Читать книгу "Край Галактики. Реверс II"

Чувство массы и чувство инерции, а ещё умение заранее, за миг до события, видеть траекторию движения. Я видел эту траекторию и чувствовал вес машины так, словно он был моим собственным, поэтому закрывал задания быстрее, чище и эффективнее. Другие бедолаги видели перед собой приборную панель с мигающими лампочками, ломались, психовали и ошибались, потому что внутри ничего не цеплялось за знакомое и не отзывалось на зов механизма. Они боролись с машиной, а я с ней сосуществовал.

После утомительной, но необходимой базы мирных навыков, когда я, скрипя зубами, перебирал виртуальные детали и выучивал наизусть скучные схемы колониальных тракторов, пошли лётные курсы.

Сначала межпланетный класс. Этот учебный модуль словно был создан, чтобы научить человека дышать заново, только уже не лёгкими, а машиной. Подъём, медленный, будто во сне, набор высоты, прорыв через плотные, сопротивляющиеся слои атмосферы, выход в черноту вакуума, тонкая работа с тягой, торможение, вход обратно в огненную купель и, наконец, посадка. Эта сложная хореография держалась на фундаментальном принципе, на понимании того, как мёртвое тело машины отвечает на живую человеческую мысль.

Нейрошунт в мозгу читал намерение напрямую и передавал его на органы управления. Когда намерение становилось монолитным и точным, машина слушалась беспрекословно и превращалась в продолжение нервной системы. Когда намерение рвалось и нервничало, когда в нём проступал страх, машина начинала жить капризной и опасной жизнью, и учебный курс мгновенно превращался в липкий, потный кошмар, из которого нельзя проснуться. Можно только погибнуть вместе с машиной в режиме полного погружения.

У меня, к счастью или к несчастью, с техникой получалось обращаться неплохо. В полном погружении я почти не погибал.

Глава 3

Первый свой виртуальный взлёт я проделал подчёркнуто аккуратно. Почему? Потому что давно усвоил, что осторожность в самом начале пути экономит бесценный ресурс потом. Тяга росла плавно, наливалась мощью, вибрация проходила по корпусу корабля, и низкий утробный гул отдавался в груди, резонировал в рёбрах, словно я сам становился частью этой конструкции из космической брони.

Потом наступал тот самый момент истины, когда атмосфера, державшая корабль невидимыми руками, вдруг отпускала, переставала цепляться за обшивку, и ты всем нутром ощущал пустоту. Каждый раз эта враждебная среда (а вернее полное отсутствие её) пробовала меня на вкус, словно хищник. Космос ловил малейшие ошибки и с радостью превращал их в бесконечное падение. Но я редко разбивался в полном погружении.

Посадки я полюбил странной, холодной любовью – не из‑за романтики (какая романтика в консервной банке, падающей с небес?), а из‑за требовавшихся сосредоточенности и точности. Когда многотонная машина входит в плотные слои, воздух становится твёрдым, как бетонная плита. Сопротивление бешено тормозит, а каждая, даже мельчайшая коррекция курса меняет траекторию, отделяет жизнь от смерти.

В эти моменты мозг работал иначе. Разум сужался до одной конкретной задачи, фокусировался в точке, становился жёстким, как алмаз. Мысль переставала расползаться на постороннее. Страхи, сомнения, воспоминания и посторонние мысли отступали. Тогда я чувствовал, что живу по‑настоящему, и это острое ощущение бытия нравилось мне до дрожи.

Стыковка с орбитальными базами – совсем иной вид точности. Здесь не было спасительной атмосферы, которая сгладит и простит ошибку. Тёплая и вязкая воздушная подушка отсутствует как класс. В открытом космосе остаются лишь холодная, безжалостная геометрия, микродвижения и расстояния. На экране монитора они выглядят смешными, игрушечными, но при малейшей неосторожном мгновенно оборачиваются катастрофой.

Я до мелочей помнил свою первую стыковку. Держа курс, вцепился взглядом в показания приборов. Зелёные навигационные метки плыли перед глазами на экране дополненной реальности, накладываясь на живую картинку. Станция висела впереди, словно гигантский мёртвый остов майского жука, ощетинившись антеннами. Вокруг неё по контурам медленно бежали ровные служебные огни. Я видел стыковочный шлюз – крошечное окно узла, похожее на глаз циклопа.

Навигационная система требовала точности до долей миллиметра, которых в земной жизни никто никогда не ощущает. Электроника тяжёлой баржи, которую я пилотировал в режиме полного погружения, подсказывала и рисовала векторы через нейрошунт, но не делала работу за пилота. Лишь давала необходимые показания и инструменты, а я всё равно должен был знать и делать сам.

Действуя строго по инструкции, я провёл стыковку точно и мягко, словно опустил собственный зад на мягкую перину. Касание ощущалось всем корпусом, раздался короткий сухой сигнал фиксации, и по корпусу пробежала вибрация. Мне захотелось усмехнуться – зло и торжествующе. Чувство было такое, будто я вставил сложный ключ в скважину с первой попытки, и замок послушно щёлкнул. Бытовая физика, только масштабы иные, а цена ошибки неизмеримо выше.

Потом пошли повторения в разных вариациях и условиях. Приходилось взлетать, садиться, стыковаться на разных ходовых классах внутрисистемных кораблей. До тошноты. До автоматизма.

Для многих курсантов эти монотонные повторения становились изощрённой пыткой. Для меня же они превращались в ремесло – именно этого я и хотел. Когда навыки закрепились, всё стало рутиной и перестало давить на психику.

Но глайдер… Он выбил меня из этой спокойной, ремесленной ровности.

Глайдер – чистая скорость и риск, возведённые в абсолют. Это пьянящее ощущение, будто летишь на самой грани возможного, а она улыбается тебе щербатой улыбкой. Именно поэтому я вцепился в него так, словно от этого полёта зависела сама жизнь. В сущности, так оно и было.

Пять заходов подряд. Каждый следующий давил сильнее предыдущего, выжимая соки. Но восторг от скорости и беспредельной свободы пьянил. На Земле до таких скоростей ой как далеко!

Тело, только что вынутое из капсулы, всё ещё помнило дикую перегрузку. Особенно тот страшный момент, когда скорость становилась слишком высокой для человеческого восприятия. Мозг начинал безнадёжно отставать от траектории. Тогда спасала лишь вбитая в подкорку привычка и чистая, животная реакция.

Я помнил, как сначала астероидное поле было редким – камни выглядели безобидными обломками в пустоте. Потом их становилось больше, расстояния между ними сжимались, и пространство превращалось в извилистый, смертельный коридор, который каждое мгновение менял форму.

Сквозь напряжение лезла дикая, неуместная радость. Восторг распирал изнутри, дурной и детский. Я ловил себя на том, что ликую. Именно здесь, во время безумного слалома, нейрошунт давал почти божественное ощущение свободного полёта. Хоть руки и не держали штурвал, но я задавал направление мыслью, одним своими желанием, и корпус машины отвечал мгновенно. Глайдер проходил между космическими булыжниками, словно проскальзывал между зубами огромного космического монстра.

И в какой‑то момент, на пике этого безумия, я понял, что система не выкидывает меня из симуляции, хотя по всем правилам должна была. По жёсткому регламенту она обязана срезать обучение, когда организм выходит за предел допустимых нагрузок. Обычно она делает это охотно, бесстрастно – человеческий ресурс надо беречь для Империи. Но не сейчас.

Там, в капсуле, краем глаза я увидел лицо Коля в отражении на полированной прозрачной броне колпака кабины. Его довольная, плотоядная ухмылка оказалась хуже любого приказа и понятнее любых слов. Немой сигнал, что он наблюдает. Смотрит, как в цирке. Проверяет, сколько выдержу, прежде чем лопну от перегрузки.

Словом, выдержал я, видимо, достаточно, чтобы в итоге всё равно разбиться. Хотя я не считал это провалом. Скорее это выглядело как нащупывание границы, за которой лежал мой предел – нынешний предел. Границы и нужны для того, чтобы понимать, где начинается следующий уровень мастерства. Вот только я не знал, достаточно ли этого для перехода на новый уровень обучения.

Эти тяжёлые, холодные мысли шли рядом со мной, пока я шагал по станции. Они ложились на мою реальность плотно и надёжно – как бронепластина на уязвимое ребро. Удерживали от предательской дрожи в коленях, от раздражения на весь свет, от лишней и опасной резкости в движениях.

Я поворачивал за угол – искусственники снова расступались передо мной, как вода перед носом корабля. Кто‑то смотрел с голодом, не имеющим отношения к еде, потому что они жаждали власти, силы и чужого унижения. Кто‑то – с ненавистью. В этом закрытом мире ненависть зрела в умах гроздьями, всегда была завязана на цифры, пайки, выживание. Я игнорировал липкие взгляды и замечал, как другие гопы пытаются сделать вид, будто просто идут по своим делам, не замечая меня.

Всё, что я делал здесь, было ради единственного шанса, который мне дали. Я не собирался тратить его на иллюзии, не собирался ломаться, делая вид, будто я выше этой грязи. Здесь никто не выше. Все мы в одной яме – просто кто‑то держится на плаву дольше других. У меня пока получалось.

Я шёл к месту, о котором мы договорились заранее. Дорога проходила через участок станции, где освещение было слабее, панели стен имели чуть другую, более грубую фактуру – словно этот сектор собрали наспех, раньше других, а потом кое‑как пристроили к основному телу станции. Здесь меньше прямых проходов, меньше тех, кто шляется от скуки, и больше тех, кто обделывает тёмные дела.

Я заметил двух знакомых типов из «старичков», которые обычно работали грубой силой, проще говоря, вышибалами. Искусственники все похожи, но не как братья и уж тем более не похожи на близнецов. Но эти двое особенно выделялись, каждый на голову меня выше и вдвое шире. Они стояли у входа в боковой коридор и старательно изображали полное равнодушие к окружающему миру, но их подчёркнуто расслабленный вид выдавал интерес.

Я прошёл мимо, не сбавляя шага. Они не двинулись – даже бровью не повели.

Это тоже было частью моей новообретённой репутации. Они понимали, что риск сегодня не окупится. Знали, что у меня есть ресурс, что я закрыл базовую специализацию рукопашного боя и опасен. Конечно, могли попытаться и зажать в тёмном углу, полезть к моим карманам. И у них скорее всего получилось бы. Слишком велика разница в физических кондициях. Вот только сами при этом могут получить такой сдачи, что о репутации можно будет позабыть. Словом, проверять на своей шкуре, насколько легенда о моей подготовке соответствует реальности, желания у них не возникло. И это было хороошо.

На следующем повороте я увидел её.

Девушка стояла там, где мы и договаривались. Здесь было ровно столько света, чтобы разглядеть её силуэт, и достаточно густой тени, чтобы не привлекать любопытные глаза. Искусственница выглядела чужой даже по меркам этой станции, где все мы так или иначе походили друг на друга. Чуждость сидела в ней глубже – в пластике движений, в кошачьей грации. И в том, как смотрела на мир настороженно, умно, словно заранее, на два хода вперёд, просчитывала все возможные варианты развития событий.

Она заметила меня сразу. Её взгляд скользнул по мне.

Я замер, словно наткнувшись на невидимую, но вполне осязаемую преграду. Это была та самая дистанция, на которой разговор ещё возможен, даже может носить характер некоторой интимности, но внезапная подлая атака, будь то нож в рукаве или пистолет, уже не выглядит удобной. Метр пустоты между двумя существами единственная гарантия, что беседа не прервётся хрипом перерезанного горла. Подойти ближе значило бы вторгнуться в личное пространство, спровоцировать, надавить. Остаться дальше – это значит выказать страх, недоверие, крикнуть о своей слабости. Я выбрал золотую середину и замер в точке равновесия, где встречаются настороженность и деловой интерес.

Тело всё ещё хранило в каждой клетке память о чудовищной перегрузке. Мышцы помнили свинцовую тяжесть и дрожь, возникавшую, когда человеческая плоть пыталась спорить с инерцией многотонной машины. В висках постукивал глухой, далёкий молоточек – эхо того белого шума, в который я провалился в капсуле.

Но химия уже вступила в свои права. Таблетка, проглоченная в коридоре, работала. Холодный синтетический покой с дополнительной дозой витаминов и чего‑то стимулирующего уже расходился по венам, гасил пожар в нервных окончаниях, выравнивал ритм сердца, убирал тремор рук. Внутри царил штиль – страшный и прекрасный, как на поверхности ледяного озера. Я чувствовал, что снова владею собой – пусть и взаймы у фармакологии.

Я плавно и медленно поднял руку, словно проверяя воздух на плотность. Ладонь была пуста и открыта. Жест древний, почти наивный, но здесь, в чреве станции, он значил больше любых слов. Я показывал, что пришёл с пустыми руками, что помню условия и не собираюсь начинать с удара.

– Я пришёл… – сказал я.

Голос прозвучал ровно, без нажима. В таких местах интонация важнее смысла. Стоит дать слабину или, наоборот, сорваться на вызов, и тебя тут же запишут в расход. Пусть не она, но те два мордоворота точно. Следить за собой приходилось тщательно. Слова упали в тишину и остались лежать. Я был здесь. Свой шаг сделал. Теперь очередь за ней.

Девушка стояла в тени, почти сливаясь с ней. Видно было только лицо – бледное, словно отполированный камень. Услышав меня, она чуть наклонила голову. Движение вышло коротким, птичьим, хищным и неожиданно изящным. На губах медленно проявилась улыбка.

Я вглядывался в неё, стараясь понять, что за ней скрыто. Это была не улыбка участия и не насмешка. В ней не было ни тепла, ни сочувствия, ни даже привычной игры между мужчиной и женщиной. Только расчёт. Холодное удовлетворение человека, который видит, что сложная схема сработала без сбоя. Значит, всё идёт по плану. Значит, меня удалось загнать туда, куда нужно.

Её взгляд скользил по мне, не задерживаясь. Плечи, стойка, напряжение в теле. Так смотрят оценщики, прежде чем назвать цену. Я выдержал этот осмотр и не отвёл глаз. Пусть видит, что я не развалился, и что всё ещё опасен, но при этом готов говорить. Между нами повисло напряжение, плотное и ощутимое, как натянутый трос.

Я сделал полшага вперёд, но дальше уже было нельзя. Черта осталась за спиной. Мысли, тянувшиеся за мной от самой капсулы, – о Коле, о его кривой усмешке, о разбитом глайдере, о пределах моих сил – оборвались сразу. Как обрывается звук, когда захлопывается люк. Прошлое исчезло. Будущее сжалось до этого коридора. Остался только миг, она и то, ради чего мы встретились.

– Думала, ты снова пройдёшь мимо… – сказала она, прищурившись.

Голос был низкий, с хрипотцой, и неожиданно тяжёлый. В нём не звучало упрёка. Скорее привычка выбирать и брать первой, не дожидаясь, пока возьмут её. Она стояла так, чтобы я видел её лицо и ладони – пустые, открытые, – но вокруг всё ещё хватало тени, в которую можно было исчезнуть одним движением.

Её синеватая кожа в электрическом свете казалась литой. От этого странного, неживого оттенка красота становилась только резче. На станции все были похожи друг на друга, но у неё получалось выбиваться из общего ряда. Девушка будто нарочно подчёркивала свою чуждость, хищную живость и жадность до человеческого тепла.

– Я прихожу и ухожу, когда мне выгодно, – пожал плечами я. – Какая цена?

Она снова наклонила голову, и на мгновение по лицу прошла дрожь. Короткая, непроизвольная. Терпение у неё кончалось, и маска начинала сползать.

– Вода и таблетки… – выдохнула она и тут же прикусила губу, поняв, что сказала лишнее.

– Полторы. – ответил я.

Она втянула воздух. Полторы таблетки здесь… Это звучало не как торг, а как признание. Обычная норма была одинаковой для всех: три таблетки концентрата и три бутылки переработанной воды в сутки. На этом можно было тянуть время, изображать жизнь, выключив в себе всё лишнее. Но это была не жизнь. Просто отсрочка.

Она смотрела на меня тёмными провалами глаз, и я почти физически ощущал, как в ней сцепились расчёт и нужда. И пока ни одно из них не хотело уступать.

У тех, кто носит внутри себя не совсем человеческую природу, кто был перекроен генетиками и эволюцией чужих миров, эта необходимость идёт глубже памяти, глубже разума. Память им вычистили, прошлые имена вырезали, биографию затёрли, но инстинкт не убрать, иначе вся психоматрица посыплется. Инстинкты работают как дыхание, жажда или голод. Они поднимается из тёмных глубин естества и требует своё.

Она была из тех, кто сам выбирает, кому давать, кому позволить коснуться себя, и в этом призрачном выборе у неё сохранялась тонкая струна собственного достоинства.

– Тебя пришлось ждать, – сказала она, и в голосе проскользнуло что-то похожее на упрёк брошенной жены. – Долго…

– Я был занят, – ответил я, не вдаваясь в подробности.

Она улыбнулась снова, но теперь эта улыбка была ближе к злой усмешке, обнажающей зубы.

– Занят тем, что дохнешь в капсуле? – констатировала она.

Я не дал своему лицу дрогнуть, не позволил ни одной мышце выдать раздражения.

– Это моё дело, – ухмыльнулся в ответ я.

Её взгляд, цепкий и внимательный, скользнул по мне ещё раз, внимательнее, чем раньше. Она видела. Чёрт возьми, конечно же, она всё видела. Она видела то, что я нёс на себе невидимым грузом после изматывающих погружений в виртуальность. Чуть более пустой, расширенный зрачок, смотрящий сквозь предметы; чуть более ровный, механический вдох, когда организм, накачанный химией, насильно держит себя в руках; и ту особую, вибрирующую напряжённость мышц, когда тело ещё помнит чудовищную перегрузку, хотя коридор вокруг спокоен и неподвижен. Она могла не знать технических подробностей моих тренировок, но, как зверь, считывала след боли и напряжения.

– Значит, тебе нужно снять… – произнесла она тихо, почти интимно, утверждая очевидное. – Стресс?

– Необходимо, – поправил я её, намеренно огрубляя смысл.

Она на всего на миг, задержала жадный взгляд на моём кармане, где должны были храниться заветные таблетки, и медленно, с шумом выдохнула, после некоторой внутренней борьбы приняв навязанные правила игры.

– Ты знаешь мою репутацию? – спросила она.

Оставалось кивнуть. Знал. Именно поэтому я здесь.

– Не кидаю никого и никогда…

– Я тебя знаю, – подтвердил я. – Именно поэтому рассчитывайся сейчас.

Глава 4

Её лицо заострилось, стало резче, хищнее.

– Боишься меня? – бросила она, пытаясь уколоть.

Я позволил себе короткую улыбку, которая ничего не обещала, пожал плечами и ответил.

– Так я пошёл?

Она помолчала, борясь с собой, затем, решившись, достала из кармана плату. Таблетки выглядели одинаково мерзко. Светлые, матовые кругляши, будто спрессованные из мела. Замурзанные десятками пальцев полторы таблетки. Она отмерила их жестом, в котором, несмотря на унизительность момента, чувствовалась профессиональная привычка работать с ценой, знать вес и меру. Пальцы её, длинные и тонкие, всё отделили ровно.

Она протянула мне их и сразу же, рефлекторно, словно испугавшись собственной смелости, захотела вернуть руку назад. Я забрал плату спокойно и так же деловито спрятал его в свой карман.

– Теперь идём, – скомандовал я.

– А если ты сорвёшься и уйдёшь? – вдруг произнесла она, и в голосе у неё проступило то, что она обычно так тщательно скрывает – страх обманутой надежды. – Ты возьмёшь таблетки и просто уйдёшь.

Я поднял на неё глаза.

– Мы одинаковые. Тратить время на мелкие фокусы и дешёвое кидалово нерационально.

Она выдержала паузу, всматриваясь в меня, ища подвох, потом резко повернулась и пошла первой. Ей нравилось идти впереди, это было заметно. Видимо, потому что так сохранялась для неё иллюзорное ощущение контроля над ситуацией, и ещё потому, что так было проще спрятать от меня свою унизительную спешку, своё желание поскорее закончить торг и получить своё.

Мы прошли туда, где свет был слабее, болезненно-жёлтым, и где панели обшивки казались грубее, шершавее. Этот сектор был старый, словно черновой, собранный когда-то наспех первыми строителями, и на нём навсегда остался отпечаток этой поспешности. Швы здесь были заметнее, линии переходов – жёстче, угловатее, а звук вентиляции казался громче, назойливее, будто сипение умирающего прямо над ухом. Но тут было меньше случайных глаз, потому что случайные глаза, ищущие лёгкой наживы, бродят там, где есть что урвать, где кипит жизнь. Здесь же царило запустение. Даже дроиды-уборщики заезжали сюда нечасто.

Она шла ровно, стараясь держать спину прямой, но всё равно я видел, как её тело, затянутое в синтетику, выдаёт внутренний пожар. Плечи чуть поджаты, напряжены, кисти рук иногда судорожно сжимаются в кулаки, потом бессильно разжимаются. Было похоже на то, что она из последних сил держит себя на коротком, строгом поводке, но уже режет ладонь до крови.

– Ты всегда всё считаешь? – бросила она через плечо на ходу, будто пытаясь задеть меня, вызвать на эмоцию. – У тебя вместо души калькулятор?

– Я всегда выживаю, – ответил я равнодушно. – В отличие от тех, кто не считает.

Она коротко, сухо усмехнулась, и в этом звуке не было насмешки. Там было мрачное, горькое согласие с моей правотой.

Дверь, ничем не примечательная в ряду таких же серых панелей, открылась, пропуская нас в пустой тамбур, которым пользовались только сервисные дроиды, и мы вошли в узкое, тесное пространство, в котором не было ничего лишнего, ничего, что могло бы отвлечь или утешить. Поверхности гладкие, функциональные, стерильные. Воздух здесь был чуть теплее, чем в коридоре, свет – приглушённый. Здесь станция лицемерно делала вид, что у неё есть укромные, тёмные углы, где люди могут оставаться людьми, где они могут сбросить панцири. На самом же деле это был ещё одна шестерёнка в механизме контроля, просто не прописанная в официальных регламентах… А может и прописанная, кто их этих лубасири знает. Отдушина для пара, чтобы котёл не взорвался.

Дверь за моей спиной с мягким шипением закрылась, отрезая нас от внешнего мира, и вместе с этим закрытием у меня в голове словно со щелчком отстегнулась часть внутренних зажимов. Коридорная, звериная осторожность осталась там, за слоем металла. Там осталась привычка держать лицо кирпичом среди голубых, усталых тел и голодных взглядов, где каждый шаг должен быть взвешен на аптекарских весах и где чужой завистливый взгляд всегда ищет твою цену.

Она повернулась ко мне. Теперь мы были одни, запертые в стальной коробке. Её глаза, большие, тёмные, влажно блеснули в полумраке, отражая скудный свет.

– Наконец, – выдохнула она.

Куртка от пижамы полетела прочь, ладони скользнули по собственной груди и животу, по синеватой, натянутой на рёбрах коже, не скрывая, даже нарочито подчёркивая жест. И в этом движении не было ни грамма дешевого лицедейства для случайного зрителя, коим я сейчас являлся. Это было включение древней, утробной механики, пробуждение тёмного и мощного инстинкта, что жил в нас испокон веков, задолго до того, как эта станция повисла в пустоте. Искусственница делала это так, словно сама была регулятором температуры в этом крохотном, замкнутом пространстве, и я, несмотря на усталость, мгновенно понял – она умеет. Она умеет не просто пассивно брать, подставляя тело под удар чужой похоти, она умеет виртуозно управлять чужой реакцией, дёргать за ниточки инстинктов как кукловод.

Я остался стоять неподвижно, истуканом, давая себе драгоценную секунду на передышку. Тело моё после пытки в капсуле всё ещё гудело, как перетянутый высоковольтный провод под нагрузкой. Нервные окончания, оголённые и чувствительные, ещё не успели забыть свои фантомные удары о виртуальные препятствия, и любое, даже самое невинное прикосновение обещало сейчас стать слишком сильным, обжигающим, почти невыносимым.

Чуткая, как зверь партнёрша, заметила мои колебания и улыбнулась уже иначе – мягче, обволакивающе, но в этой мягкости таилась куда большая опасность, чем в прямом вызове.

– Ты устал, – проворковала она, и это прозвучало не как вопрос, а как диагноз.

– Угу, – сухо согласился я, стремясь отсечь все лишние эмоции.

Не хватало начать рвать душу перед случайной, едва знакомой искусственницей.

– Тогда я сделаю так, чтобы ты перестал думать…

Прошептала она, и в голосе её зазвучали обещания забвения.

Она с отчаянной торопливостью скинула тапочки и штаны, и поспешность выдавала её истинное состояние лучше любых сбивчивых признаний. Тонкие, дрожащие пальцы путались в застёжках, казённая ткань пижамы цеплялась за влажную синеватую кожу, и она сердито, с досадой выдыхала сквозь зубы, как человек, которому вдруг стала невыносимо мешать собственная оболочка. В этом порыве не было ни капли стыда. Лишь требование, настойчивое и властное, которое она не собиралась откладывать ни на секунду.

Когда последняя тряпка с шорохом упала на металлический пол, она шагнула ближе, вторгаясь в моё личное пространство, и я физически почувствовал, как воздух между нами сгущается. Это ощущение было пугающе похоже на тот критический момент в полёте, когда пространство сжимается в точку и начинает требовать от пилота немедленного, единственно верного решения. Только здесь, в этой тесной каморке, решение было не про траекторию, не про вектор тяги, а про контроль над собой.

Её пальцы, прохладные и властные, коснулись моей шеи, и по коже мгновенно прошёл электрический разряд. Мощный физиологический импульс, который заставляет мышцы сокращаться и отвечать быстрее, чем успевает сработать неповоротливая мысль. И я вдруг кристально ясно понял, почему многие сильные люди на этой станции ломаются именно на этом. После бесконечной серой рутины, после тысяч одинаковых шагов по коридорам, после похожих один на другой синтетических сигналов подъёма и отбоя и идентичных норм потребления любая живая искра воспринимается исстрадавшимся сознанием как божественное откровение. Разум хватается за отдушину, как за спасательный круг, и в этот момент он готов продать всё – честь, будущее, саму жизнь, – лишь бы эта искра повторялась снова и снова.

Она прижалась губами к моему подбородку, затем скользнула к углу рта, и делала это так расчётливо, так опытно, будто училась прямо сейчас на моей реакции, калибровала свои действия. Пробовала давление, меняла темп, выдерживала паузу. Она мастерски поднимала во мне тёмную, горячую волну и сразу же удерживала её на самой грани, не давая схлынуть, не давая расслабиться.

Я почувствовал, как где-то глубоко внутри, в солнечном сплетении, поднимается глухая, тяжёлая злость. Та самая, первобытная ярость, что остаётся на дне души после предела, который ты нащупал и не смог пробить. Да, я достиг предела, упёрся в него лбом, и ненавидел это знание своей ограниченности. Мне хотелось раздавить этот предел, разнести его в щепки и пройти дальше, за горизонт. И эта злость теперь требовала выхода, искала цель, потому что иначе она начнёт грызть меня изнутри, пока не выжжет дотла.

Она не знала, откуда взялась моя злость, не видела моих виртуальных битв. Но ей и не нужно было знать. Она чувствовала её своим телом, кожей, так, как чувствуют жар, идущий от раскалённого куска металла.

– Вот так, – прошептала она мне прямо в губы, и голос её стал низким, почти шершавым, вибрирующим. – Отпусти всё и возьми меня.

Но я держал себя ровно, сжав волю в кулак, потому что это то, что делает тебя хозяином положения. Хозяин как известно живёт всегда дольше раба. И всё равно, я чувствовал, как мои мысли начинают течь, плавиться, как плотный слой привычной, наработанной годами собранности становится мягче, податливее, течёт как воск.

Она провела ладонью по моей груди, и ладонь её была живой, тёплой, настоящей. От этого простого тепла меня словно с силой вытолкнуло из капсулы обратно в собственную плоть, в реальность ощущений. Моё дыхание мигом сделалось хриплым и неровным, и понял, что оно стало глубже, жаднее. Я почувствовал запах её кожи – густой, мускусный, живой, который существует только рядом, в интимной близости, и от этого запаха в голове стало тесно. Мысли спутались.

Она смотрела мне прямо в глаза, не мигая, и улыбалась так, будто знает ответ заранее, будто уже победила.

– Ты тоже этого хочешь, – прошептала она утвердительно. – Лайна. Запомни моё имя. Как тебя звать?

– Арсений, – ответил я, и голос мой прозвучал чужим. – Я хочу тебя, Лайна.

– Тогда возьми, – выдохнула она.

Она заставляла меня наращивать темп не прямым, грубым давлением, а мелкими, коварными шагами, отступая и наступая. Прикосновение – пауза. Поцелуй – пауза. Движение тела ближе – снова пауза. И в каждой такой паузе мой взбудораженный мозг успевал на долю секунды вернуть контроль, схватиться за поручень рассудка, а потом снова терял его, срывался в бездну, потому что тело, истосковавшееся по простым радостям, требовало продолжения.

Я стиснул зубы на мгновение так, что желваки вздулись, потому что отчётливо понял, куда всё это катится. Я вспомнил тех несчастных, кто бездумно платит последними таблетками за минуту такого забвения. Я вспомнил Старичка, шептавшего мне в ухо, что здесь продаётся всё, абсолютно всё, что делает существование хоть на грамм легче. И секс тоже. Особенно секс, потому что это суррогат счастья.

Но я научился продавать, а не покупать. Получилось превратить свою потребность в холодный инструмент манипуляции. И всё равно сейчас, в эту минуту, когда её опытные ладони снова проходили по моей коже, когда её влажные губы снова безошибочно находили самые чувствительные точки, мне мучительно, до боли хотелось плюнуть на собственную идеологию, на все свои принципы и просто утонуть в этом омуте, забыться, исчезнуть. Вот это и было настоящей, смертельной опасностью. Не внезапное нападение в тёмном переходе, не электрические разряды станеров охранных дронов, не косые, оценивающие взгляды в коридорах. Настоящая опасность сидела глубоко внутри меня самого, в этом сладком, липком желании сдаться и забыться.

Она чувствовала, всем своим существом чувствовала, что я сопротивляюсь, что я не даюсь ей полностью, и её глаза стали темнее, почти чёрными.

– Ты всё время считаешь, – прошипела она почти сердито, с обидой. – Даже здесь, даже сейчас ты считаешь.

Я наклонился к ней ближе, вплотную, так, чтобы она услышала меня не ушами, а кожей, на одном дыхании.

– Какая разница? Ты получила что, хотела. Я здесь.

Её пальцы сжали моё плечо сильнее, ногти впились в кожу, и в этом болезненном сжатии было молчаливое, вынужденное согласие. Несмотря ни на что, Лайне нравилось, что я не превращаюсь в жалкого просящего. Я знал что ей нужно – взять её по праву сильного. Она была в восторге, что партнёр держит себя в железных рукавицах даже тогда, когда всё его естество беззвучно вопит об обратном. Самые лучшие женщины ценят в партнёрах ум, волю и силу. Их заводят победители. Это возбуждает сильнее любого красивого слова, сильнее любой изощрённой ласки.