Читать книгу "Друид. Том 9. Цена вечности"

Ярина стояла, прижавшись к нему лбом и обеими ладонями, и я видел, как под её пальцами молодая кора темнела и наливалась жизнью.

– Закрывай, – крикнула она, не отрываясь от ствола. – Хватит. Дальше он сам.

Я перекрыл силу и добрёл до середины полосы, а там сел прямо в снег, потому что стоять на ногах больше не мог.

Зазимки перебирались с моих елей на молодые деревца и затихали там, и я чувствовал, что назад они уже не вернутся.

Плечи Ярины задрожали, и Вениамин шагнул было к ней, но я поймал его за рукав.

– Дай ей минуту, – сказал я тихо.

Он остался стоять рядом со мной, и мы вдвоём смотрели, как друидка плачет, уткнувшись в кору своего дуба.

Ярина обернулась не сразу, и я увидел, что глаза у неё красные, но подбородок уже снова был упрямо вздёрнут.

– Я тебе должна, Дубровский, – выговорила она хрипло. – Не привыкай.

– Не буду, – пообещал я. – Бумаги на эту полосу Астахов выправит, раз она ничья. А старая роща?

– Потом. Новая до лета и без того будет забирать всё, что я смогу ей дать.

Вениамин снял с себя шарф и протянул ей, и Ярина взяла его, намотала на шею и не сказала ни одного колкого слова, что удивительно.

– Пульс сто десять, – сказал он, снова взяв её за запястье. – Тебе бы сесть.

– Ты мне весь день пульс считаешь, лекарь. Надоел уже.

– Мне так удобнее за твоим состоянием следить, – сказал Вениамин, и уши у него опять запылали.

До Моха мы добрели уже в сумерках, и он долго принюхивался к ветру с запада, шевеля ноздрями.

– Соседи, значит, – сказал он наконец. – Соли четыре пуда, друид. За соседство.

– Три, – сказал я.

– Три так три, – проворчал Мох и опустился на колени.

Обратно он шёл медленно, и Ярина уснула у меня за спиной через четверть часа, привалившись к плечу Вениамина. А парень так и сидел на спине Моха, не шевелясь, до самого крыльца.

– Нарочно она на него легла, друид, – негромко сказал Мох у крыльца. – Я видал.

– Видал, – согласился я. – И он тоже видел. Пусть сидят.

***

Утром под окном спальни раздался удивительно слаженный кашель сразу в несколько голосов. Руки после вчерашнего ещё ныли до самых плеч, и я подошёл к окну, растирая запястья.

Внизу топтались шестеро лёгочных в шубах, а перед ними стоял, опираясь на трость, седой господин со свёрнутой в трубку бумагой.

Сухомлин перехватил меня на лестнице. Пенсне поблёскивало, а лицо его сияло торжеством.

– Мы вас ждём, барон, – объявил он. – Ждём в зале. Лёгочный корпус пришёл с петицией. Возглавляет отставной майор Кречетов Лев Никитич, и позвольте заметить, подписей там двадцать две.

– О чём петиция?

– О кумысе, – Сухомлин скорбно сложил руки на животе. – Кумыса нет третий день.

Майор Кречетов оказался высоким худым стариком с прямой спиной, и он дважды коротко кашлянул в платок.

– Господин барон, – он развернул бумагу. – В описании вашего заведения значится кумысное питьё для страдающих грудью. Кумыс не подаётся третий день. От имени корпуса требую объяснений.

– Кумыс будет весной, Лев Никитич, – сказал я. – Кобылы зимой не доятся.

– То есть как не доятся?

Сухомлин с готовностью извлёк из-за пазухи записку, которую, судя по всему, берёг именно для этой минуты.

– Пишут степняки, – прочёл он с выражением. – «Кобылы жерёбые, молока не дают до весны, табун ушёл на зимовье. Кумыс будет, когда трава пойдёт».

Майор опустил петицию, и лицо его вытянулось, а седые усы обвисли.

– Жерёбые, – повторил он. – Все?

– Все до одной, Лев Никитич, – развёл руками Сухомлин. – Природа, знаете ли. Учёные люди тут бы сказали…

– Не надо учёных людей, – сказали мы с майором одновременно.

В залу вошёл Павел Демьянович с кувшином и стопкой кружек, и по его лицу я понял, что к этому разговору он готовился с вечера.

– Коровий кумыс, господа, – объявил он. – По старому рецепту. Молоко, сахар и дрожжи, двое суток в тепле.

Он разлил мне и гостям по кружкам мутную пенистую жидкость, и майор первым поднёс свою ко рту.

Старик отпил, подержал напиток во рту и проглотил, и усы его дёрнулись вниз.

– Это не кумыс, – буркнул он. – Это бражка для телят.

Остальные лёгочные попробовали следом, и по зале прокатился дружный кашель, на этот раз вовсе не от болезни.

– Будет вам кефир, – сказал я.

Павел Демьянович медленно поставил кувшин на край стола.

– Кефир, Всеволод Сергеевич? Кавказская диковина. Я читал в журнале, что горцы грибок дают в приданое, а чужим не продают ни за какие деньги.

– Значит, купим у своих.

В моей прошлой жизни эта диковина продавалась в каждой лавке и была дешевле хлеба, но говорить об этом вслух я не собирался.

– Что ещё за кефир? – подозрительно спросил майор.

– Кислое молоко на живом грибке, – объяснил я. – Грудным его дают круглый год, и кобыл для него не требуется. Через три дня будет у вас кефир, Лев Никитич. А пока другое.

Я повернулся к Павлу Демьяновичу, и он понял меня по одному взгляду.

– Воду? – спросил он негромко. – Новую?

– Новую. Я её проверил, поток теперь стабильный. Полстакана натощак через день всем лёгочным. Распишите по палатам.

Павел Демьянович кивнул и тут же при мне достал записную книжку, чтобы расписать воду по палатам.

Майор посмотрел на меня, потом на кувшин с бражкой и медленно свернул петицию в трубку.

– Три дня, господин барон, – сказал он. – Потом приду с новой бумагой.

– Приходите, – согласился я. – Только уже с благодарственной.

Сухомлин за моей спиной хмыкнул в кулак и что-то записал в свою книжечку.

***

Нефёдов снял трубку после второго же гудка и заговорил первым.

– Всеволод Сергеевич, дорогой! – трубка потрескивала. – Неужели соскучились?

– Нужна одна вещь, Николай Семёнович. Кефирный грибок.

В трубке повисла такая тишина, что я расслышал, как где-то у него тикают часы.

– Грибок, – повторил он наконец. – Барон, я вам про свой пензенский лот молчу из последних сил, а вы мне про простоквашу.

– Про кефир, Николай Семёнович. Для лёгочных больных между прочим.

– Кефир, – вздохнул Нефёдов. – Ладно. Есть у меня в Саратове один статский советник с язвой, он этот грибок держит в банке и бережёт пуще жены. Выпрошу. Завтра отправлю с вечерним поездом, в тёплом ящике.

– Спишу с вашего долга, – сказал я.

В трубке фыркнули так, что затрещала мембрана.

– Грибком гасить долг? Унизительно, барон. Беру, – он понизил голос. – И кстати. К вам сегодня Обухов едет, от меня. Пров Силыч, купец первой гильдии, здоров как бык и желает стать ещё здоровее. Не благодарите.

Он повесил трубку, так и не дав спросить, чем именно он мне удружил.

Обухов приехал к обеду на тройке с бубенцами, и звон этот я услышал задолго до того, как сани вылетели к крыльцу.

Из саней выбрался здоровенный краснолицый купец в бобровой шубе нараспашку, а следом, опираясь на руку кучера, спустилась маленькая бледная женщина в сером платке.

– Где тут у вас молодильная вода? – гаркнул купец на весь двор. – Весь Саратов гудит, что у барона Дубровского вода годы смывает!

Хорошо ещё, что речь идёт об обычных водах. А то со стороны могло бы показаться, будто люди про Исток прознали.

Я спустился с крыльца и протянул ему руку. Его ладонь оказалась горячей и влажной, а под пальцами часто и туго бился пульс.

Я быстро прошёлся по нему чутьём. Картина оказалась простой.

Чуял, что сердце у купца работает с натугой и кровь приливает к лицу при каждом громком слове, а таких слов у него было много. Почти все.

– Молодильной воды у нас нет, Пров Силыч, – отозвался я. – Молодит у нас режим. Вода к нему только прикладывается.

– Режим? – купец побагровел ещё гуще. – Я за режимом что ли по морозу ехал?

– Вы здоровы, Пров Силыч. Пока. Сердце работает с натугой, а сосуды постоянно под давлением. Года через два начнутся головные боли по утрам, а там и до удара недалеко.

Купец уставился на меня с отвисшей челюстью, и жена впервые за всё время подняла на него взгляд.

– И что же делать? – спросил он уже тише.

– Лечиться, пока не заболели. Курс для здоровых, двенадцать дней. Отбой в одиннадцать, прогулки по размеченным дорожкам. Солонку со стола долой, коньяк на ночь забыть.

– А вода?

– Купель двадцать минут в день. Ни минутой больше.

– А ежели полчаса? – купец прищурился, и на моих глазах гуляка в нём уступил место торговцу. – А ежели доплачу?

– Двадцать минут. Хоть озолотите.

Сухомлин, всё это время стоявший на крыльце, сбежал по ступеням и схватил меня за локоть.

– Барон! – зашептал он. – Курс для здоровых! Двенадцать дней, и каждый год повторять! Это же абонемент, как в оперу!

Я посмотрел на него и подумал, что в прошлой жизни за такую мысль выписал бы ему премию.

– Запишите, – кивнул я. – Абонемент на профилактику. Цену обсудим вечером.

– Цену? – купец мгновенно развернулся к нам всем корпусом. – Беру заранее, не глядя! И на жену тоже!

Лиза, вышедшая встречать гостей, уже считала пульс у жены купца, придерживая её руку.

– Аграфена Ильинична плохо спит с ноября, – сказала она мне вполголоса. – Ест мало и плачет по вечерам, а отчего – сама не знает.

– Грустит? – купец вытаращил глаза. – Она? С чего бы? У неё три шубы!

– Шубы от тоски не греют, Пров Силыч, – сказала Лиза. – Зимой света мало, и тоска приходит ко многим. Аграфену Ильиничну я забираю к себе.

– Зверобой с зимней гряды, – подсказал я. – И прогулки под сводом, пока светло.

– Уже записала, – Лиза улыбнулась мне уголком губ и увела гостью в дом.

Купец смотрел им вслед, и я видел, как он мнёт в кулаке шапку и не знает, куда её деть.

– Барон, – сказал он наконец, не оборачиваясь. – А ей-то купель можно?

– Можно. Двадцать минут, как и вам.

– Тогда пусть сидит свои двадцать, – купец тяжело вздохнул. – А я рядом на лавке посижу. Погляжу, чтоб не заскучала.

***

Приказчика Прохора Саввича привезли, пока я был в Волгине, и в первый же вечер после возвращения я проверил его чутьём. Искры у сердца я не нашёл, зато руки и грудь говорили мне о рыбном леднике яснее любых жалоб.

Вениамин обустроил процедурную по-своему, и, зайдя туда после обеда, я сразу заметил: порядка здесь стало куда больше.

Аппарат стоял на отдельном столике у стены, начищенный до блеска, а рядом лежали пропись Гладышева, придавленная склянкой, и толстая тетрадь с загнутыми уголками.

На кушетке передо мной сидел приказчик Никанор, худой мужик лет сорока с распухшими красными костяшками, и держал руки на коленях ладонями вверх.

– Двадцать лет в леднике, барин, – сказал он, не дожидаясь вопроса. – Рыбу перекладываю. Руки к вечеру не гнутся, а кашель каждую зиму до самого ледохода.

– Ток по прописи, Всеволод Сергеевич, – доложил Вениамин. – Малая сила, двенадцать сеансов. Я теперь ползунок дальше черты не двигаю.

– Вижу, – кивнул я. – А если к току добавить лекарство?

Вениамин оторвался от тетради и поднял на меня глаза.

– Какое лекарство?

– Травяное. Прокладки смочить вытяжкой вместо воды. Ток понесёт лекарство сквозь кожу прямо туда, где болит.

– Откуда вы это знаете? – шёпотом спросил Вениамин.

– Читал, – сказал я, и это была правда, только прочёл я это на двери процедурного кабинета совсем в другом мире. Помню, мне тогда скучно было сидеть в очереди.

Варвару позвали из аптечной, и она пришла с двумя склянками, пока брат дописывал строчку.

– Сабельник и живокост, – сказала она, ставя склянки на столик. – Для суставов лучше не найдёте. Только травы мои, и в тетрадь они пойдут под моим именем.

– А ток мой, – тут же отозвался Вениамин.

– Метод общий, – пояснил я. – Записывайте на двоих в одну тетрадь. Сначала попробуем на мне.

Я закатал рукав, и Вениамин наложил мне на запястье две смоченные прокладки и подвёл к ним провода.

Под прокладками кожу мелко защипало, потом по запястью разлилось тепло, и в нос ударил горький запах распаренного сабельника.

В детстве, в другом мире, мне делали это в районной поликлинике, и щипало тогда ничуть не слабее.

– Годится, – сказал я. – Никанор, давай руки.

Через десять минут приказчик осторожно сжал и разжал пальцы, потом ещё раз, и уставился на свои ладони, приоткрыв рот.

– Тепло, барин, – сказал он. – Ровно в печку руки сунул. И гнутся.

– Теперь слушай, – сказал я. – Лечение помогает, пока руки бережёшь. В ледник ходишь в валенках и в поясе из собачьей шерсти, рукавицы на меху. Час поработал – десять минут у печки.

– Так хозяин не позволит, барин. Десять минут на час – это ж сколько за день набежит...

– Позволит. Я ему напишу, и он подпишет. Прохор Саввич человек понятливый.

Дверь процедурной распахнулась, и в неё протиснулся Обухов в одной рубахе, распаренный после первой купели и с улыбкой до ушей.

– Это что за машина? – он ткнул пальцем в аппарат. – Ток? Мне того же, только посильнее!

– Сила тока тут дело второе, Пров Силыч, – с жаром начал Вениамин. – Главное, проводимость. Вода, к примеру, проводит ток превосходно, и чем дольше тело в ней...

– Вениамин, – сказал я.

Он осёкся на полуслове и покраснел до самых ушей.

– Купель двадцать минут, – повторил я. – Ток малый, по прописи. И отбой в одиннадцать.

– Понял, барон, понял! – закивал купец.

Вениамин тоже закивал, часто и старательно.

А вечером я впервые за неделю спокойно поужинал, ни разу не встав из-за стола, и лёг спать задолго до полуночи.

Меня разбудил стук в дверь, тихий и настойчивый, и часы на каминной полке показывали четверть второго.

На пороге моей спальни стоял банщик Ефим в тулупе поверх исподнего, и в руке у него белел сложенный вчетверо листок.

– Барин, простите, – зашептал он. – Купец этот, Обухов, третий час из купели не вылезает. Я спать ушёл, а он, видать, сам пробрался.

– А ты куда смотрел?

– Так ведь не один он там, барин. Лекарь молодой при нём сидит с тетрадкой и пульс ему считает. Велел вам записку снести и сказать, чтобы бегом к нему.

Я развернул листок, и почерк Вениамина прыгал по бумаге так, что строчки налезли одна на другую.

«Всеволод Сергеевич, я наблюдаю у купца Обухова явление, доселе неизвестное науке, и прошу вас прибыть немедленно. Пульс сто сорок и продолжает расти, а настроение у пациента превосходное».

Глава 3

Я дочитал записку до конца, сунул её в карман и уже заранее нащупывал ногами сапоги под кроватью.

– Давно он в воде? – спросил я, натягивая рубаху.

– С одиннадцати, барин. Я его в одиннадцать сам из купальни выставил, свет погасил и спать пошёл. А он, видать, вернулся.

– А лекарь?

– Лекарь около полуночи пришёл. Ящик свой с проводами принёс и на табурет у купели поставил. Гудит ящик.

Пальцы мои на пуговице замерли, и Ефим, поймав мой взгляд, на всякий случай попятился к двери.

Увидев у купели гальванический аппарат, я сразу понял: Вениамин ставит опыт, причём уже второй час.

– Буди Елизавету Павловну, – велел я. – Скажи, что купец перегрелся в купели. Пусть берёт часы и полотенца.

Ефим загрохотал сапогами по лестнице, а я сорвал с вешалки тулуп и выбежал во двор следом за ним.

Мороз ударил в лицо, и снег под ногами скрипел так громко, что я слышал его даже сквозь стук собственного сердца.

Обычный сеанс я ограничил двадцатью минутами. Час был уже крайней чертой – Лиза предупредила всех, что дальше начнутся необратимые изменения. Обухов просидел в ней почти три часа, а последние полтора через него ещё и гнали ток.

Дверь купальни я распахнул плечом, и в лицо мне ударило горячим паром с запахом берёзовых веников.

Обухов сидел в купели по грудь и во всё горло пел что-то протяжное про ямщика и вороных коней.

Лицо Обухова побагровело до самой шеи, а к правому плечу и к левой икре кто-то примотал бинтами две медные пластины.

От пластин через край купели тянулись провода к аппарату на табурете, и ползунок стоял далеко за красной чертой, которую я сам запретил пересекать.

Вениамин сидел рядом на скамье с часами в одной руке и с карандашом в другой, а на коленях лежала раскрытая тетрадь.

Первым делом я шагнул к аппарату и двинул ползунок до самого нуля, и гудение под крышкой сразу стихло.

– Всеволод Сергеевич! – Вениамин вскочил, и карандаш покатился по мокрому полу. – Вы получили записку? Смотрите, вы только смотрите!

– Пульс?

– Сто пятьдесят. Было сто сорок, когда я писал.

– Барон! – заревел из купели Обухов и шлёпнул ладонью по воде. – Барон, мне двадцать лет! Сердце стучит, как у жеребца! Лезьте ко мне, тут места на троих!

Я присел у края купели и взял его за запястье, и пульс под моими пальцами бился часто и туго, обгоняя сам себя.

Тогда я посмотрел на Обухова лекарским чутьём, тем вторым зрением, которым вижу больного насквозь.

В воде купели всегда растворена жизненная сила, ради неё ко мне и едут лечиться со всей губернии. Обычно она входит в тело медленно, через кожу, и за час человек набирает ровно столько, сколько может унести.

Ток втрое ускорял поступление силы в тело – точно так же днём он проталкивал в суставы Никанора лекарство Варвары.

Прежде всего сила шла к сердцу. На моих глазах оно молодело и колотилось теперь за троих.

Жилы же остались старыми и натянутыми – это я разглядел в нём ещё днём на крыльце. Молодое сердце гнало по ним кровь с такой силой, что рано или поздно какой-нибудь сосуд должен был лопнуть.

– Сколько он под током? – спросил я, не выпуская руки купца.

– Полтора часа, – Вениамин сглотнул. – Я хотел четверть часа, Всеволод Сергеевич. Честное слово, только четверть.

– Рассказывай. Коротко.

– Я пришёл мерить, как новая вода проводит ток, – это мне для тетради нужно было. А Пров Силыч уже сидел здесь. Попросил того же, что днём у Никанора, только посильнее.

– И ты согласился.

– Вы же сами сказали в гальванической, что ток несёт лекарство сквозь кожу, – Вениамин развёл руками. – Я и подумал, что сила воды тоже лекарство. Значит, ток понесёт и её.

Я вспомнил, что сам сказал ему днём у аппарата, и почувствовал, как у меня дёрнулась щека.

– И понёс, – сказал я.

– Понёс! – даже сейчас глаза у Вениамина горели от восторга. – Вы взгляните на бороду. Седина уходит от корней. Я каждые десять минут отмечаю изменения. И пятна на руках бледнеют. Это же явление, Всеволод Сергеевич!

Я взглянул, и у самого подбородка борода у корней потемнела почти до черноты – примерно на палец от кожи.

Старческие пятна на тыльной стороне его ладоней побледнели и почти слились с кожей.

– Явление, – согласился я. – Только через полчаса у этого явления лопнет жила в голове. Это называется удар, Вениамин.

Он побелел и выронил часы, и те закачались на цепочке возле колена, прямо передо мной.

– Пров Силыч, – сказал я громко. – Вылезайте.

– Не вылезу! – купец оскалился во весь рот. – Мне в жизни так хорошо не было, барон! Ещё час, и я вам тысячу дам. Две дам!

– Через час у вас лопнет жила в голове, и Аграфена Ильинична останется вдовой с тремя шубами.

Купец перестал улыбаться, и я впервые за эту ночь увидел в его глазах что-то трезвое.

– Ой… – медленно простонал Пров Силыч. – А как же так?

– Давайте руку.

Вылезал он тяжело, держась за меня и за Вениамина, и вода стекала с него ручьями на каменный пол.

Купец сел на скамью, качнулся и схватился за затылок, а потом из носа у него разом хлынула кровь, заливая грудь.

– Голова, – выдохнул он. – Ох, голова лопнет. И звон в ушах, барон, колокола целые...

– Это жилы, – сказал я Вениамину, прижимая купцу к носу полотенце. – Давление в них такое, что кровь ищет выход. Хорошо, что пошла носом. Хуже, если бы пошла в мозг.

Дверь хлопнула, и в купальню влетела Лиза с часами в кулаке, в шубе поверх домашнего платья, а за ней пыхтел Ефим с ведром снега.

Ей хватило одного взгляда на окровавленного купца и провода у купели – мне не пришлось ничего объяснять.

– Ефим, снег в полотенце и на затылок, – скомандовала она. – Таз горячей воды сюда, и горчицы из моей аптечки. Ноги ему парить будем.

– Горчицы? – переспросил Вениамин.

– Горячая вода с горчицей тянет кровь к ногам, подальше от головы, – Лиза уже считала пульс. – Сто пятьдесят два. Всеволод, по-старому тут надо бы пиявок за уши поставить, лишнюю кровь выпустить.

– Пиявок не надо, – сказал я. – Лишняя у него не кровь. Лишняя у него сила, и её я заберу сам.

Я положил одну ладонь ему на грудь, а другую на шею, туда, где под кожей бешено билась толстая жила.

Сила хлынула в меня сразу, горячая и тяжёлая, и руки заломило болью до самых плеч. Держать её в себе было нельзя: после рощи я и так ещё не набрал прежних сил.

Леонид однажды тоже пересидел в купели, но у него собственный дар выжег лишнюю силу, и она вышла у него из ладони белым огнём. У купца дара не было, и всё, что в него загнали, металось у него внутри и искало выход.

Я огляделся и увидел на стене связку сухих берёзовых веников, заготовленных Ефимом для парной ещё летом.

– Вениамин, веники! Тащи сюда все, сколько есть!

Он сорвал связку с гвоздя и бросил к моим ногам, и я прижал к сухим прутьям колено, не отнимая рук от больного.

Сухое дерево принимает жизнь жадно – это я знал ещё по той веточке тысячелистника, что позеленела у меня в пальцах над огнём Леонида. Я пропускал через себя силу купца и отдавал её прутьям понемногу, чтобы не захлебнуться самому.

Через минуту под моим коленом что-то зашуршало, и сухие прутья покрылись почками, а затем они лопнули и выпустили клейкие зелёные листочки.

Ефим так и замер в дверях с тазом, и вода плеснула ему на сапоги.

– Сто тридцать, – считала Лиза вслух, держа купца за запястье. – Сто двадцать. Сто десять…

Кровь из носа остановилась, Обухов перестал держаться за затылок и откинулся к бревенчатой стене.

– Отпускает, – пробормотал он. – Колокола тише стали. Барон, это что ж такое было?

– Жадность, Пров Силыч, – сказал я. – Ваша и учёная.

Ноги Обухова уже стояли в тазу с горчичной водой, а Ефим прижимал к его затылку полотенце со снегом, и талая вода капала мне на сапоги.

– Девяносто, – сказала Лиза через четверть часа и наконец отпустила его руку. – Восемьдесят восемь. Жить будет.

Купец не дождался конца её слов и захрапел прямо на скамье, привалившись к стене плечом.

– Это ты сделал? – Лиза кивнула на зелёные веники.

– Я. Силу из него надо было куда-то деть, а сухое дерево берёт её охотно.

– А если бы веников не оказалось?

– Тогда пришлось бы держать её в себе, – сказал я. – И к утру у тебя было бы двое больных вместо одного.

Лиза медленно повернулась к Вениамину, а тот вскочил со скамьи ещё прежде, чем она открыла рот.

– Двадцать минут, Вениамин, – сказала она. – Я всем говорила, и тебе первому. Двадцать минут – обычный сеанс. Час – крайний предел, дальше начинаются необратимые изменения.

– Я помню, Елизавета Павловна.

– Помнишь, – Лиза кивнула на бороду купца. – Вот они, необратимые. Седина к нему уже не вернётся. Тебе ещё повезло, что этим всё и кончилось.

Вениамин смотрел в пол, и уши у него покраснели так сильно, что даже пар этого не скрывал.

– Теперь слушай меня, – строго сказал я. – Ты сегодня открыл важную вещь. Ток и правда несёт силу воды в тело, и быстро.

– Значит, я был прав? – он вскинул голову.

– Прав. Поэтому метод и опасен. Полтора часа дали такой эффект. Три часа его убьют. Отныне без меня никаких опытов – ни с водой, ни с током.

– Понял, Всеволод Сергеевич.

– Записи свои оставь. Только никому их не показывай.

Он открыл было рот, потом закрыл его и кивнул, глядя куда-то мимо моего плеча.

Ефим всё стоял у стены и смотрел на зелёные веники у моих ног, и пахли они посреди зимы маем.

– Барин, а с этими-то что делать?

– Запри в чулан. И никому ни слова.

– Могила, барин, – Ефим тяжело вздохнул. – Я тут у вас такого навидался, что одним веником больше, одним меньше.

Купца мы втроём перенесли в дальнюю палату, отведённую для тяжёлых больных, и домой я вернулся только к четырём утра.

Проспал я три часа, и разбудило меня зимнее солнце в окне, а руки болели так, что рукав рубахи пришлось натягивать зубами.

Когда я пришёл в дальнюю палату, у его постели уже сидела Аграфена Ильинична в сером платке и держала мужа за руку.

Обухов полулежал на подушках, бледный после ночи, и при виде меня попытался приподняться.

– Лежите, Пров Силыч.

– Барон, – он поймал мою руку. – Груня говорит, я ночью чуть не помер. Это правда?

– Правда. Ещё полчаса, и померли бы.

Аграфена Ильинична посмотрела на меня, потом тронула пальцами бороду мужа под самым подбородком.

– Провушка, – прошептала она. – Да ты ж у меня потемнел. Как на венчании.

– Чего? – купец скосил глаза на бороду. – Груня, зеркало дай!

Зеркальце нашлось у неё в ридикюле, и купец вертел его так и этак, а потом медленно опустил на одеяло и поднял глаза на меня.

– Двадцать лет седой хожу, – сказал он. – Барон, да это ж... Это ж весь Саратов ахнет! Я ж всем...

– Вот об этом я и пришёл поговорить, – я сел на стул у кровати. – Вы человек торговый, Пров Силыч, поэтому скажу по-торговому. Что бывает с товаром, который вдруг оказался очень дорогим?

– Известно что, – купец нахмурился. – Его покупают. Или отбирают.

– Кто отбирает?

– Да кто сильнее, тот и отбирает. Казна, к примеру.

– Вот именно. Если в Саратове узнают, что эти слухи – не байка и вода действительно смывает годы, через месяц сюда приедет комиссия из столицы. А через два воду заберёт казна. Купальни закроют, к ним поставят часового, и больше их не увидите ни вы, ни я, ни Аграфена Ильинична.

Купец долго молчал и шевелил губами, и мне было ясно, что он считает убытки.

– Казна заберёт, это верно, – понял он наконец. – Казна всё забирает, что блестит. Ладно, барон. Слово купеческое, никому.

– Барон, а сколько ж она с меня лет смыла? – спросил он вдруг шёпотом. – Пять? Десять?

– Сколько ни смыла, жилам вашим от этого ни на день не легче, – ответил я. – Помните об этом, когда вас опять потянет к купели.

– А борода? – спросила Аграфена Ильинична. – Её ж все увидят.

– А бороду вы ему басмой покрасили. Это травяная краска такая, от седины. Купцы красятся сплошь и рядом, никто и не удивится. А посвежел он оттого, что бросил коньяк и начал спать по ночам.

Аграфена Ильинична улыбнулась коротко и робко впервые за два дня и тут же прикрыла рот ладонью.

В палату вошла Лиза с подносом, на котором стояли миска каши и кружка с отваром, а за её спиной я разглядел Вениамина с тетрадью под мышкой.

– Теперь режим, Пров Силыч, – сказала Лиза. – В купель вам больше нельзя до конца курса и тока тоже. Три дня лежать, потом гулять. И соль со стола долой совсем.

– Да что ж такое! – возмутился купец. – Сердце молодое, сами говорите! Зачем мне режим?

– Сердце молодое, а жилы старые. Сила их не лечит, это мы ночью видели. Соль задерживает воду, объём крови растёт, и давление на сосуды становится ещё сильнее. Хотите, чтобы опять пошла носом кровь?

Купец уставился на миску с кашей и вздохнул так тяжело, что ложка звякнула о край.

– Вениамин, – позвал я. – С этой минуты ты дежуришь здесь. Пульс каждый час, до самого вечера, и всё в тетрадь.

– Слушаюсь, Всеволод Сергеевич, – Вениамин даже просиял, и глаза у него были красные после бессонной ночи.

Сухомлин поджидал меня на лестнице, нетерпеливо поблёскивая пенсне.

– Барон, по всему дому шепчутся, что купец за ночь помолодел! – зашептал он. – Это же реклама, какой свет не видывал! Да мы на одной этой бороде...

– Купцу жена покрасила бороду басмой, – строго сказал я. – Так всем и отвечайте.

– Басмой? – Сухомлин заморгал. – А пятна с рук? Горничная видела...

– Пятна сошли от режима. Сон, прогулки и никакого коньяка, – я посмотрел на него в упор. – Запишите это в свою книжечку, Владимир Кириллович, и повторяйте каждому, кто спросит.

Сухомлин записал, но вздыхал при этом так горько, что я невольно усмехнулся.

***

Грач вернулся из Волгина затемно, и встречать сани я вышел сам, потому что ждал этого ящика со вчерашнего утра.

Ящик был обит войлоком, а внутри, в соломе между двумя бутылями с горячей водой, стояла стеклянная банка в шерстяном платке.

– Велели беречь пуще глаза, барин, – Грач поставил ящик на крыльцо. – Господин на станции из рук в руки передал. Сказал, от господина Нефёдова, и чтоб не трясти. И вот ещё, с телеграфа.

Он достал из-за пазухи сложенный листок, и я развернул его прямо на крыльце, под фонарём.

– «Опытов с током в купели не ставить. Выезжаю. Гладышев», – прочёл я вслух.

Вениамин, который как раз вышел на крыльцо поглядеть на ящик, остановился на верхней ступеньке и вцепился в перила.

Профессор Тимофей Петрович Гладышев жил в Саратове и был одним из немногих учёных людей, кому я доверял. Это он когда-то оставил мне прописи для гальванической, и по этим прописям Вениамин с тех пор лечил у меня ревматиков.

– Ты ему писал, – сказал я.

– Вчера, после гальванической, – Вениамин спустился на ступеньку ниже. – Хотел спросить у профессора, можно ли гнать ток через воду купели. Отправил письмо с вечерней почтой, а ночью... ночью ответа ждать не стал.

– Что ты ему написал?

– Всё, Всеволод Сергеевич, – ответил он совсем тихо. – И про воду тоже.

– Что именно про воду?

– Что в ней сила и что лечит она быстрее любого лекарства, – Вениамин сглотнул. – И что обычный сеанс – двадцать минут, но Елизавета Павловна велит сидеть в ней не больше часа. Профессор ведь умный, Всеволод Сергеевич. Он сам поймёт, почему.

– Вот этого я и боюсь.

Я сложил телеграмму вчетверо и убрал в карман, и от мороза пальцы у меня уже плохо гнулись.

– Иди к купцу, – велел я. – Пульс сам себя не посчитает.

К тому времени Павел Демьянович уже унёс банку к себе в аптеку под лечебницей, и когда мы с Лизой спустились к нему, он уже вытряхнул содержимое на блюдце и ждал меня.

На блюдце лежали белые комочки величиной с горошину, мягкие и упругие, похожие на слипшийся варёный рис.

– Это и есть грибок? – Лиза тронула один комочек пальцем. – Живой?

– Живой, – кивнул я. – Это закваска. В ней живут крошечные существа, глазом их не разглядеть. Они превращают молоко в кефир. Гриб кладут в тёплое молоко на сутки, затем процеживают через деревянное сито, промывают холодной водой и кладут в свежее молоко. И так каждый день.

– А почему сито деревянное? – спросил Павел Демьянович.

– Железа грибок не любит. Так говорят горцы, и спорить с ними я не стану. И ещё одно. Первая закваска после дороги выйдет жидкой: грибок растрясло, ему надо привыкнуть. Её выльем, а вторая будет хорошей. Как раз к утру послезавтра, как я и обещал майору.

Павел Демьянович уже грел молоко на спиртовке и шевелил губами, повторяя про себя порядок действий.

***

На третий день я сам понёс Обухову обед, чтобы посмотреть, как купец отнесётся к лечебному столу.

На моём подносе стояли миска щей и тарелка гречки с варёной говядиной, и соли во всём этом не было.

Купец зачерпнул щей, попробовал и скривился так, что жена его отвернулась к окну.

– Трава травой, – выдал он и отложил ложку. – Барон, лучше уж помереть сытым.

– Помереть вы ещё успеете, – сказал я. – А пока ешьте.

Аграфена Ильинична молча забрала у мужа поднос, встала и вышла из палаты, и я из любопытства пошёл за ней.