкость огранки, и преломление света, и мягкая позолота, уже успевшая покрыться легкой патиной. Одна такая люстра наверняка стоит больше, чем Татьяна зарабатывает за год.

Зайдя на кухню, Татьяна не сдержалась и охнула. Кухня была огромной. Наверное, как половина ее квартиры. Одну стену занимали окна, впускающие в просторное помещение потоки лунного света с легкими танцующими в них пылинками. За ними шуршали гигантские деревья, создавая густую тень и охраняя сокровищницу от обывательских взглядов. Если закрыть глаза и прислушаться, то создается впечатление, что ты находишься где‑нибудь в Провансе. Почему Татьяна, никогда не бывавшая нигде дальше Турции и Египта, так решила, она и сама не могла сказать, лишь присвистнула: