Читать книгу "Дежурный Бог"

Он набрал: «Да. И можно я сначала поговорю с тобой? Не о вещах».

Палец завис над отправкой.

Семён стоял рядом и молчал.

Павел нажал.

Сообщение ушло.

Ничего не произошло. Не разверзлось небо. Не заиграла музыка. Больница не стала светлее. Автомат не выдал нормальный кофе. Лидия Аркадьевна не выздоровела. Селиванов не воскрес и не дозвонился дочери. Всё осталось на своих местах: коридор, лампы, линолеум, люди, страх, усталость, яблоко с кислым соком на языке.

Но Павел вдруг понял: иногда жизнь возвращается не большим смыслом, не озарением, не голосом с небес. Иногда она возвращается сообщением, которое ты наконец не перенёс на утро.

Он посмотрел на Семёна.

– Довольны?

Санитар пожал плечами.

– Я тут при чём?

– Конечно.

– Правда. Это вы нажали.

Павел хотел съязвить, но не стал. Откусил яблоко ещё раз. Оно всё ещё было кислым. Но уже не казалось плохим.

Глава 3. Мальчик, который боялся уснуть

В детском отделении Павел Сомов всегда чувствовал себя хуже, чем в морге. В морге хотя бы никто не смотрел на тебя с надеждой. Там всё было решено, оформлено, пронумеровано, перевязано бирками и холодом, и человек, если можно так сказать, уже переставал требовать от врача невозможного. В детском же отделении невозможное бегало по коридору в носках с динозаврами, плакало в процедурной, держало плюшевого зайца за ухо, спрашивало, когда домой, и смотрело так, будто взрослые действительно знают, как устроен мир, просто временно забыли пароль. Павел не любил эти взгляды. Не потому, что был жестоким. Как раз наоборот. Жестоким легче. Жестокий человек входит в детскую палату, видит маленькое тело под большим одеялом, говорит «наблюдаем» и идёт пить чай. У Павла внутри ещё оставалось место, куда детский страх попадал без очереди. Он это место ненавидел и поэтому старался держаться с детьми сухо, быстро, профессионально. Дети, к его сожалению, почти всегда понимали больше, чем взрослые думали.

Тимур не спал третью ночь. Ему было восемь, хотя из-за худого лица, торчащих ушей и слишком внимательных глаз он казался то младше, то старше, смотря как падал свет. У него была послеоперационная слабость, шов, температура, тонкие руки, на одной из которых стоял катетер, и упрямство человека, который решил охранять мир собственными веками. Лежал он в палате у стены, на кровати с железной спинкой, укрытый одеялом до подбородка. Рядом сидела мать – Ирина, тридцать с небольшим, но больничные ночи уже сняли с неё всё, что обычно помогает женщине выглядеть тридцать: волосы собраны в тугой хвост, лицо без косметики, губы обкусанные, под глазами тёмные круги, на коленях пакет с вещами, в руке телефон, который она не выпускала, как будто в нём была не связь, а разрешение не развалиться. На стуле рядом висела детская куртка с жёлтым капюшоном. На тумбочке лежал пластиковый робот без одной ноги, книжка с наклейками, банан, потемневший с одного боку, и стакан воды, в котором плавал маленький пузырёк воздуха. Ночью даже вода в больнице выглядела больной.

– Он не спит, – сказала Ирина, когда Павел вошёл. – Совсем. Глаза закрывает на минуту и сразу открывает. Я ему говорю: Тим, надо спать. А он смотрит и молчит. Может, у него что-то с головой? Может, после операции? Может, это осложнение?

Павел посмотрел на мальчика. Тимур смотрел на него в ответ. Очень серьёзно. Так смотрят дети, которым взрослые уже несколько раз соврали «не будет больно», «быстро», «мы рядом» и «ничего страшного». У детей маленький рост, но память на предательство у них взрослая.

– Тимур, – сказал Павел, – болит?

Мальчик мотнул головой.

– Тошнит?

Он снова мотнул.

– Дышать трудно?

– Нет.

– Почему не спишь?

Тимур посмотрел на мать. Ирина сразу выпрямилась, как будто её вызвали к доске.

– Он просто боится, наверное. Тим, скажи доктору. Доктор хороший.

Павел почти поморщился. Фраза «доктор хороший» всегда звучала как начало плохой сделки. Хороший доктор сейчас сделает больно, хороший доктор сейчас поставит укол, хороший доктор сейчас уйдёт, потому что хороших докторов не хватает на всех. Тимур это тоже понял. Он отвернулся к окну. За окном была тёмная больничная ночь. В стекле отражалась палата: кровать, мать, врач, лампа над дверью, детский робот без ноги. Если долго смотреть в такое окно, можно решить, что настоящая жизнь осталась не снаружи, а внутри отражения, только туда не пускают.

– Я не хочу, – сказал мальчик.

– Что именно?

– Спать.

– Почему?

– Потому что мама тогда плачет.

Ирина открыла рот и закрыла. Павел перевёл взгляд на неё. Она попыталась улыбнуться, но улыбка рассыпалась сразу, как дешёвое печенье в кармане.

– Тим, ну что ты говоришь. Я не плачу. Просто глаза устают.

– Ты плачешь в туалете, – сказал Тимур. – Вода шумит, но я слышу.

В палате стало так тихо, что Павел услышал, как в коридоре кто-то везёт тележку с бельём: колёса цеплялись за стык линолеума через каждые два метра, как сердце, которое сбивается на ровном месте. Ирина опустила голову. Она всё ещё держала телефон, но пальцы теперь сжимали его так, будто телефон был виноват.

Павел мог сказать что-нибудь правильное. Например: «Дети очень чувствительны к состоянию родителей». Или: «Вам нужно сохранять спокойствие». Или: «Он должен отдыхать». Всё это было бы верно, полезно и мертво. В больнице вообще много верных мёртвых фраз. Они лежат по углам, как старые бахилы.

– Понятно, – сказал Павел.

– Что понятно? – спросила Ирина слишком быстро.

– Он не спит не потому, что у него послеоперационное осложнение. Он вас охраняет.

Мальчик посмотрел на Павла. Взгляд изменился. В нём было: наконец-то взрослый сказал вслух то, что все делают вид, что не видят.

– Я не охраняю, – сказал Тимур.

– Нет?

– Я просто смотрю.

– На кого?

– На маму.

Ирина вдруг встала.

– Можно я выйду на секунду?

– Да, – сказал Павел.

Она вышла слишком быстро. Дверь закрылась, но не до конца, оставив тонкую щель света. Павел остался с мальчиком. Детская палата ночью была совсем не детской. Днём её пытались обмануть наклейками на стенах, занавесками с медвежатами, цветными пластиковыми стаканами, игрушками, которые волонтёры приносили мешками, как гуманитарную помощь нормальности. Ночью всё это сдавало позиции. Медвежата на занавесках становились бледными, игрушки – сиротливыми, стены – теми же стенами, что и в любом отделении, только с попыткой улыбнуться.

– Ты давно не спишь? – спросил Павел.

– Не знаю.

– Считать устал?

– Я считаю лампочки.

– Сколько насчитал?

– Тридцать две. Но одна мигает, поэтому её можно не считать.

– Почему?

– Она сама не знает, работает или нет.

Павел невольно усмехнулся. Хорошая формулировка. Про половину взрослых в этой больнице можно было сказать то же самое.

– А если ты уснёшь, что случится?

Тимур молчал.

– Мама будет плакать?

– Да.

– И что?

Мальчик нахмурился.

– Ей будет плохо.

– Ей и сейчас плохо.

– Но если я смотрю, она держится.

Павел сел на край соседней пустой кровати. Обычно он не садился. Сесть – значит признать, что разговор не закончится за двадцать секунд. Сесть – это маленькое обещание. Врачи берегут ноги, время и обещания. Но сейчас сел. Металлическая сетка под матрасом жалобно скрипнула, как старик, которому наступили на воспоминание.

– Тимур, ты не можешь держать маму глазами.

– Могу.

– Нет.

– Вы не знаете.

– Знаю.

– Вы не мама.

– Нет, – сказал Павел. – Я не мама. Я даже не очень хороший специалист по мамам.

Тимур изучал его, как изучают нового взрослого: можно ли ему верить, не опасен ли, не начнёт ли сейчас сюсюкать. Павел не сюсюкал. Он вообще не умел говорить с детьми тем голосом, которым взрослые портят даже слово «конфета».

– Моя мама тоже плакала, – сказал Павел неожиданно для самого себя.

Тимур чуть приподнялся на подушке.

– Когда вы болели?

– Когда я был маленьким и заболел воспалением лёгких. Ночью просыпался и видел, как она сидит на кухне. Думала, что я сплю. Плакала тихо. У взрослых есть такая глупая идея: если плакать тихо, дети не услышат.

– А вы слышали?

– Конечно.

– И что делали?

– Делал вид, что сплю.

– Почему?

Павел посмотрел на окно. Там отражалось его лицо. Усталое, тёмное, чужое. После смерти Селиванова и разговора с Лидией Аркадьевной отражения вообще стали неприятной вещью. Слишком много говорили без разрешения.

– Потому что боялся, что если она увидит, что я слышу, ей станет ещё хуже.

Тимур задумался.

– Вы тоже охраняли.

– Похоже.

– Помогло?

Павел хотел сказать «нет». Но это было бы не совсем правдой. В детстве многие бесполезные вещи кажутся помощью, и, может быть, только поэтому человек вообще доживает до взрослости: потому что когда-то лежал в кровати, делал вид, что спит, и думал, что своим дыханием держит мать на кухонном стуле.

– Ей, наверное, нет, – сказал Павел. – Мне тогда казалось, что да.

– А сейчас?

– А сейчас я думаю, что детям нельзя работать взрослыми.

Тимур отвернулся. Маленькое лицо стало упрямым.

– А если больше некому?

Вот на это у Павла не нашлось ответа. Потому что иногда действительно некому. Отец ушёл. Бабушка далеко. Друзья присылают сообщения «держись». Родственники советуют «не раскисать». Врачи заняты. Мать сидит у кровати и ломается так тихо, как умеют ломаться женщины, которым завтра всё равно надо кому-то звонить, что-то покупать, что-то подписывать, держать лицо, ребёнка и пакет с грязными футболками. И рядом лежит мальчик, который решил: если он закроет глаза, мир развалится окончательно.

В коридоре послышался голос Семёна:

– Вы опять дверь не закрыли. Сквозняк ходит, как родственник без бахил.

Павел обернулся. Санитар стоял в дверях с ведром. На этот раз без швабры. В руках у него была маленькая синяя машинка. Игрушечная, с облупленным боком.

– Вам сюда зачем? – спросил Павел.

– Машину нашёл.

– Где?

– Под батареей. Там вообще много чего лежит. Машины, фантики, потерянные надежды, одна пуговица и чей-то февраль.

Тимур посмотрел на машинку.

– Это не моя.

– Уже понятно, – сказал Семён. – Твоя бы не выдержала такого характера.

Павел вздохнул.

– Семён, здесь детское отделение.

– Я заметил. Тут взрослые тише врут.

Тимур вдруг спросил:

– А вы кто?

Семён вошёл в палату. Свет из коридора лёг ему на плечи и сделал его халат почти золотым по краю. В остальном он оставался обычным старым санитаром: серый свитер под белым халатом, усталое лицо, сильные руки, ботинки, которые видели слишком много линолеума.

– Дежурный, – сказал он.

– Врач?

– Нет.

– Тогда что дежурите?

– Ночь.

Мальчик подумал над этим с уважением. Дети лучше взрослых принимают странные должности. Взрослому скажи «дежурю ночь» – он начнёт уточнять график, ставку и трудовой договор. Ребёнок просто посмотрит: справляется ли человек с ночью или нет.

– А ночью страшно? – спросил Тимур.

– Конечно.

Павел хотел вмешаться: зачем говорить ребёнку «конечно», если ребёнок и так не спит третью ночь? Но Семён поднял палец, даже не глядя на него, как будто заранее услышал его врачебное возмущение.

– Страшно – это нормально, – сказал Семён. – Ненормально, когда взрослые ходят с лицами табуреток и говорят: «Ничего страшного». Страшного много. Просто не всё страшное хочет нас съесть.

Тимур смотрел внимательно.

– А что хочет?

– Нашу голову. Чтобы мы сидели в ней всю ночь и крутили плохое кино.

– У меня кино.

– Знаю.

– Откуда?

– По глазам видно. У тебя там третий сеанс подряд, без перерыва на мороженое.

Тимур почти улыбнулся, но сразу спрятал улыбку, как будто она могла выдать его слабость.

– Я не могу выключить.

Семён поставил ведро у двери, сел на стул, где до этого сидела Ирина, и положил синюю машинку на тумбочку рядом с роботом без ноги.

– А ты пробовал смотреть не кино, а комнату?

– Как это?

– Вот так. Смотри. Не в голове. Снаружи. Стена. Лампа. Стакан. Робот-инвалид. Доктор, который делает вид, что он строгий, а сам сейчас думает, не выгнать ли меня.

– Я не думаю, – сказал Павел.

– Значит, уже передумали. Прогресс.

Тимур всё-таки улыбнулся. Очень слабо, краем губ. В детском отделении такие улыбки нужно было заносить в карту крупнее температуры.

– Смотри на комнату, – продолжил Семён. – Ночь не любит, когда её рассматривают. Она хочет казаться большой и бесконечной. А ты смотришь: окно, батарея, лампа, старый дежурный, усталый доктор, стакан воды. И ночь становится меньше.

– А мама?

– Мама тоже в комнате. Не в твоей голове. Она вышла поплакать, потому что любит тебя и боится. У взрослых любовь часто течёт через глаза. Плохо придумано, но что есть.

Павел посмотрел на Семёна. Слова были простые, почти грубые, без умных терминов, но Тимур слушал так, как не слушал бы психолога с папкой и мягким голосом. Потому что Семён не пытался сделать страх милым. Он говорил с ним как с настоящим предметом. Как с табуреткой, которую можно переставить. Или хотя бы обойти.

– А Бог боится? – спросил Тимур.

Вопрос упал в палату тихо, но тяжело. Павел внутренне напрягся. Он уже знал: если Семёну дать такой вопрос, тот обязательно уйдёт не туда, куда нужно. Или, наоборот, слишком туда.

Семён задумался. Не притворился, что задумался, а действительно посмотрел куда-то в сторону окна, где ночь липла к стеклу мокрым лбом.

– Бывало, – сказал он.

– Когда?

– Когда люди впервые придумали ночь.

Тимур нахмурился.

– Люди не придумывали ночь.

– Тогда кто?

– Земля крутится.

– Вот видишь, доктор, – сказал Семён Павлу. – Ребёнок образованный. Сейчас мне всё испортит.

Павел молчал. Тимур ждал.

– Ладно, – сказал Семён. – Земля крутилась, как ей положено, солнце уходило, всё честно. Но люди посмотрели на темноту и испугались. Решили: если не видно, значит там обязательно кто-то есть. Зверь. Чужой. Смерть. Или собственная мысль, что ещё хуже. И вот сидят они в пещере, прижались друг к другу, огонь трещит, ребёнок плачет, взрослые делают вид, что не боятся, а Бог смотрит на это и думает: «Ну вот. Я хотел им дать отдых, а они из отдыха сделали ужас».

– И что он сделал?

– Сам зашёл в темноту.

– Зачем?

– Проверить, правда ли она такая страшная.

– И?

– Страшная. Но жить можно.

Тимур моргнул.

– Бог тоже сидел в темноте?

– Сидел. И понял, что темнота становится другой, когда рядом кто-то дышит.

– А если я усну, мама будет одна, – сказал Тимур.

– Не будет, – сказал Семён.

– Откуда вы знаете?

– Я посижу.

Павел резко посмотрел на него.

– Семён, у вас есть работа.

– Есть. Сидеть.

– У вас есть обязанности.

– Вот эта сейчас главная.

– Вы не можете просто сидеть с каждым пациентом.

– Конечно. С каждым не могу. С этим могу.

– Вы уснёте? – спросил Тимур.

– Нет.

– А если уснёте?

– Тогда доктор будет смотреть на меня с таким лицом, что я проснусь от стыда.

Тимур снова улыбнулся. Потом посмотрел на Павла.

– А вы тоже посидите?

Вопрос был маленький и подлый. Дети умеют задавать такие вопросы без всякого злого намерения. Просто попадают туда, где взрослый не закрыл дверь.

– У меня обход, – сказал Павел автоматически.

Тимур кивнул. Не обиделся. Просто принял взрослую правду: у врачей всегда обход, у мам всегда слёзы в туалете, у детей всегда приходится как-то самим.

И в этот момент Павлу стало стыдно. Не красиво, не высоко, не так, как пишут в книжках, где герой всё понимает под музыку. Стыдно было телесно, неприятно, как будто он вышел из дома в чужом пальто и только сейчас заметил. Он подумал о старике Селиванове. О Лидии Аркадьевне с красными губами. О сообщении Ольге, на которое она пока не ответила. О том, что вся его жизнь за последние годы состояла из фразы «у меня обход». У меня смена. У меня пациенты. У меня нет времени. У меня ответственность. У меня документы. У меня усталость. У меня, у меня, у меня. И нигде в этом «у меня» не оставалось самого человека.

– Десять минут, – сказал Павел.

Семён посмотрел на него.

– Ого.

– Не начинайте.

– Я молчу.

– У вас плохо получается.

Павел сел на стул у стены. Не рядом с Тимуром – рядом уже сидел Семён. А чуть в стороне, так, чтобы мальчик видел: взрослые правда остались. Не один. Не вместо мамы, не вместо страха, не вместо операции, не вместо боли. Просто остались.

Через минуту вернулась Ирина. У неё было влажное лицо, но она успела умыться, и только красные глаза выдавали туалетный шторм. Она остановилась в дверях, увидев картину: санитар сидит у кровати её сына, врач сидит у стены, Тимур лежит тихо и держит в руке синюю машинку.

– Что происходит? – спросила она шёпотом, потому что в детских палатах взрослые автоматически начинают шептать, даже когда ребёнок не спит.

– Мы уменьшаем ночь, – сказал Семён.

Ирина посмотрела на Павла. Тот пожал плечами.

– Медицински не подтверждено, но пока работает.

Она подошла к кровати.

– Тим?

– Мам, – сказал он, – ты можешь плакать. Только не в туалете.

Ирина застыла. Словно ребёнок открыл дверь в комнату, где она прятала весь свой страх, и теперь стоял на пороге с фонариком.

– Я не хотела тебя пугать.

– Я всё равно слышу.

– Прости.

– Ты не виновата.

– И ты не виноват.

Она сказала это слишком быстро, и Павел понял, что эта фраза давно стояла у неё в горле, но не находила выхода. Тимур посмотрел на неё серьёзно.

– А кто виноват?

Вот оно. Детское желание найти ответственного. Если виноват кто-то один, значит, мир ещё устроен. Если никто – тогда страшнее. Взрослые тоже не любят «никто». Поэтому придумывают судьбу, врачей, Бога, государство, бывших, начальников, самих себя. Кто-то должен стоять у рычага беды, иначе она становится слишком большой.

Ирина села на край кровати. Взяла его руку очень осторожно, не задевая катетер.

– Никто, – сказала она.

Тимур нахмурился.

– Так не бывает.

– Бывает, – сказал Павел.

Мальчик посмотрел на него.

– Иногда плохое случается не потому, что кто-то плохой, – продолжил Павел. – И не потому, что ты не уснул. Не потому, что мама плакала. Не потому, что врач где-то ошибся. Иногда случается, и мы потом очень хотим найти кнопку, на которую кто-то нажал. Но кнопки нет.

– Тогда как это остановить?

Павел молчал. Этот вопрос был выше его образования, опыта, бессонных смен и всех конференций, где люди в пиджаках показывали слайды про новые методы.

– Не всегда можно остановить, – сказал он наконец. – Но можно не оставаться одному.

Семён чуть заметно кивнул. Павел заметил и раздражённо подумал: не надо мне ваших молчаливых пятёрок, старый вы коридорный пророк. Но где-то глубже, под раздражением, ему стало чуть спокойнее. Как будто он сам впервые сформулировал то, что давно знал, но не умел применять.

Ирина заплакала. Не громко. Просто слёзы пошли по лицу, а она больше не отвернулась. Тимур смотрел на неё внимательно, испуганно, но уже не так, как сторож. Он не пытался приказать её слезам остановиться. Он просто держал её за руку. Маленькая рука, большая усталость.

– Мам, – сказал он. – Я посплю чуть-чуть. Но ты не уходи.

– Не уйду.

– И он? – Тимур кивнул на Семёна.

– Он тоже посидит, – сказал Семён.

– И доктор?

Павел посмотрел на часы. Потом на дверь. Потом на Ирину. Потом на мальчика.

– Десять минут, – повторил он.

– Вы уже говорили.

– Значит, теперь пять.

– Нет, – сказал Тимур. – Десять.

Павел вздохнул.

– Ладно. Десять.

Тимур закрыл глаза. Сначала не по-настоящему – так дети проверяют, не исчезнет ли мир. Веки дрожали. Он открывал один глаз, смотрел: мать здесь, санитар здесь, доктор здесь. Закрывал снова. Ирина гладила его пальцы. Семён сидел неподвижно, словно старый деревянный святой, которого забыли поставить в церковь и отправили мыть больничные полы. Павел сидел у стены и слушал дыхание мальчика. Неровное сначала. Потом тише. Потом глубже. В детском отделении сон ребёнка иногда звучит как перемирие, подписанное на салфетке: ненадолго, но хоть так.

Минут через семь Тимур уснул.

Никто не двигался. Взрослые всегда боятся спугнуть детский сон, как птицу, которая и так села на подоконник из последних сил. Ирина прикрыла рот рукой. Не чтобы спрятать слёзы – теперь уже чтобы не всхлипнуть громко. Павел встал медленно. Семён тоже поднялся, но остался у кровати.

– Я посижу, – сказал он тихо.

– Вам правда нельзя, – так же тихо сказал Павел, но уже без злости.

– Мне многое нельзя. Я выбираю.

– Хорошо, – сказала Ирина вдруг. – Пожалуйста. Если можно. Я только схожу умоюсь. И вернусь. Я правда вернусь.

Семён кивнул.

– Идите. Только плачьте уже не в туалете, а где-нибудь с окном. Человеку полезно видеть небо, когда из него течёт лишняя боль.

Ирина посмотрела на него странно. Не как на санитара. Не как на сумасшедшего. Как на человека, который вдруг разрешил ей то, чего она сама себе не позволяла: быть живой рядом с сыном, а не железной мамой с пакетом документов. Она вышла.

Павел и Семён остались у кровати. Тимур спал. Синяя машинка лежала у него в ладони. Робот без ноги стоял на тумбочке, накренившись, как раненый солдат. За окном дождь почти закончился. Только редкие капли ползли по стеклу, отражая городские огни.

– Вы хорошо сказали, – произнёс Семён.

– Что именно?

– Про то, что не всегда можно остановить, но можно не оставаться одному.

– Не записывайте меня в мудрецы.

– Рано. Вам ещё работать и работать.

– Над собой?

– Над людьми. Над собой вы и так без передышки работаете, только всё время не в ту сторону.

Павел посмотрел на спящего Тимура.

– Его надо было успокоить.

– Нет, доктор. Его надо было не обманывать.

– У вас всё просто.

– Простое не значит лёгкое.

В коридоре прошла медсестра, увидела спящего мальчика, показала Павлу большой палец. Он чуть заметно кивнул. В другое время это показалось бы смешным: врач получает одобрение за то, что ребёнок уснул. Не операция, не диагноз, не точное назначение, не спасение. Просто ребёнок уснул. Но сейчас именно это и было работой. Может, не всей, но той частью, которую медицина постоянно забывала включить в расписание.

– Семён, – сказал Павел.

– Да?

– Вы сказали ему, что Бог боялся темноты.

– И что?

– Это не совсем богословски точно.

Семён посмотрел на него с искренним интересом.

– А вы специалист?

– Нет.

– Тогда не мешайте Богу быть ребёнку понятным.

Павел усмехнулся.

– Вы невозможный.

– Я дежурный.

– Это, по-вашему, объясняет всё?

– Нет. Но экономит время.

Павел вышел из палаты. В коридоре его догнала Ирина. Лицо у неё было умытое, мокрое, беззащитное, но уже не такое каменное. Она держала в руках бумажный стаканчик с водой и никак не могла вспомнить, зачем он ей.

– Доктор.

– Да?

– Спасибо.

– Он просто уснул.

– Нет, – сказала она. – Вы понимаете.

Павел не был уверен, что понимает. Но кивнул. Иногда людям не нужно, чтобы ты понимал. Им нужно, чтобы ты не спорил с их благодарностью.

– Вам тоже надо поспать, – сказал он.

– Я попробую.

– Не «держаться». Именно поспать.

Она посмотрела в сторону палаты.

– Я боялась, если расслаблюсь, всё рухнет.

– Рухнувшее от вашего сна не зависит.

– А от чего зависит?

Павел хотел сказать: от состояния, от послеоперационного периода, от организма, от наблюдения, от показателей. Но всё это было не тем.

– От многого, – сказал он. – Но не только от вас.

Ирина кивнула. Ей, кажется, было трудно принять эту мысль. Матери вообще плохо принимают мысль, что мир не держится на их напряжённых плечах. Они могут падать от усталости, ненавидеть всех, забывать поесть, плакать в туалете, но внутри всё равно верить: если я ослабну, ребёнок исчезнет. Павел вдруг подумал о своей матери. Надо бы позвонить. Мысль была короткая, неприятная. Он сразу попытался отложить её в привычное место – на потом. Но там уже было тесно.

У поста медсестры лежал его телефон. Он взял его. Сообщение от Ольги всё ещё висело без ответа. Ни «да», ни «нет». Просто прочитано. Раньше его бы это задело. Сейчас он почему-то не разозлился. Может, у человека есть право не отвечать сразу, если ему годами отвечали отсутствием. Павел открыл контакты. Нашёл «Мама». Палец завис. Было поздно. Точнее, рано. Часы показывали 02:38. В такие часы звонят только с плохими новостями. Он убрал телефон. Потом достал снова. Написал: «Мам, как ты? Завтра позвоню. Просто хотел написать».

Отправил.

Сразу стало глупо. Взрослый мужчина, врач, посреди больницы пишет матери «как ты». Как подросток после двойки. Как человек, который вдруг обнаружил, что мать – не вечный предмет интерьера где-то на краю жизни, а тоже человек, который может ночью не спать, держать телефон рядом и ждать хотя бы звука.

Ответ пришёл через минуту.

«Не сплю. Всё нормально. Ты живой?»

Павел смотрел на экран и почему-то улыбнулся. «Ты живой?» – вот и вся материнская философия. Не счастливый, не успешный, не правый, не оправдавший ожидания, не забравший вещи у бывшей жены, не спасший всех пациентов, не разобравшийся с Богом в халате санитара. Живой.

Он написал: «Живой. Устал».

Мать ответила: «Поешь».

Павел тихо рассмеялся. Без веселья, но с облегчением. В трёх буквах «поешь» было больше любви, чем в половине речей, которые люди произносили у больничных кроватей.

Семён вышел из палаты через час. Павел как раз стоял у автомата с кофе и смотрел на стаканчик так, будто тот мог объяснить ему устройство вселенной. Автомат снова мигал красной лампочкой и предлагал «двойной эспрессо», хотя внутри, скорее всего, жил старый обиженный чайник.

– Спит, – сказал Семён.

– Кто?

– Все. Мальчик, мать на стуле, робот без ноги. Даже машинка, кажется, задремала.

– А вы?

– Я пока нет.

– Вы вообще спите?

– Иногда. Когда люди делают вид, что справятся без меня.

Павел взял стаканчик, обжёг пальцы, поставил на подоконник. Кофе пах так, будто его приготовили из усталости предыдущей смены.

– Тимур спросил, боится ли Бог.

– Хороший вопрос.

– И хороший ответ?

Семён посмотрел на него.

– Вы хотите официальную рецензию?

– Нет. Я хочу понять, кто вы.

– Неправда.

– Что неправда?

– Вы хотите понять, кто вы. Просто пока спрашиваете про меня, потому что так безопаснее.

Павел молчал. В коридоре было пусто. Далеко, в конце, горела лампа. Больница ночью вообще состояла из дальних ламп, к которым всё время кто-то шёл и никак не доходил.

– Семён, – сказал Павел после паузы. – Вы верите, что человек может измениться?

– Нет.

Павел удивился.

– Нет?

– Человек не меняется так, как любит рассказывать о себе после праздников и больничных диагнозов. Он не становится внезапно другим. Он просто иногда перестаёт сбегать из той комнаты, где давно должен был остаться.

– И это не изменение?

– Это возвращение.

– Мальчик завтра опять может не спать, – сказал Павел.

– Может.

– И мать опять может плакать.

– Может.

– Мы ничего не решили.

– А вы хотели за одну ночь вылечить страх? Не жадничайте, доктор.

Павел взял кофе и сделал глоток. Кофе был плохой. Как всегда. Но почему-то сейчас это казалось не доказательством мерзости мира, а просто фактом: кофе плохой, мальчик спит, мать дышит рядом, старик умер, актриса ждёт сына с камнем, Ольга молчит, мама написала «поешь», а Бог, если он где-то есть, возможно, действительно иногда сидит в темноте, пока ребёнок не уснёт.

– Вы останетесь в детском? – спросил Павел.

– На сегодня – да.

– Почему?

Семён взял стаканчик из автомата, понюхал и поморщился.

– Потому что ночь ещё не закончилась.

Павел допил кофе. Потом всё-таки пошёл в ординаторскую, достал из шкафчика сухое печенье, которое кто-то оставил неделю назад, и съел два куска. Печенье было твёрдым, почти строительным, но он ел и думал: мама права, надо поесть.

Утром Тимур проснулся сам. Не от боли, не от страха, не от того, что мать шевельнулась на стуле. Просто открыл глаза. Увидел Павла на обходе и спросил:

– А дежурный ночи ещё придёт?

Павел посмотрел на Семёна, который стоял в коридоре с чистым ведром и делал вид, что очень занят стеной.

– Думаю, да.

– Он странный.

– Очень.

– Но хороший?

Павел хотел сказать что-то осторожное. Что нельзя доверять странным взрослым только потому, что они говорят красивые вещи. Что хороший – слишком простое слово. Что санитар должен быть санитаром, а врач врачом, и вообще мир держится на границах, инструкциях и здравом смысле. Но Тимур смотрел на него свежими после сна глазами. И в этих глазах было чуть меньше ночи.

– Да, – сказал Павел. – Похоже, хороший.

Семён в коридоре не обернулся, но Павлу показалось, что он усмехнулся. Конечно, показалось. Старые санитары не слышат через стены. И уж точно не умеют улыбаться спиной.

Тимур зевнул.

– Я ещё посплю.

– Правильное решение, – сказал Павел.

– А вы?

– Мне нельзя.

– Почему?

Павел посмотрел на мальчика, на Ирину, которая спала на стуле с открытым ртом и выглядела наконец не героиней, а просто очень уставшей матерью, на робота без ноги, на синюю машинку, на светлое утро в окне.

– Потому что я пока дежурю.

– Ночь?

Павел помолчал.

– Наверное, да.

Тимур кивнул так, будто это была вполне нормальная профессия, закрыл глаза и снова уснул. А Павел вышел в коридор, где пахло кашей, мокрым бельём и новым днём, который ещё не успел ничего испортить.