Читать книгу "Край Галактики. Реверс II"

Я позволил себе большее, чем просто механический ответ. Потому что я сам, в здравом уме и твёрдой памяти, сделал этот выбор. Здесь у нас методично вырезают право на выбор, заменяя его регламентом. И когда мы, вопреки всему, сохраняем это право, то внутри продолжает теплиться искра существа высшего порядка. Ты остаёшься хозяином самому себе и своим решениям. Дальше всё пошло тяжёлыми, удушливыми волнами.

Моё тело отвечало так, будто оно было спроектировано именно для таких моментов, и в некотором смысле так оно и было. Насколько я смог узнать из обмолвок старичков, наши оболочки сделали идеальными. Создатели вложили в нас болезненную чувствительность и идеальную биомеханическую отдачу. Каждый контакт, каждое касание воспринималось не просто кожей, а как немедленное усиление сигнала, проходящее сквозь всю нервную систему. Каждое движение отзывалось сразу во всём организме – от кончиков пальцев до корней волос. Не локальной точкой удовольствия, а целой электрической цепью, замкнутой накоротко. Кожа становилась сверхпроводником, жадно впитывающим чужое тепло. Мышцы включались в общий, нарастающий ритм, повинуясь древней программе. Разум переставал быть начальником и с ужасом и восторгом становился лишь не самой важной частью процесса.

Лайна вела партию. Первоначальная торопливость, вызванная жаждой, на глазах превращалась в интуитивное, хищное умение. Она поднимала темп, взвинчивала напряжение – словно наращивала скорость глайдера перед входом в плотные слои. Сквозь пелену я понимал, что это тоже тренировка. Полигон, только мишени здесь не цифровые, а живые. Тренировка контроля на ином, физиологическом уровне. Испытание для тех, кто срывается в безумие, не выдерживая перегрузки чувств.

Я слышал как пульс барабанил в ушах. Чувствовал, как в солнечном сплетении поднимается злость. Она переплавлялась в силу не имевшую ничего общего с животной грубостью. Это был холодный, неумолимый напор. В желание раздавить границу, уничтожить свой предел, уйти дальше, чем позволено природой. Лайна сначала застонала под моим натиском, а потом и вовсе закричала, обхватив меня ногами и вжимая руками себя в моё тело.

Это напоминало критический момент в астероидном поле. Когда понимаешь, что уравнение полёта не складывается, шансов нет. И всё равно идёшь на прорыв сквозь камни, потому что остановка означает мгновенную смерть.

Она шептала мне на ухо – коротко, рвано, бессвязно. Слова не имели лексического значения. Важен был лишь тон – вибрирующий, молящий и требующий одновременно чтобы я не останавливался. Важна была её дрожь, как в лихорадке, на последней нитке сознания. Она получала жизненно необходимое. В каждом её вздохе читалось блаженство человека, который после недели в пустыне дополз до воды.

Когда разрядка наконец накрыла меня, то обрушилась, как горный обвал. И никакой приятной томной расслабленности. Только сознание на секунду поплыло, границы реальности растворились. Удовольствие было настолько сильно, что я отчётливо понял – если дать этому состоянию ещё шаг свободы, я потеряю опору, рухну в бездну и не захочу возвращаться.

Глава 5

Дверь за моей спиной сомкнулась мягко, как это умеет делать механизм, которому плевать на тебя, но который привык работать исправно. Металл лёг на уплотнитель, воздух в шве панелей коротко вздрогнул и выровнялся. Тишина, которую я только что купил и выменял на полторы таблетки, осталась за спиной вместе с теплом чужой кожи и липким ощущением, когда тело ещё держит на себе чужие пальцы, а мозг уже снова возвращается к цифрам, маршрутам и работе.

Я стоял в коридоре и чувствовал, как станция опять надевает на меня метафорическую курсантскую форму. Воздух вокруг не морозил так, чтобы зубы стучали, но и теплым его назвать нельзя. Он держал организм на грани лёгкого дискомфорта, как держат собаку на коротком поводке, не рвущем шею, но и не позволяющем забыть, что ты на цепи. Пятнадцать-шестнадцать градусов, если бы кто-то приложил шкалу, и этого будто бы достаточно, чтобы не умирать, но недостаточно, чтобы расслабиться.

Холод изрядно надоел и сидел уже в глубине организма. Попадал под одежду, забирался под кожу, портил настроение, и каждый раз, когда тело только начинало отпускать, он напоминал о себе неприятной сухостью в горле. Я чувствовал этот фон так же ясно, как слышал монотонный гул вентиляции, одну ноту, на которой станция держала нас круглые сутки. В общем-то звук негромкий, но раздражающий неизменностью.

Я сделал первый шаг, потом второй, и только тогда понял, что тело отвечает с задержкой. Падения сил не наблюдалось, слабости тоже не было, но странная инерция в движениях присутствовала. Мышцы уже отпустило, но я всё ещё помнил, как их сводило в капсуле, как фантомная перегрузка превращала грудную клетку в тиски. Кожа помнила чужое тепло и чужую торопливость, и это воспоминание сидело на мне, как тонкая плёнка. В голове ещё плавал остаток той приятной тяжести, которая приходит после разрядки, когда на секунду хочется перестать думать и просто жить.

И вот тут я сделал то, что делаю всегда, когда хочу остаться в тонусе, а не идти на поводу у обстоятельств. Достал полтаблетки.

Она лежала на ладони светлым матовым полукружием, спрессованная до плотности камня, и выглядела так, будто в ней нет ничего, кроме издевательства. Сколько я их уже прожевал за эту новую жизнь? Десятки, сотни, я сбился со счёта быстро, и всё равно каждый раз язык и мозг встречали это одинаковым отвращением. Привыкание не наступало. Организм принимал их как высокооктановое топливо, но человек внутри продолжал отчаянно сопротивляться.

Я положил таблетку в рот и сразу почувствовал, как она начинает рассыпаться. Сухая пыль расползлась по языку, забилась под нёбо, шуршала на зубах, превращая жевание в работу, похожую на перемалывание песка. Вкуса у этого заменителя пищи не было. Именно это и бесило сильнее горечи, потому что горечь хотя бы какой-то вкус, а не полное его отсутствие. Здесь пищу заменили на пустоту, стерильную, безликую, и я старательно делал вид, что это питание. Но желудок не проведёшь, когда он пуст.

Челюсти сжались сами собой. Я пережёвывал медленно, стараясь не думать о текстуре и отсутствии вкуса, но мысли упрямо возвращались. Песок. Мел. Сухость. Горло будто обложили ватой. Я сделал короткий глоток воды, потом ещё один, маленький, чтобы смочить эту дрянь и превратить её в вязкую кашицу. Вода ушла следом, холодная и такая же безликая, как свет на стенах, и только тогда стало легче проглотить.

Тепло пошло по телу не сразу. Оно приходило всегда с задержкой, как будто организм сначала решал, стоит ли вообще тратить ресурс. Потом пришла ясность. Не радость или бодрость. Просто ясность. Голова стала лучше работать, дыхание билось ровнее, сердце перестало прыгать. Внутри появилось ощущение, что я снова могу держать себя в руках, а не плыть по волнам эмоций.

Я пошёл дальше и по пути ловил на себе взгляды.

Здесь редко смотрят прямо. Прямой взгляд означает просьбу или вызов. Просьба делает тебя добычей. Вызов делает тебя мишенью. Поэтому взгляд скользит, цепляется краем, задерживается на долю секунды и тут же уходит, как будто человек проверяет, можно ли с тебя что-то взять, и если да, то чем рискует.

Я услышал их ещё до того, как увидел. Низкую ленцу в тембре, привычку говорить так, как говорят о бытовых вещах, которые давно надоели, но всё равно приходится делать. В голосе было что-то вязкое, растянутое, словно человек жевал слова так же, как я жевал таблетку, и при этом никуда не спешил.

– Эй… Арсений…

Я услышал это и сразу понял, что это не просьба. Голос не пытался угодить, а обозначал, что меня заметили. Пара слогов, и у меня в голове щёлкнуло, как у пилота, когда приборы дают сигнал, что цель захвачена.

Я не ускорился и не замедлил шаг. Замедление тоже читается, только иначе. Я просто позволил себе остановиться на границе дистанции, где разговор ещё возможен, а внезапная атака уже выглядит рискованной. Повернулся.

И увидел три рыла. Три одинаковых синеватых лица, собранных из одной и той же генетической глины, только характер на них отпечатался разный. Они стояли полукругом, словно случайно, словно просто болтают. Плечи расправлены шире, чем нужно, подбородки приподняты так, что это выглядело привычкой, а не позой. На лице первого читалась усталость, плотная, как грязь, и раздражение от того, что ему приходится жить вот так, в коридоре, тянуть чужое, торговать чужим голодом. Глаза у него были живые, но эта жизнь проистекала из жадности. Жадность всегда понятна и близка многим. Она бодрит и оживляет.

Их руки были пусты. А какими им быть? Инструмент искусственникам не доверяли, оружие запрещено. Но и безоружным старичок опасен, потому что он мог закрыть в прошлый раз базу по рукопашке, а эти ещё опасней, потому что их трое.

Они стояли так, чтобы перекрывать проход, но оставлять мне иллюзию выбора. Я взглянул на второго. Тот держал плечи чуть выше, будто готов в любой момент рвануть вперёд. Глаза у него были как щёлки, прищур, который не выражал хитрость, он выражал привычку смотреть на людей как на добычу. Третий стоял чуть в стороне, ровно там, где удобно подстраховать и ударить с фланга, если разговор пойдёт не так.

И вот в этот момент мне стало ясно, что это быдло. Не потому что они громко ругались или выглядели грязно. Здесь все одинаково чистые внешне, и это делает грязь внутри заметнее. Быдло определяется не одеждой, а тем, что человек выбирает, когда у него есть выбор. Эти трое выбрали отжимать чужое, вместо того чтобы вгрызаться в курсы и набивать себе ресурс. Они выбрали паразитировать.

Голос снова пошёл ленивый, будто он зевает.

– Арсений, ты взрослый парень, сам всё понимаешь. Тут порядок простой, все со старшими делятся. Ты ходишь, таблетки жуёшь, дела свои крутишь, а мы рядом стоим, смотрим, чтоб всё ровно было. Ну так давай, без глупостей, поделился – пошёл дальше.

Он не улыбался. Он даже не пытался играть в доброту. Он просто называл себя старшим, и этого в его картине мира хватало, чтобы чужие таблетки стали его таблетками.

Я не ответил сразу. Дал себе секунду, чтобы оценить расстояние. Дыхание моё было ровным, и это делало голос ровным, а ровный голос не даёт им зацепиться за слабину.

– У меня свои дела… – сказал я. – … старшие.

Я не сказал «отвали». Я не сказал «пошёл». Прямой ответ звучит как вызов, к этому они готовы. Это даёт им право. Я сказал нейтрально.

Первый медленно опустил веки, но жадность никуда не делась. На лице промелькнуло раздражение.

– Подскажем, – влез второй, и в его голосе было больше живости, чем у первого. Он пытался продать мне сказку. – Как тут проходить… быстрее…

Я видел, что он сам не верит в то, что говорит. Рядом, чуть в тени, стоял четвёртый. Тот самый вихрастый. Совсем молодой, которого они до этого держали за горло психологически, и он смотрел на меня так, как смотрят на последнюю возможность не отдавать своё.

Молодой был ещё мягкий. Плечи у него поджаты. Глаза бегают. Руки держат бутылку воды, и пальцы на горлышке побелели от того, как крепко он её сжимает. Он уже понял, что эти трое возьмут своё, но всё ещё надеялся, что можно договориться, можно подмазать, если сыграть правильно. Я видел таких раньше. Они верят в справедливость разговора, в то, что правильные слова могут остановить кулак. Таких ломают первыми, потому что они сами подставляются, пока ищут выход, которого нет.

Я тяжело посмотрел на второго. И от этого взгляда он вздрогнул, потому что понял шестым чувством, что будет дальше. Но произносить выводы вслух не было никакого смысла. Я не стал читать лекции, просто дал им факты.

– Здесь никто не проходит быстрее, – сказал я. – Здесь главное не сломаться и продолжать. Иди вперёд.

Слова вышли спокойно. Я держал лицо, но не строил из себя героя. Просто говорил, как говорят о физике.

Третий хохотнул. Смех у него был сухой, как кашель.

Он не сказал «молодец». Он сказал слово, которое обычно бросают, когда хотят обозначить, что тебя уже записали в список тех, кого будут трясти.

– Умник…

Я почувствовал, как внутри поднимается раздражение. Не из-за безобидного слова, скорее потому, что они пытаются взять меня на социальный рычаг, как будто я обязан им что-то доказать. Но мне-то плевать на них и вообще на всех. Я давно понял, что доказательства нужны только мне самому, когда закрываешь глаза перед тем как уснуть и думаешь о том, как прошёл день.

Я сдвинулся так, чтобы проходить по границе их круга, не задевая, но заставляя их сделать микродвижение. Это микродвижение и есть проверка. Если они не отступают, значит, будет контакт, а наоборот, значит, они тоже меня просчитывают.

Первый сделал полшага в сторону. Ровно столько, чтобы сохранить лицо.

Глаза у него на секунду соскользнули на мой карман, туда, где могли лежать ещё таблетки. Я заметил это. Он тоже заметил, что я заметил.

И в этот момент я понял ещё одну вещь, которую не нужно произносить. Он устал. Он реально устал от этого коридора, от этого вечного давления имперской машины и здешней мерзкой экономики. Но голод и жажда у него были не меньше усталости, а может и больше. И первый заколебался, но жрать хотелось, и хотелось совсем не по расписанию.

И именно будничность и усталость в паре с голодом давили сильнее любого крика. В крике есть эмоция. В привычке только система.

Я прошёл мимо, не ускоряясь. За спиной послышались шаги и приглушённые голоса. Я не оборачивался, но отражение панели у поворота показало достаточно. Как только я ушёл, они переключились на молодого. Добыча здесь плывёт по маршрутам сама, как рыба по течению. Можно просто выбрать рыбное место.

Сначала я услышал голос молодого, быстрый, сбивчивый. Он пытался объяснить, оправдаться, откупиться словами. Потом увидел, как первый шагнул ближе, и дистанция стала меньше. Когда дистанция становится меньше, разговор заканчивается.

Молодой вынул из кармана белый кругляш. Рука дрожала. Он протянул. Один из троих взял это лениво, как обычно берут сдачу. Движение было настолько привычное, что мне стало неприятно. Вся безобразная сцена не выглядела нападением. Потому и нарушением режима не являлась. Просто один искусственник решил поделиться пищевой таблеткой с другими. Ежедневное занятие, рутина.

Я пошёл дальше. Слабые и неопытные проигрывают быстрее всего. Слабые характером, слабые в смысле готовности принять реальность. Они пытаются договориться, когда им уже выворачивают карманы.

К своему сектору я дошёл без остановок. Поток здесь был реже. Люди двигались осторожнее. Лица становились ещё более одинаковыми, потому что станция стирает различия постепенно, оставляя только функциональные остатки. Я вошёл в свою жилую капсулу, и тесное пластиковое нутро встретило меня тишиной, плотной, как вата. Уюта здесь не было, зато дверь закрывалась и открывалась только по моему штрихкоду на запястье из-за протокола безопасности.

Я сел, положил ладонь на колено и несколько секунд слушал, как бьётся сердце. Пульс был ровным, дыхание тоже. Лишние полтаблетки работали как успокоительное, снимая тремор и накопленную усталость. Тело остывало, и вместе с этим возвращался станционный холод, тот самый фон, который не даёт тебе забыть, что комфорт считается привилегией. Я не мёрз так, чтобы искать второй слой одежды, просто постоянно чувствовал, что мне не дали расслабиться до конца. В этом холоде таилась дисциплина.

Я лёг и расслабился. Сон пришёл быстро и тяжело, словно капсула отключила сознание вместе с освещением, а проснулся от сигнала. Веки поднялись с трудом. Во рту сухо. Глотка просит воды. Голова держит фантомный отголосок вчерашней скорости, липкий, как шум после долгого погружения. Я сделал несколько глотков, чувствуя, как холодная вода проходит по горлу и выравнивает дыхание. И снова поймал этот фон. Температура позволяет жить, но не даёт чувствовать себя живым. Тело всё время держится в состоянии лёгкой напряжённости, и дешевле способа управлять людьми на станции, видимо, не нашли.

Сегодня я не собирался идти к технике. Я это понял ещё ночью, когда уснул. Глайдер показал предел. Не абсолютный, но точно наивысший текущий. Ошибка произошла не из-за отсутствия соответствующего навыка. С навыками как раз всё было более или менее нормально. Она родилась из доли секунды, на которую я не успел. Задание выше моего физиологического потолка. И если система дала мне эту проверку, значит, она ждёт, что я сделаю вывод и отреагирую действиями.

Рефлексы не покупаются таблетками. Таблетки дают топливо. Рефлексы выращиваются через повторение, через боль, через то чувство, когда тело начинает действовать раньше мысли, и мысль только потом догоняет, что тело уже спасло тебя. В космосе можно держать дистанцию. В коридорах дистанция исчезает. И тогда остаётся ближний бой.

Мне не нравилась эта мысль. На Земле я мог бы спорить, рассуждать о цивилизованности, о том, что разумное существо не обязано жить на грани. Здесь цивилизованность сводилась к тому, что процесс выжимания был упорядочен и проходил по расписанию. В таких условиях умение держать человека на расстоянии вытянутой руки и умение сдвинуть его с траектории одним движением становится тем, что определяет срок жизни.

Я зарегистрировался на расширенный курс физической подготовки и рукопашного боя. Интерфейс принял запрос молча. Станция не спорит с теми, чьи желания совпадают с её задачами. Я провёл пальцем по экрану и закрыл панель. Решение далось легко, потому что росло давно. Глайдер показал потолок в скорости, коридор показал потолок в безопасности, и оба потолка упирались в одно – тело не успевало за ситуацией. Мне нужно было добрать то, что таблетки дать не способны.

По пути я снова увидел старичков. Они уже работали. Трясли другого и делали это аккуратно, без лишних движений. Их интересовал результат. Молодой, которого держали, уже не спорил. Он протягивал им то, что требовали.

Я прошёл мимо. Плевать. Голос первого догнал меня почти дружелюбно, как будто речь шла о бытовой мелочи.

– Видишь, Арсений… Молодёжь к экономике приучаем.

Я не ответил, просто криво усмехнулся в ответ. Плевать.

Дальше коридор повёл меня к блоку капсул полного погружения. Там свет был ярче, воздух суше, шаги звучали иначе, будто пол под ногами стал жёстче и официальнее. Всё говорило о том, что я вхожу в место, где человека ломают и собирают заново.

Мысль упрямо возвращалась к глайдеру. Не к катастрофе или боли, за ней последовавшей, а к короткому мгновению, когда я понял, что ограничитель не включился. Система дала мне скорость и не остановила меня, хотя обязана была. Значит, кто-то смотрел. Кто-то меня проверял и поднимал ставки.

У входа поток сгущался. Люди стояли, ждали, переминались. Кто-то ругался вполголоса. Кто-то отмолчивался. Все они выглядели одинаково, синеватая кожа, серые пижамы, одинаковая усталость и жажда. И именно поэтому мой глаз зацепился за одно место ещё до того, как я понял, почему.

В общей массе появилось движение, которое не подстраивалось под общий ритм. Там шли иначе. Спокойно. Люди рядом расходились почти машинально, будто уступали не человеку, а чему-то более весомому. Цвет кожи в том месте казался светлее, чище, словно его не успели пропитать общим оттенком усталости, а сама фигура выглядела собранной и спокойной, как будто у неё был свой маршрут и своя мера времени.

Я видел это боковым зрением и попытался повернуть голову, чтобы рассмотреть внимательнее, но не успел. В этот момент сигнал на погружение пришёл резко. Мир под ногами на секунду стал мягким, как вода. Тело уже ложилось в ложемент. Крышка капсулы сомкнулась, реальность уступила место полному погружению, и я успел увидеть это светлое пятно ещё раз, уже совсем краем.

Потом всё исчезло. И началась симуляция.

Глава 6

Тьма не ощущалась чем-то пустым. Она держала меня в мягком подвесе, словно лифт между этажами, когда ты уже понял, что едешь вниз, вот только пола под ногами нет. Тело успело вдохнуть, а мозг успел сосчитать. Три таблетки и три бутылки воды в сутки. Это норма всего здешнего существования. Норма для тех, кто просто доживает день и вечером влезает в капсулу ради очередной попытки. Норма должна стать стартовой площадкой для роста и развития курсантов. Расход жизненно необходимых ресурсов приходилось держать под контролем, иначе можно превратиться в ещё один серый силуэт у стены.

Свет включился, пространство возникло сразу, будто его держали за кулисами и ждали команды. Пол под ногами не пружинил и не гасил шаг. Воздух был лишён запаха. Ничто не отвлекало. Это место существовало для одной вполне конкретной цели. И это уже была не учёба, а тестирование. Если в квалификационном тесте по пилотированию глайдера я упёрся в физиологический предел собственного организма, то по рукопашному бою, просто выбрал все доступные занятия, прошел тестирование. Затем увидел, что это потолок и не пошёл дальше.

Перед глазами висела строка выбора. Я ткнул в углублённую рукопашку, нужно было закрыть задачу и двигаться дальше. Ответ пришёл о том, что курс пришёл мгновенно. И это было ожидаемо. Так я уже делал. Теперь я хотел попробовать пройти квалификационный тест, полный контакт. Это было что-то вроде серии испытаний, допуск к курсу будет возможен после положительного результата. Я подтвердил своё согласие.

Интерфейс исчез. Противник появился напротив моментально. Человеческая форма, пустое выражение, стойка собрана, руки подняты. Первый бой не занял много времени. Искусственный противник забрал инициативу, проверил, как я реагирую на прямой удар и на смещение. Я принял удар на предплечье, почувствовал, как по руке проходит виртуальная боль, и сделал шаг в сторону, чтобы не отдавать инициативу. Он догнал меня коротким движением, попытался провести второй удар в ту же зону, как делают те, кто ловит ритм на повторе.

Я срезал его удар костяшками, а второй ладонью толкнул спарринг партнёра в центр груди, перехватывая инициативу. Пустота вокруг не была помощником, но и не мешала. Из-за нее глаз не получал ни одной лишней опоры. Не было никаких углов, стен, предметов, за которые можно зацепиться и сказать себе: «Вот граница». Есть только мы двое и расстояние между нами.

Я сместил корпус и провёл двойку в корпус – так, чтобы он почувствовал потерю опоры. Спарринг партнёр попытался отскочить, вернуть дистанцию, но я не дал. Два шага – и мы снова снова в клинче. Он поднял руки плотнее, поставил локти, закрылся. Я провел удар правой ногой по ноге. Стойка противника распалась, колени провалились, и он упал.

Экран показал первый уровень допуска – и тут же выдал второго противника.

Второй выглядел, как первый, с тем же лицом и отрешённым выражением безмятежной идиотии, вот только двигался он уже с другой скоростью. Этот не действовал поспешно – просто двигался быстрее, чем первый, и делал это более чисто. Резал пространство шагами, не оставляя мне свободного времени, чтобы подумать. Я встретил его джебом в плечо, чтобы остановить вход, – он не остановился, принял удар, а потом перешёл на корпус, пробуя меня на дыхание.

Я опустил локти, принял удар, почувствовал, как виртуальная боль делает вдох короче, и сразу поймал спарринг партнёра на захват. Я потянул его на себя, заставил поставить ногу шире, и в этот момент срезал баланс. Он попытался вытащить ногу, вернуть опору – я не дал, подхватил под корпус и провёл бросок.

Схватка заняла минуту, но минута эта была плотной, без пустых пауз. В теле осталось лёгкое напряжение – как после быстрого подъёма на этаж, когда сердце почти срывается, и помнит, что только что работало на повышенных оборотах.

Третий держал дистанцию твердо. Этот уже не рвался вперёд, он ждал, держал руки выше и стоял так, будто привык ловить противника на ошибках. Этот спарринг партнёр уже проверял, начну ли я спешить. В пустом пространстве это ощущалось особенно чётко.

Я дал ему секунду. Он сделал шаг, и в этот шаг я встретил электронного болвана ударом, подловив на противоходе. Прямой в челюсть, ладонь поднялась ровно туда, где должен был быть его кулак. Я сразу перевел спарринг в борьбу. Он хотел держать дистанцию, но клинч и борьба ломали всю осторожность искусственного противника. Он пытался выскользнуть, но задняя подсечка уронила его на лопатки. Без пауз, просто взял на удержание и выкрутил руку на болевой. В тишине симуляции полного погружения, с удовлетворением услышал как хрустнули виртуальные кости противника. Третий спарринг партнёр рассыпался в красную пиксельную пыль. Победа засчитана.

Первый, второй, третий это так… Разминка. Эти тесты я уже закрыл, но так устроена обучающая машина Имперской Колониальной Администрации. Нужно подтверждать свою квалификацию и постоянно доказывать собственную пригодность. Организм держал запас энергии, а психика не просила остановиться. Что там дальше? Я только разгрелся.

После минутной паузы появился ещё один. Четвёртый оказался уже намного неприятнее и неудобнее. Никакого колдунства, просто он ставил ноги иначе. Он не давал мне привычной линии входа, уходил на полшага и возвращался с ударом, пока я сам не начну ошибаться.

Обнаружилось это не сразу, а только на третьем обмене, когда поймал воздух вместо плеча электронного болвана. Раздражение поднялось мгновенно, но я убрал его внутрь и сменил стойку, замах сократил, шаги сделал короче. Я перестал ловить его на красивый вход и начал вырезать ему пространство маленькими действиями. Спарринг партнёр уходил на полшага – я не бросался, а занимал место, куда он уходил, чтобы не было куда вернуться. Он возвращался ударом – я принимал его на блок и отвечал сразу или уходил, не давая ему забрать инициативу.

Мы несколько раз поменяли рисунок и ритм. Он пытался обойти, я не давал. Затем спарринг партнёр пытался оставить мне пустое место перед собой и поймать на прямой – я продолжал планомерно его давить, без скачков и выпадов, чтобы не подарить ему удобного момента. На очередном обмене он попробовал увести меня в сторону и зацепить ударом висок, но сам открыл корпус на долю секунды. Я вошёл туда и ударил коротко, но резко. Электронный спарринг партнёр потерял баланс. Я помог, проведя нижнюю подсечку, не давая встать обратно, взял на удержание и вывел на удушающий приём.

Пятый прошёл быстрее, чем четвёртый, но оставил другой след. Он работал по корпусу, точнее по рёбрам, виртуальная боль или нет, она всё равно сбивала дыхание. Да, в полном погружении всё мираж, но организм принимал сигналы нервной системы всерьёз. Я поймал вдох на втором обмене, когда он попал под ребро и заставил воздух выйти резко. Главное не давать себе расплыться. Я сделал глубокий вдох, поднял локти чуть выше и начал работать так, чтобы его удары попадали в руки и в плотный каркас, а не в мягкое.

Он пытался пробить меня серией, надеясь, что я начну откатываться. Но я встретил его своей серией, сбивал руки, отвечал короткими ударами по корпусу. Спарринг партнёр попытался уйти на шаг и перезапустить темп, но я догнал и дожал этот бой.

Шестой вышел так, что я понял разницу в первую секунду. Он держал голову ниже, руки выше, плечи закрывали подбородок. И двигался этот электронный болван так, будто жил в таком режиме годами. Он не бил много. Этот противник бил туда, куда больнее, и уходил в сторону, пока я пытался вернуть темп. А удары были такие… Как ишак лягнул. Он не давал мне диктовать рисунок.

Первый обмен закончился тем, что я поймал удар в корпус. В глазах вспыхнуло, и на долю секунды потерялся, перестал контролировать дистанцию. Вторая связка оказалась короткой, но в таком темпе, когда платишь за любую ошибку. Я ощутил, как меня начинают разбирать по кускам, если продолжу работать на привычке.

Я перестал искать момент для красивого решающего удара или броска и начал работать на то, чтобы не слиться на шестом квалификационном. Шаг сделал короче. Руки поднял выше и прижал плотнее к корпусу. Отвечал низкими ударами ног и короткими отработанными рук. Этот спарринг партнёр давил, поднимал темп, хотел вымотать и выжечь моё дыхание. Бой на выносливость и волю. Оставалось только держаться. В какой-то момент я поймал его алгоритм движений и начал видеть ошибки противника. Вот он сделал лишний шаг, здесь чуть более жёстко вошёл в схватку. Так-так… А вот здесь его и можно будет попробовать подловить.

Так и вышло. Во время следующего нашего сближения спарринг партнёр открыл корпус на долю секунды. Я вошёл туда и достал его правой в челюсть. Противник поплыл и качнулся. Нокдаун. Вот только рефери здесь нет. Пришлось беспощадно добивать его вторым и третьим ударом, не давая ему придти в себя.

Шестой бой оставил после себя усталость. Не физическую, скорее психологическую. Внутри появилось ощущение, что вот теперь-то счёт пошёл по-настоящему.

Седьмой ожидаемо вышел ещё более жёстким. Он не повторял шестого, но учёл моё поведение и стиль. Электронный болван начал ломать дистанцию раньше, выбивать руки из позиции и сразу забрасывать удар в голову. Я почувствовал, как тело хочет ускориться и принять навязанный ритм, как хочется броситься вперёд и задавить, пока он не успел развернуться. Я удержал себя и вернулся к тактике от обороны.

Мы провели бой в грязи клинча, где всё решают сантиметры, вес, выносливость и резкость. Противник пытался выскользнуть из размена ударами, но я навязал ему обратное. Он пытался повесить удар сверху, я уходил и отвечал прямым пушечным. Седьмой пытался провести апперкот, но я уходил на полшага и возвращался с низким ударом ноги, сбивающим стойку и ломающим ритм. Этот бой тянулся дольше, чем все шесть до него. И в нём не было красивого финала. Было медленное, упрямое выдавливание и превозмогание. Когда он упал, я стоял с поднятыми руками ещё секунду и только потом опустил их. Пальцы сводило, с костяшек капала кровь, понятно, виртуальная. Дыхание сделалось глубоким. Симуляция не дала мне времени на передышку, выдала следующую цифру и исчезла.

Система перестала показывать лестницу ступень за ступенью. Она отрезала промежутки. Она словно сказала, что цифры между уже не имеют значения, и вывела меня туда, где проверка становится серьёзной.

Десятый.

Противник вышел, сразу начал давить темпом и заставлял работать без пауз, без накопления воздуха в лёгких. Я поймал себя на том, что в голове стало меньше слов. Остались движения и решение на каждый обмен. Отход. Захват. Бросок. Уход. Удар. Удар. Удар. Блок.

Виртуальность умела давать ощущение, что пот стекает по вискам, и кожа стала липкой, губы высохли. Эти детали лезли в голову, пытаясь отвлечь и сбить с толку. Я держал внимание на противнике, на его плечах, на бедре, пытаясь предугадать его следующее шаги.