Текст книги "Страшная, смешная, печальная сказка. Сказки Чернолесья"

Страшная, смешная, печальная сказка
Сказки Чернолесья
Алексей Гужва

© Алексей Гужва, 2024

ISBN 978-5-0062-9093-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Уж столько по Чернолесью историй разных ходит, сразу и не понять, где вымысел, а где полуправда. Уж стольких людей в историях тех описано, что и запутаться в именах можно. Уж так они в беду запросто попадают и так ловко из беды выпутываются, что недоумение у слушателя возникает: дураки они все или, наоборот, полуглупые. Умных-то точно среди таких вот нет. Умный не будет в Чёрный лес соваться и уж тем более жить в нём, коль, конечно, он не сила гнилая.

Бывают, конечно, истории про людей, что волей случая в лесу оказались, где даже в самый погожий день солнце через кроны огромных сосен не проникает. Везунчики среди них встречаются. Так ловко смерти избегают, что любой позавидует.

Таким вот везунчиком был и Гришка, что дочь свиновода полюбил, да гнева бати девки той испугавшись, прямиком в Черный лес и убёг. Не желал именитый свиновод в мужья дочери своей единственной простого косаря. Велел Гришку до смерти высечь, когда в опочивальне дочери его застал. Вот и бежал Гришка в самое лютое место в мире нашем. Знал ведь, что умный человек по своей воле в это страшное место не сунется. А свиновод отнюдь дураком не славился.

Думал тогда Гришка, что пару – тройку зим перекантуется, в трактирах лесных пересидит, да обратно в Сытые луга вернётся. Страсти улягутся и, глядишь, смягчится свиновод. А может, и сам Гришка к тому времени деньжатами разживётся и посвататься сможет. Как того правила требуют.

Ну, чего зря запортки теребить? Тянуть историю ту не буду. Смысла нет. Короче говоря, не шибко у Гришки тогда сложилось. Туда – сюда бегал, да хорошо так в чащу залез. Где-то в стороне Обрезанков дело то было. С жуликами связался по глупости, потом от них и выхватил. Спасался бегством от разъярённых деревенских. Чуть не помер в лесу с голоду и холоду. Да наткнулся на хутор. А дальше вот чего было…

Высоко в кронах ветер свистел, а в чаще у корней сосен мороз трещал. Так уж трещал, что казалось, будто вот в раз весь лес поляжет. А Гришка-то в одних портках, да в лаптях худых. Красным должен был быть, да уже синеть начал. Бредёт, спотыкается, а у самого глаза смыкаются. И чудится ему хутор в чаще лесной. А ещё чудится старик с фонарём. И выбежал тот старик на встречу, и понял Гришка, что не чудится.

– Ты чего это, парень, шастаешь в такой мороз, да в таком месте? Тут места гиблые, – затараторил старик, на бедолагу полушубок свой набросив. – Идём быстрее в хату. А то вот-вот околеешь.

Ну а Гришка так промёрз, что и языком уже воротить не может. Лишь в хате, у огня, опосля того, как старик в глотку ему три стакана мутной влил, отогреваться начал. Ох и ломота началась у него. Руки крутит, ноги вертит, уши будто огнём прижигают. Если бы не захмелел, три стакана натощак опрокинув, криком бы орал.

Ну ничего. Отогрелся и полегчало. Старик на стол накрыл, Гришку за стол усадил.

– Как ты тут, отец, один-то поживаешь? В такой глуши, поди, людей не встретить, – поинтересовался гость, разглядывая убранство дома хозяйского.

– Ну как поживаю? Спокойно. Всё что нужно есть у меня. А еда? Так мне, старику, многого не нужно. Что лес присылает, тем и довольствуюсь, – хихикает дед.

– А про места гиблые твердил? Зверь тут злой водится?

– Зверь? Да как везде. Сила тут гнилая засела, чёрная, страшная. Жизни людские ворует.

– И ты не боишься её?

– Мне нет резона бояться. Я стар, своё уже многократно пережил. А вот таким, как ты бояться стоит.

– Не скучно тут тебе? Поди, гостей не часто встречаешь?

– Не часто, – покачал головой старик, – но бывают гости у меня. Я им истории рассказываю, они слушают. Так я хоть речь свою не забываю.

– Истории? О чём же?

– Да всё про лес, про мир, про людей. Знаешь ли, каждая история – это целая жизнь. Когда я их рассказываю, будто сам жизнь ту в себя вбираю и дальше живу.

– Слышал я про такое, – Гришка осторожно подул на горячий суп и попробовал. – Слышал я, что некоторые рассказчики так хороши, что повествуют так, будто сами прожили то. Говорят, некоторые из них настолько дурны, что себя забывают и думают, будто они это те, о ком повествуют.

– Ну да, бывает и такое, – засмеялся старик. – Но мне важнее саму историю рассказать. Послушаешь? Три истории за вечер рассказать могу без устали. Истории три, а конец один, счастливый.

– От чего не послушать?

Старик подкинул поленьев в печную топку и, призадумавшись, вдруг поднял густые брови к верху.

Золушкина поляна

Недалече тут есть поляна одна бедовая, куда соваться не стоит человеку или зверю. Да вот несчастье какое, только через эту поляну дорога единственная и тянется. Пешим-то ещё можно пару дней потратить и, пару ног сломав, через чащу обойти место то. Да коль на телеге ты, да немощен, только по дороге. Конечно, научились люди и через это место поганое переезжать без беды, да не всегда выходит. А всё от того, что Золушка там завелась.

Давно уже было дело то. Где-то в Обрезанках жил мужик. Здоровяк, умом не обделён, небеден. Все достоинства его при нём смолоду были. Может, потому ещё в безусом возрасте свезло ему жениться.

Вообще, по жизни везуном он был знатным. И дом за гроши себе отстроить сумел, и торговлю наладил, купцом заделавшись, и даже ребёнок у него родился спустя одну зиму после того, как невесте своей брачный браслет на руку надел. Не просто ребёнок, а дочь, что вдвойне почётно.

Да любому везению конец приходит. Удача, знаешь ли, не постоянная спутница, коль ты её не удерживаешь. А удержать-то можно лишь силой гнилой. Вот так удача и отвернулась разок от Игната, померла жена его.

Хотя, поговаривали, будто Игнат её с мужиком застукал и сам прибил. Ревнив был, жуть как. Врут или нет – то неведомо. Но уж шибко Игнат тосковал по супружнице своей, ни ел и не пил. Даже мутную не пил, представь себе. Долго на других баб не смотрел.

Да вот, как дочери его уж пятнадцатая весна исполнилась, поймал себя Игнат за мыслю, что дочь его, Алла, как отражение матери своей. И так уж та мысля в голове его сильна была, что портки оттягивать начала.

Игнат-то понимал, что негоже такие мысли в голове держать, да выгнать их не мог. Вот и решил второй раз жениться, чего мало кому в мире нашем случается. А чтоб мысли похабные выгнать из головы, решил жену найти молодую и красивую.

Искал не долго. Со всеми его качествами быстро согласилась за него пойти Марфа, дочь вдовы хмурой, что на один глаз ослепла.

Марфа молода была, лишь на одну весну старше Аллы. А уж в красоте ей равных не было. Вот вроде и хорошо всё закончилось.

Прошла зима, там вторая, там третья, живёт Игнат как прежде. Лишь только на дочь свою смотреть спокойно не может. Любит жену, страсть ка. Да как только глазами с Аллой встретиться, чудится ему, будто жена это его, Кондратием обнятая, вернулась. И всё. Опять мысли нехорошие в голове.

А дальше пуще стало. Бывало, обнимет Игнат Марфу, а тут, ну как назло, Алла в светёлку войдёт. И всё, будто обухом по голове. Чудится Игнату, что не дочь это его, а жена покойница воротилась. И пусть смотрит Алла на отца и мачеху глазами полными счастья, улыбается, радуется за них. А Игнату мерещится, будто осуждает его, злится. Враз хочется Марфу оттолкнуть от себя, Аллу в объятья заключить, в ногах валяться, прощения просить, а потом на руки взять и в опочивальню на руках отнести. И больших трудов стоило Игнату каждый раз себя убедить, что не жена перед ним покойная, а дочь. Сердце из груди выскакивало у него. Разорваться было готово. Уж так маялся бедолага.

Всё это от того было, что очень он уж жену покойную любил и отпустить её не мог. Вот она, любовь людская, как с ума свести может мужика.

Пару зим прошло и тяжёлой Марфа стала. Радости Игната границ не было. Уж одно дитя в свет привести, это уже чудо для нашего мира умирающего. А тут и дважды женат, и второй ребёнок народиться должен. Как-то вот все мысли о не родившимся наследнике Игната поуспокоили.

К середине осени дело было. Собрался Игнат на дальний рынок, Марфу с собой взял, да и Алла с ними увязалась. Девке-то всегда интересно посмотреть, как там, в других деревнях.

Добрались, я тебе скажу, запросто. Гнилую Квачу проехали осторожно, без происшествий, колеса не замарав. Ну а дальше дорога ровная, местами даже светлая. До Креста добрались, там шибко рынок тогда был огромный. Со всех сторон съезжались люди.

Торговал Игнат своими товарами, покупал чужие. Обменивался с другими торговцами как вещами, так и опытом. У купцов так водится.

Марфа всё рядом была. Всё для будущего ребёночка выбирала всякое. То игрушки, то чепчики, то ткани нежные для будущих рубах или платьев. Не знала она ещё, кого ждёт.

А Алла всё больше развлечения искала. То танцевать пойдёт, то в игры разные играть. И всё время парни подле неё, потому как девка красотой не обделена. А как один из парней целоваться к Алле полез, да Игнат это увидал, такое уж началось.

Схватил мужик бедолагу за грудки и так о землю приложил, что тот чуть почки не выплюнул. Кричал Игнат, что никто без его дозволения дочь трогать и пальцем не должон. Кричал, что только за достойного она замуж выйдет.

На самом то деле, не это Игната разъярило. Опять он в лице дочери жену покойную увидал, и приревновал. Пеленой красной глаза затянуло, и увидал он, что его любимую другой целует. Вот и рассвирепел.

А спустя несколько дней пришло время назад воротиться. Путь долгий, телега нагружена так, что быстро колёса не крутятся. Вот и решил Игнат, чтоб до Гнилой Квачи добраться до того, как дожди пойдут, и днём и ночью ехать. На отдых не вставать.

Прямо на телеге и еду готовили, прямо с телеги нужду справляли. Лишь изредка слобень останавливался, когда совсем ночь тёмная была. Но и тут до утра не ждали. Как только луна над дорогой светить начинала, фонари по ярче и в путь.

Почти перед самой Гнилой Квачей лишь остановились на цветочной поляне. Всё ж впереди, в одном дне всего, отрезок пути страшный, трудный. Чуть в сторону с мостков съедешь, и утащит тебя муть, вместе с телегой и слобнем. Даже и сделать ничего не успеешь. Потому и было решено отдохнуть и выспаться, чтоб во все глаза через это место гиблое проехать. А там уж и дом.

Расположились на той поляне путешественники, отдыхали. А как ночь опустилась на лес, так и спать легли. Да только проснулся Игнат от того, что вилы к горлу ему кто-то приставил и руки с ногами кто-то связал. Смотрит Игнат, а это парень тот, которого он о землю на рынке приложил. Глазом хитрым щурит, скалится.

– Думал, не встретимся больше? Встретились, – скалится парень. – Ты мне нутро всё отбил. Я два дня кровью до ветру хожу. И я так считаю, что должен ты мне теперь.

– И чего же ты хочешь? Денег или товаров? Бери чего нужно и уходи, – говорит Игнат.

– Денег у меня хватает, я сын главы Креста. А наказать мне тебя нужно, а то перед друзьями неудобно, – говорит парень. И тут же фонари вспыхнули повсеместно.

Смотрит Игнат, а вокруг ещё с десяток мужиков. Алла, и Марфа перепуганные на коленях стоят, а к их шеям лебединым вилы острые приставлены.

– Отпусти их. Я перед тобой виноват, с меня и спрос, – говорит Игнат.

– С тебя, старик, взять нечего, окромя дерьма, что ты уже в портки наложил, – смеётся парень. – Там, на рынке, было у меня желание дочь твою на сеновал заманить, и почти получилось, если бы не ты. Опозорил меня перед друзьями, а это не дело. Так что, вот тебя я опозорить решил.

– Бить будешь? Убивать? Так давай, чего зря трепаться, – оскалился Игнат.

– Зачем мне тебя бить, и уж тем более убивать? Я тебя иным способом опозорю. Шибко бабы у тебя красивые и молодые. Дочка любимая, за которую ты кулаков не жалеешь, и жена, что смотрит на тебя, как на единственного мужика в мире. Так вот, выбор тебе даю. Одну из них ты нам сам выдашь на ночь. Развлечёмся мы, да и отпустим вас.

– Ничего больше не хочешь? Не бывать такому, – захрипел Игнат.

– Ну, раз так, сделаем проще. Обеих оприходуем, а опосля тебя прям тут и пригвоздим на корм воронам, – засмеялся злодей.

– Не смей! Меня убей, коль я тебя обидел. Забирай всё добро, да баб отпусти, – закричал Игнат.

– Нет, – отвечает парень. – Или выбирай сам, или будет, как я сказал.

Затрясло Игната. Смотрит он на Марфу, а та бледна как снег. Вот-вот от страха в беспамятство упадёт, как бы дитя не потеряла. Смотрит Игнат на Аллу, а у той слёзы по щекам катятся. И шепчет Алла, мол, меня выбери. Ничего, не страшно. Да в ней не дочь он вновь видит, а жену свою покойную. И от одной мысли, что другие мужики забавляться с ней будут, у Игната ноги отнимаются.

– Я жду, – закричал злодей и вилами надавил так, что на шее у Игната кровь проступила.

Зажмурился Игнат, от злобы и обиды губу до крови себе прикусил и глаза не открывая, прошептал:

– Дочь бери.

Слышал Игнат, как Алла плакала, как кричала. Слышал, как мужики хохотали, когда дела похабные с девкой чинили. Но не смел Игнат глаза раскрыть. Да только не понравилось это злодею.

– Смотри, а не то и жену твою оприходуем, – закричал парень.

Раскрыл Игнат глаза и видит, как над дочерью его мужики измываются. Видит, как боль ей причиняют, как унижают, как оскорбляют. Да только опять перед глазами будто не дочь его, а жена покойная. И будто вовсе не страдает она, а напротив, наслаждается всем, что происходит с ней. И уж такая ревность обуяла Игната, что в попытке путы разорвать, запястья себе вывернул до хруста и боли страшной.

Уж и не сказать, случайно вышло, или нет. Может намеренно Алла так выкрутилась, чтоб обидчиков своих наказать, а может от побоев так само собой случилось, но цапнула того самого парня и зубками своими острыми хозяйства его и лишила.

Кровь, крики. Мужики девку до полусмерти избили. А после и вовсе, в землю столб вбили и чуть живую привязав, чего-то надумать собирались. Да вот, тот, кто запорток лишился, совсем захандрил.

– Бросьте вы её. Помираю я. Тащите меня обратно, боюсь долго не протяну, кровью истекаю, – кричал парень.

Так злодеи оставили всех, да быстро на телегу погрузив дружка безмудого, убрались куда подальше.

Лишь поняв, что не вернутся злодеи, развязала Марфа мужа своего. Плачет, кровь с его шеи вытирать пытается, руки вывернутые целует. А Игнат как не в себе. Оттолкнул жену, как нелюбимую. Зудят у него в голове мысли, будто на поляне тут жена покойная была и с мужиками тетерилась по собственному желанию, да удовольствие получала. И от мыслей таких его ярость обуревать начала.

К столбу подошёл, на дочь полуживую посмотрел. И кажется ему, что не дочь это, а жена покойная. Будто смотрит она на мужа и винит, в укор ему всё то преподносит, что случилось.

– Умерла ты! Нет тебя больше, – закричал Игнат. – На кой ты меня мучаешь? Отстань. Не могу я тебя больше любить! Нет тебя.

Будто себя забыв, по краю поляны Игнат пошёл, сухих ветвей набрал, обложил столб к которому Алла была привязана и давай маслом поливать. И как не кричала Марфа, не просила его остановиться, не слышал он.

Оттолкнул Игнат жену свою, вынул пузырёк с огненной водицей, да швырнул его в дочь. Разлетелся пузырёк. И водица огненная, расплескавшись, пламенем синим вспыхнула. Загорелись ветви сухие, жарко масло гореть начало. Лишь тогда, видать от жара страшного, пришла в себя Алла. На отца взглянула в ужасе.

Лишь тогда Игнат, на дочь сквозь пламя взглянув, понял, чего сотворил. Лишь тогда осознал окончательно, что не жена это его покойная, а дочь их. Кинулся кострище тушить, да поздно уже. Руки себе опалил, а дочь спасти не сумел.

Как Игнат и Марфа домой воротились, всё совсем плохо стало. Потеряла Марфа дитя своё, сама долго болела, но выжила. А Игнат, обожжённый, бродил день ото дня по деревне и что-то сам себе под нос бормотал. Поговаривали, что видели его уже в начале зимы, как он на мостки Гнилой Квачи взошёл, поодаль от твёрдой земли пошагал и, встав, о чём-то долго думал. А опосля носок сапога своего в ту трясину окунул и поглотила она его.

А уж пару зим спустя, на той поляне, где Алла погибла, лютая жуть началась. Вот так едет путник, поляна вся в цветах. Только столб обгоревший торчит. И чернотой своей пугает. Да вот, как запахнет гарью вокруг, как почернеет поляна, как цветы и травы ошмётками горелыми в небо полетят, так и явится она, Золушка.

Говорят, страшная. Кожа у неё в трещинах, обугленная местами. И сама пламенем объята. Но даже через весь этот ужас можно разглядеть былую красоту. Только вот глядеть не стоит. Бродит она по поляне, отца ищет, зовёт. Лишь глазами встретишься с Аллой, так вмиг подле тебя окажется. Как раскалённый нож в масло тёплое рука её в грудь твою войдёт и сердце вынет. Ты даже не сразу и поймёшь. Попытаешься ещё и убежать, без сердца-то.

А Алла посмотрит на сердце, да с сожалением произнесёт, что не то оно. Что не отец её перед ней. Сгорит сердце в прах, а она другую жертву искать. Конечно, научились люди ту поляну бедовую проезжать. И слобням глаза завязывают, и себе на головы мешки надевают, потому как, пока глазами не встретятся с Аллой, не интересны они ей. Но бывают и печальные случаи, гибнут люди. А иначе ни как. Единственная дорога, по которой из Обрезанок к большим деревням проехать можно. Через лес только пешим, да ноги ломать.

Закончил старик рассказ свой, а Гришка будто жар от огня почувствовал. На мгновение почудилось ему, будто не в хате он, а на поляне цветочной. Будто Золушка тут бродит и сердце ему вынимает. Аж дыхание у парня перехватило, вздрогнул. Что-то в голосе старика такое было, что история будто оживала. После неё такую слабость ощутил, будто сам был Игнатом и всё то перетерпел. Будто непосильный груз на плечи его лёг.

– Страшная история, – прошептал Гришка. – Это ж какой сволотой Игнат этот был, что такое учинил.

– Ну, поговаривают, мужиком он был весьма неплохим. Просто случилось так. Жизнь штука такая, что и самый благородный может однажды сволотой стать. И сволочь последняя доброе дело может совершить. И кем ты себя сам не считай, не знаешь ты, куда тебя тропа жизненная приведёт, – почесав нос произнёс старик.

– Я так понимаю, в той Кваче утонул Игнат? По заслугам получил.

– Не просто утонул. Утопился. Гнилая Квача, знаешь ли, место очень особенное. Когда и как появилась, никто и не знает. Единственная дорога через неё идёт, в давние времена брёвнами выложена. Кто и как их выкладывал, неизвестно. Рисковое дело по той дороге проезжать. Вот представь, колесо телеги лишь едва в тот чёрный ил обмакни, и моргнуть не успеешь, как ил тот и телегу всю твою окутает и слобня твоего. И так быстро всё случится, что и ты с возниц спрыгнуть не успеешь, тебя илом окутает. Одно мгновение у тебя будет с жизнью попрощаться и утянет тебя Квача.

– Жуткая смерть.

– А то. И я думаю, Игнат не спроста такую смерть выбрал. С таким грузом на сердце, как есть, живоедом бы обернулся. А то и кем пострашнее. Так что, не такой-то и сволотой он был.

– Да уж, – прошептал Гришка и, опрокинув стакан, зажмурился. – Умеешь ты рассказывать. Будто сам побывал там. Сижу, а ноги подкашиваются сами собой.

– А это, так сказать, дар мой. Хочешь другую историю?

– А есть не такая страшная?

– А то. Весёленькая есть. Про Петьку полуглупого.

Ярмарка

По ту сторону великого оврага земли Барские. Будто одеяло лоскутное перекроены, порезаны, да границами, будто швами, расчерчены. Много там всяких барств, и больших, и малых. Где-то барин всю жизнь может править, а где-то и по три за зиму смениться могут.

Севернее, там жизнь богаче, там и барств больше. А вот южнее, барства может и в размахе по земле шире, да на деле мелкие и скудные. Вроде в три дня пути земля раскинулась, а на деле барство в одну деревеньку худую, что в три хаты, в пять рядов. И живут там три семьи из двух мужиков. И правит этой толпой барин известный, чьего имени никто и не знает.

Это, если ты думаешь, что дурной я на голову и муть голубую несу с пьяна, так ошибаешься. Шутю я так, дескать, хохму сказываю. Чтоб понять, насколько скудно и бедно бывает в местах некоторых. А то, знаешь ли, бывает, начинают люди себя умными считать и рассказывают, мол не бывает так, чтоб три хаты в пять рядов. Ну, это всё от того, что у них одна извилина, да и та прямая.

Так вот. Было там барство – деревенька. Голов так, десятка на два. Был там и барин свой. Так как в глуши деревня была, зимами гостей могли не встречать. Жили себе спокойно, хоть и бедно.

Ну, как водится, барин побогаче всех, пара его верных прихвостней, чуть беднее. Ну а остальные похлёбку из воды и сосновых игл хлебали, да хлебом заедали, что в своих фантазиях представляли.

И был в деревне парнишка один, Петькой звали. Вроде и работящий, да руки из хезальника у него росли. Да обе левые. Вроде и речью не обделён был, а мозгов на ложечку всего. Дурачок, одним словом. Всё ему шутки, всё ему смех. Всё бы внимание к себе привлекать. Чего не случись, а он не унывал. Чего не происходи, а ему всё веселье. И били его временами, и бранили, а ему всё по бороде, как говорится. Но чаще всего, просто веселил он людей выходками своими. К тому ж, чего-то у него в голове особое такое было, что на пустом месте мог придумает ерунду, какую ни будь, и сам в неё поверить, как в правду. Рассказать мог так, что незнающие за чистую серебу приняли бы.

Одной зимой так вот втемяшилось ему в голову чего-то, прибежал из леса, глаза на выкате, слюни в разные стороны летят, сопля зелена до полу тянется. Одёжа вся промокла и льдом покрылась. Трясётся весь, будто едва с Кондратием не обнялся. И давай рассказывать, что волволка встретил и чудом смерти избежал. В каждой мелочи рассказал, где и как столкнулся с ним, каков он. Рассказал, как удирая от волволка в болото залез, да просидел там неведомо сколько. Рассказал, как зверь этот по округе рыскал, вынюхивал его, да вонь болотная запах отбила.

Испуганный, запинается, с одного на другое перескакивает, да в таких подробностях всё рассказывает, что не поверить нельзя. Вот люди и поверили. Почти целую луну по хатам сидели, боялись дверь приоткрыть. До места отхожего боялись добежать, в чугунки гадили. А потом охотник в деревню зашёл.

Долго мужик понять не мог, чего народ в деревне этой носа на двор не кажет. Кое как кого-то уговорил выйти. А как узнал про волволка, так смеялся столько, что чуть живот не надорвал. Оказалось, в местах этих он с осени охотится, борова гоняет. А там, где боров гоняется, там волволка сроду небывало. А коль какой заблудившийся пришёл бы, так боров ушёл бы.

– Нет никаких волволков тут, – объяснил охотник. – И быть их тут не может.

Петьку тогда к ответу призвать хотели. Дескать, чего наплёл-то. А он со всей серьёзностью и отвечает, что есть волволк. Правда не у этой деревни, а у другой, далеко. Там, в Захолустье. И видел его, и спасался от него. Правда не сам он, а другой парень.

– Чего ж ты нам наплёл-то такого? По твоей вине мы в чугунки целую луну гадили, боясь к месту отхожему выйти, – раскричались мужики.

– Да перепутал я, – отвечает Петька. – Перепутал себя с тем парнем, что от волволка спасался. Похожи мы с ним, как две капли воды.

– Откуда ты знаешь, что вы похожи? Ты в Захолустье ни разу не бывал, – схватились мужики за головы. Один даже волосы себе выдрал.

– Так вот, в том-то и беда. Бывал бы я там, может и отличие бы между нами увидал. Тот-то в шапке с красной полосой ходит, а у меня без полосы. Но я-то его не встречал, про полосу не знал ту, вот и перепутал нас, похожи мы шибко. А коль встречал бы, тогда бы точно знал, со мной это случилось, или с ним. А так, я никогда там не бывал, парня этого не встречал, от того и перепутал я нас. От того и подумал, что за мной волволк гонялся. Ещё и подумал, откуда ему взяться в наших местах?

Ну, что тут сделаешь с дураком таким? Подзатыльников надавали, глаза кулаками по закатывали, да и всего делов.

И вот, постучалась как-то в ворота барства беда. Одной весной пришли в деревню бандиты заезжие. Ну и, как у таких водится, попьянствовать нужно, пограбить, баб снасильничать, а потом и дальше в дорогу, не оборачиваясь, дабы гнев людской не нагнал.

Явились, значится, все и попрятались. Ну а они сразу на барский двор. И случилось так, что на барском дворе Петька за гусями прибирал, похлёбку зарабатывал себе.

– Эй, пацан, – кричат бандиты. – Где барин твой?

– Так это я барин, – не прекращая работать отвечает Петька. – Чего хотели?

– Да ладно заливать, – смеются бандиты. – Барин где?

– Говорю ж, я. Как старый барин к Кондратию в объятия отправился, меня оставил. Мне символ барский передал. Так что, все дела со мной. Я тут решаю, – твердит Петька, очередную лопату дерьма с одной кучи в другую перебрасывая и даже бровью не дёрнув.

– Погоди, – смутился один из бандитов. – Ты что, взаправду барин? А чего сам в дерьме копаешься?

– Так, а чего делать-то, когда хворь чёрная по деревне прошла и почти всех выкосила. Сами видели, на что деревня похожа. А жрать-то надо. Вот сам за этими собаками крылатыми и прибираю.

– А мы-то и думаем, что деревню будто мор побил. Всё в разрухе, – промямлил один бандит другому.

– Слышь ты, барин. Как у вас тут с брагой, с мутной? Нам с братвой отдохнуть охота, – говорит бандит, тот что главнее.

– Это запросто. Мы гостям всегда рады, потому как, сами видите, как дела обстоят. Браги много. Наши всё равно её не пьют после того случая, – произнёс Петька и аж вздрогнул от того, какие воспоминания нахлынули.

– Это какого такого случая?

– Да с три зимы назад знатно браги наварили, да чего-то видать в ягодах не то попалось. Отпраздновали всей деревней хорошо урожай богатый, троих по утру мёртвыми нашли, а остальные потом с десяток дней кровью хезали. Там ещё один потом помер. Вон за той баней и прикопали всех мертвяков, потому как обессилили все, до погоста не дотащили бы. Ууу, пойдёмте покажу. Там землю размыло и у одного черепушка показалась, – Петька воткнул лопату и жестом позвал непрошенных гостей.

– Да стой ты. Ещё нам черепушкой мертвяка не любоваться.

– А, вы ж браги хотели. Вот я голова глупая, закрутился. Пойдёмте, забирайте хоть всю. Нам-то она без надобности после того случая. А выливать жалко.

– Да оставь ты себе её, – буркнул главарь. – Серебро есть в казне? Вели гусей зажарить. И бабы… Баб бы нам.

– Серебра нет. Мы всё лекарю отдали, когда чёрная хворь нас косила. Гусей сами потрошите. Никто из наших к ним не прикоснётся ещё луны три, а то и больше. Сыкатно нам. Эти собаки чего удумали-то? В яме, где от чёрной хвори мертвяки валялись зиму, по весне вода собралась. Эти носастые, туда забравшись, аки в озере купались. Им-то хворь не страшна. А нам чего делать теперь? Пока они не полиняют, их и не тронь, – Петька прямо рассердился, схватил палку и кинул в одного из гусей. – Вон, сволота такая, жиреют. Знают, что топор им не грозит. Так что сами уж.

– А разве чёрная хворь так на людей перекинутся может? Она вроде по воздуху, – поинтересовался один бандит у другого.

– Да кто её знает? Но я уж без гусятины сегодня обойдусь, не отощаю, – ответил второй.

– Это, вы погодите чуток. Я сейчас велю баб привести, – засуетился Петька и важно так о тряпку какую-то руки обтерев, в барский терем шагом быстрым с гордо поднятой головой направился. Да только бандиты крикнули, мол не надо.

– Себе уж своих баб оставь. Небось и они у вас тут сифные все. Обойдёмся, мужики. Пошли отсель куда подальше да побыстрее. Ну их, хворых.

В общем, как пришла беда, так и ушла, беды не оставив. Как бандиты прочь скрылись за околицей, так барин настоящий и выбежал. Он то всё это время в тереме сидел, запортки свои руками сжимал, чтоб от страху не зазвенели, да в оконце из-за занавески выглядывал. А тут осмелел, плечи расправил.

Начал барин Петьку хвалить. Дескать, как ты ловко всё на придумывал, да так убедительно, что эти залётные теперь деревню десятой дорогой обходить будут. А Петька глаза пучит, удивляется. Мол, ничего не придумывал. Всё ж так и есть, как он сказал. И хворь, и брага порченная, и гуси на себе заразу таскают в перьях.

– Как вообще я такое могу придумывать, когда мне барство доверили? Ни к лицу барину всякие глупости придумывать. А я, как ни как, барин, – выдернув из земли лопату Петька было опять дерьмо за гусями убирать принялся, да задумался и посмотрев на барина, прошептал. – А может я перепутал? Может не в этой деревне хворь прошла, и брага скисла? Так и я значит, не за своими гусями дерьмо убираю? А может не я барином то в той деревне стал?

Постоял немного, порассуждал, лопату бросил и побрёл куда-то. Дескать, выяснить нужно.

Настоящий барин тогда посмеялся, да порадовался, что всё так складно образумилось. Бандиты ведь, дело такое. Свои, родные, они-то много бед не наделают. А вот залётные – те да. Им терять нечего, да и остановить их не всегда выходит. Коль придут в деревеньку, так всех баб от мала до велика перететерят, всех мужиков от младого до старшого перекалечат, всё ценное вынесут, всё съестное умыкнут. А то ведь ради шалости ещё и деревню подпалят. Много таких пепелищ лесом уже порастает.

Время шло. И заехали как-то в деревню купцы. Проездом, куда-то, тянулись, да заплутав, крюк сделали. Может и не задержались бы, да слобень у одного запоносил. Так-то звери эти выносливые и хвори-то особо не страшатся, но вот, иногда, особо по весне, находит на них. Против ветра на десяток шагов зеленью зловонной могут вдарить прямо на бегу. А, знаешь ли, телега за ним катится всего в трёх шагах. Вот каково тому, кто на козлах?

Ну, значит, в деревню-то заехали, разруху ту увидали и, нос поворотив, решили сильно долго не задерживаться. А барин-то хитрый был. Вот и подумал, что можно из купцов как-то деньжат по вытягивать. Только вот ничего лучше не придумал, как Петьку к ним отправить.

– Иди, – говорит барин, – наговори им чего-то, чтоб серебра оставили вдоволь.

– Да чего я им скажу-то, – замешкался Петька.

– Ну, как чего, ты ж барин. Скажи чего.

Барин-то съязвил просто, пошутил. А Петька за чистую монету принял. С вешала стянул барский кафтан, что после стирки ещё сырой был, шапку старую меховую нахлобучил и гордо голову подняв шагом быстрым потопал к купцам.

Пришёл, значит, и важно так давай расхаживать между кибиток. Осматривает их, что-то бормочет.

– Эй, парнишка, тебе чего? Отвечай, – рявкнул один из купцов.

– Но, но, – фыркнул Петька. – Не парнишка я тебе, бестолочь, а барин Пётр. А вот вы, по кой такой тут расположились и в терем ко мне не явились? Не представились.

– Да ладно. Не ж-то ты барин?

– А по мне не видно? Не смотри, что так худо одет. Это всё из-за заразы.