Читать книгу "Дежурный Бог"

Глава 2. Женщина с красной помадой

Лидия Аркадьевна попросила красную помаду в тот момент, когда Павел Сомов собирался сказать ей, что организм больше не отвечает на лечение так, как им всем хотелось бы. Врачи вообще любят выражение «не отвечает». Очень удобное выражение. Не кричит, не бьётся, не отказывается жить, не устал, не испугался, не лежит под тонким больничным одеялом с глазами человека, который понял про себя что-то ужасно простое. Просто «не отвечает». Будто организм – невежливый собеседник, которому задали вопрос, а он отвернулся к стене и делает вид, что не слышит.

Павел стоял у её кровати с историей болезни в руках и никак не мог подобрать тон. Тон в таких разговорах был важнее слов. Слова всё равно были плохие, какие ни выбери. Слишком мягко – родственники решат, что есть надежда и надо просто найти «хорошего врача». Слишком прямо – ты становишься палачом в белом халате. Слишком профессионально – человек слышит не диагноз, а дверь, которую закрыли перед носом. Павел много лет тренировал этот особый голос: ровный, сухой, сочувствующий ровно настолько, чтобы не дать надежде разрастись, но и не звучать как справка из архива. Он почти овладел им в совершенстве, что, если подумать, было не достижением, а маленькой человеческой катастрофой.

Лидия Аркадьевна лежала у окна в палате онкологического отделения, хотя все в больнице называли это отделение тише, как будто слово могло само по себе ухудшить анализы. На тумбочке у неё стояли пластиковый стакан с водой, расчёска с несколькими седыми волосами, старое зеркальце в металлической оправе, которое явно пережило больше мужчин, чем вся эта палата, и маленькая косметичка из потрескавшейся красной кожи. Косметичка выглядела как театральная актриса на пенсии: швы расползлись, молния заедала, но держалась так гордо, будто её всё ещё могли вызвать на поклон. Лидии Аркадьевне было семьдесят четыре, но возраст рядом с ней чувствовал себя невоспитанным и не решался сразу сесть. У неё были тонкие запястья, высохшие пальцы с крупными суставами и лицо, которое болезнь пыталась съесть, но всё время спотыкалась о выражение. На этом лице было слишком много характера. Такие лица не умирают быстро. Они сначала спорят.

– Доктор, – сказала она, пока Павел листал бумаги и делал вид, что ищет там фразу, которой не существовало. – Вы можете открыть мою косметичку?

Павел поднял глаза.

– Что?

– Косметичку. Красную. Вот эту, бедную, пожилую, но ещё не капитулировавшую. Откройте, пожалуйста.

– Лидия Аркадьевна, нам надо поговорить.

– Разумеется, надо. Но не с таким же лицом.

– С каким?

– С вашим. Вы сейчас выглядите так, будто собираетесь продать мне плохую квартиру рядом с кладбищем и очень не хотите показывать документы. Откройте косметичку.

Павел посмотрел на неё, потом на косметичку. В палате кроме Лидии Аркадьевны лежали ещё две женщины. Одна, Мария Петровна, круглая, молчаливая, с постоянно сложенными на животе руками, смотрела в потолок и делала вид, что ничего не слушает, хотя слушала всем телом. Вторая, совсем худая Раиса, бывшая бухгалтерша, вязала серый шарф для неизвестно кого, потому что шарф уже был длиной с детскую железную дорогу, а она всё вязала и вязала, будто петли могли удержать её от чего-то окончательного. Обе женщины замерли. В больницах плохие новости всегда слушают коллективно, даже если адресованы одному человеку. Чужая смерть – это прогноз погоды, который может прийти и к твоему окну.

Павел открыл косметичку. Внутри лежали салфетки, маленькая пилочка, сломанный карандаш для бровей, флакон духов, от которого почти ничего не осталось, и помада. Красная, тяжёлая, в потёртом золотистом футляре. Он достал её двумя пальцами, как медицинский инструмент, назначение которого ему неизвестно.

– Вот, – сказал он.

– Не «вот», а подайте женщине оружие.

Раиса хмыкнула над шарфом. Мария Петровна отвернулась к стене, но плечи у неё слегка дрогнули.

– Вам помочь? – спросил Павел, и сам удивился, что спросил.

– Милый, если вы накрасите мне губы, я буду похожа на умирающего клоуна. Дайте зеркальце. Руки у меня ещё мои, просто иногда ведут себя как дальние родственники: вроде пришли, но помощи никакой.

Павел подал ей зеркальце. Лидия Аркадьевна медленно, очень осторожно выдвинула помаду. Движение далось ей трудно. Пальцы дрожали, но не сдавались. Она поднесла зеркальце к лицу и стала красить губы. Не быстро, не кокетливо, не для красоты даже. Сосредоточенно. Как человек, который подписывает важный документ. Красная линия ложилась неровно, чуть выходила за контур, но в этой неровности было больше достоинства, чем во всех больничных халатах, выданных на этаже.

– Теперь можно, – сказала Лидия Аркадьевна, закрывая футляр. – Говорите.

Павел опустил глаза в бумаги. Там всё было написано. Никакой тайны. Никакого чуда между строк. Болезнь шла своим путём, как чиновник по коридору: медленно, уверенно, с печатью. Лечение, которое ещё месяц назад давало надежду на выигрыш времени, перестало работать. Организм слабел. Нужно было обсуждать дальнейшую помощь, обезболивание, уход, родственников. Нужно было сказать так, чтобы она поняла, но не рухнула. Нужно было сказать правду, но не бросить её одну в этой правде. Павел умел делать первое и третье. Со вторым у него всегда было хуже.

– Динамика неблагоприятная, – начал он.

– Стоп.

– Что?

– Стоп, говорю. Динамика у вас может быть в отчёте. У меня – жизнь. Не надо начинать с канцелярии. Я двадцать семь лет играла в районном театре. Поверьте, плохой текст я слышу с первой фразы.

Павел сжал папку. В дверях кто-то прошёл, звякнула тележка, в коридоре медсестра Надя сказала кому-то: «Подождите, сейчас нельзя». День начался. После ночи с Селивановым мир не остановился, что было самым обидным в мире. Умер старик, дочь сказала «я не спала», Павел до утра ходил с этим голосом внутри, а больница проснулась, зашуршала бахилами, задышала завтраками, градусниками, жалобами, анализами, родственниками, которые всегда приходят либо слишком рано, либо слишком поздно. Смерть не отменяла кашу. Смерть в больнице вообще ничего не отменяла. Она просто освобождала койку.

– Лидия Аркадьевна, – сказал Павел уже тише. – Лечение перестало помогать так, как мы рассчитывали. Болезнь прогрессирует. Мы можем поддерживать вас, снимать симптомы, облегчать состояние. Но говорить о выздоровлении сейчас нельзя.

Она смотрела на него прямо. Не моргала. Красные губы на её исхудавшем лице казались дерзостью, почти неприличной, будто кто-то включил музыку в приёмной похоронного бюро.

– То есть вы предлагаете мне умирать с комфортом.

– Я предлагаю не мучиться.

– Это разные вещи?

Павел не ответил сразу.

– Иногда нет, – сказал он.

– Честно. Уже лучше. А сколько?

Вот этот вопрос всегда приходил. Даже если человек говорил, что не хочет знать, всё равно внутри него сидел маленький бухгалтер с карандашом и требовал цифру. Сколько дней, недель, месяцев. Сколько раз ещё открыть глаза. Сколько завтраков. Сколько звонков. Сколько раз увидеть окно. Сколько раз успеть рассердиться на соседку по палате за громкий телевизор. Сколько раз успеть сказать «приезжай» тому, кто не приезжает.

– Точно никто не скажет.

– Не надо точно. Я же не поезд спрашиваю.

– Может быть по-разному. Недели. Возможно, больше, если состояние удастся удержать.

– Месяц?

Павел молчал.

– Понятно, – сказала она.

Раиса перестала вязать. Мария Петровна тихо шмыгнула носом. За окном по стеклу ползла светлая дневная муть, город проснулся серый, мокрый, недовольный. Лидия Аркадьевна повернула голову к окну и вдруг сказала:

– Я один раз умерла на сцене. В восемьдесят девятом. В «Вишнёвом саде». У нас там декорация была бедная, даже не сад, а два фанерных дерева и табуретка. Но я умерла шикарно. Публика плакала. Потом, правда, завхоз сказал, что я слишком долго лежала и задержала перестановку. Мужчины вообще умеют испортить даже красивую смерть.

Мария Петровна не выдержала и засмеялась. Сразу прикрыла рот рукой, виновато, как будто смех в такой палате был нарушением режима. Раиса сказала:

– Лида, ну ты даёшь.

– Раечка, если я перестану давать, меня можно будет выносить. Доктор, вы детей имеете?

Вопрос ударил сбоку. Павел не сразу понял, что она говорит с ним.

– Нет.

– Жену?

– Нет.

– Была?

– Была.

– Плохо старались.

– В браке?

– В присутствии. Брак – это так, бумага, печать, фотографии, где все выглядят как люди, которые ещё не знают подробностей. Стараться надо в присутствии.

Павел ощутил неприятное движение внутри, как после фразы Селиванова про утро. У этих стариков была отвратительная привычка говорить случайно в точку, не имея на это никакого права. Он хотел сказать, что сейчас не о нём. Хотел вернуть разговор в медицинское русло, к помощи, плану, родственникам, документам. Но в палате вдруг стало слишком тихо.

– У вас есть близкие, кому нужно сообщить? – спросил он.

Лидия Аркадьевна посмотрела на свои губы в зеркальце, провела мизинцем по краю, убрала лишнюю красную полоску.

– Сын есть.

– Он знает о вашем состоянии?

– Он знает, что у меня характер тяжёлый, а всё остальное считает временным осложнением.

– Ему нужно приехать.

– Ему давно нужно. Он занят.

– Чем?

Она улыбнулась, но улыбка вышла усталой.

– Смертью.

Павел поднял глаза.

– В каком смысле?

– В прямом. У него похоронное агентство. Хорошее, дорогое, с сайтом, с венками, с машинами, с такими бархатными голосами по телефону, будто они не гробы продают, а путёвки в санаторий. Мой мальчик занимается смертью профессионально. Очень удобно для матери, правда? Семейный подряд.

Раиса перекрестилась. Мария Петровна шепнула: «Господи».

– Он приезжал? – спросил Павел.

– Три недели назад.

– И?

– Привёз йогурты. Семь штук. Я не ем йогурты. Он сказал: «Мам, тебе надо белок». Вот он всегда так. У него всё надо. Надо оформить, надо согласовать, надо понимать прогноз, надо не волноваться. Когда был маленький, он приносил мне из детского сада камни. Просто камни. Маленькие, пыльные, бессмысленные. Говорил: «Это тебе, мама, красивый». Я складывала их в вазочку. Потом он вырос и стал приносить йогурты.

Она замолчала. И в этом молчании была целая квартира: вазочка с камнями, сын в коротких штанах, мать в халате после спектакля, поздний ужин, усталость, любовь, которая сначала пахнет детскими волосами, а потом начинает говорить фразами из деловой переписки.

– Позвоните ему, – сказал Павел.

– Он не берёт, когда работает.

– Всё равно позвоните.

– Доктор, вы ночью одному старику тоже говорили «утром»?

Павел застыл.

– Откуда вы знаете?

– У нас палаты, милый, а не одиночные камеры. Здесь всё слышно. Здесь даже молчание соседей имеет подробности.

Павел закрыл папку.

– Это не имеет отношения к вашему лечению.

– Конечно. К лечению имеет отношение только то, что можно вписать в карту. Всё остальное имеет отношение к человеку. А человек у вас, доктор, какая-то побочная документация.

Он почувствовал, как лицо стало жёстче. Так бывало, когда пациент подходил слишком близко к нему самому. Павел умел быть терпеливым с болью, с жалобами, с бредом, с паникой, с родственниками, которые приносили распечатки из интернета и просили «сделать вот это». Но он плохо переносил, когда человек в больничной пижаме вдруг начинал видеть его без халата.

– Я зайду позже, – сказал он.

– Не любите вы это слово.

– Какое?

– Позже.

Павел ничего не ответил. Вышел в коридор. И почти сразу увидел Семёна.

– Вы круглосуточный? – спросил Павел.

– Почти.

– Это как?

– Смотря кто спрашивает. Если бухгалтерия – нет. Если жизнь – да.

– Вы можете отвечать нормально хотя бы до обеда?

– Могу. Но зачем портить традицию?

Павел хотел пройти мимо, но Семён протянул ему яблоко.

– Ешьте.

– Я не просил.

– Люди редко просят то, что им нужно. Они обычно просят кофе, справку и чтобы их не трогали.

– Спасибо, я не голоден.

– Это не от голода. Это от вида.

– Какого вида?

– Вашего.

Павел посмотрел на него с усталой неприязнью.

– Семён, у меня нет сил на ваши загадки.

– Тогда слушайте без сил. Тоже полезно.

Семён откусил яблоко сам. Хрустнуло громко, неуместно свежо. По коридору прошла Надя с лотком, посмотрела на них, задержала взгляд на Павле и ничего не сказала. После ночи она тоже смотрела иначе. В больнице люди редко обсуждали вину вслух. Они просто начинали говорить с тобой на полтона тише, и этого хватало.

– Лидия Аркадьевна просила сына вызвать? – спросил Семён.

– Вы теперь и по онкологии консультируете?

– Нет. Я по людям.

– Удобная специальность. Ответственности никакой, мнения много.

Семён улыбнулся.

– Вы злитесь, когда вам страшно.

– Я злюсь, когда санитары вмешиваются в работу врача.

– В вашу работу никто не вмешивается. Вы прекрасно справляетесь с болезнями. Просто иногда в палате лежит не болезнь.

Павел устало потер переносицу.

– Она умирает, Семён.

– Все умирают, доктор. Некоторые просто получили расписание раньше.

– Вам легко говорить.

Семён посмотрел на него, и на секунду в его лице что-то изменилось. Ушла насмешка. Остались глаза – старые, светлые, тяжёлые. У Павла появилось странное ощущение, будто он сказал глупость человеку, который слишком хорошо знает цену каждому слову о смерти.

– Легко? – переспросил Семён. – Нет. Легко – это когда человек говорит «всё к лучшему» и уходит. Трудно – когда садится рядом и не врёт.

Павел отвернулся. За дверью палаты Лидии Аркадьевны снова прозвучал смех. Короткий, сухой, почти театральный. Смех женщины, которая услышала срок и решила сначала накрасить губы.

– У неё сын не приезжает, – сказал Павел. Сам не понял, зачем сказал.

– Значит, приедет.

– Вы оптимист?

– Нет. Просто дети часто опаздывают к матерям, но почти всегда успевают к собственной вине.

Павел посмотрел на него.

– Вы жестокий.

– Иногда честность кажется жестокостью тем, кто привык к успокоительным словам.

– Вам бы лекции читать.

– Я пробовал. Люди засыпают. А вот когда у человека капельница, ночь и страх под одеялом – он слушает лучше.

Павел хотел сказать что-то резкое, но из палаты вышла Раиса с шарфом в руках. Шарф волочился по полу, и она всё никак не замечала этого.

– Доктор, – сказала она. – Лиде плохо?

Павел мгновенно переключился.

– Что случилось?

– Она смеётся, а потом молчит. Смеётся и молчит. Я не понимаю.

Павел вернулся в палату. Лидия Аркадьевна лежала с закрытыми глазами. Помада на губах стала ещё ярче на фоне бледного лица. Мария Петровна сидела рядом и держала её за руку. Очень осторожно, будто рука была птенцом.

– Лидия Аркадьевна?

Она открыла глаза.

– Я не умерла, доктор. Вы просто так вбежали, что я почувствовала себя обязанной.

– Боль?

– Нет. Воспоминание.

– Какое?

– Не по вашей части.

– Сейчас многое по моей части.

– Правда? Тогда лечите. Я вспомнила, как сын в семь лет увидел меня на сцене. Его впервые привели. Я играла графиню. У меня было платье с фальшивым бархатом и шляпа, похожая на перевёрнутый салат. После спектакля он пришёл за кулисы, смотрел на меня так, будто я не мать, а чудо с бигуди. Сказал: «Мама, а ты настоящая или там?» Я спросила: «Где там?» А он говорит: «Ну, где все смотрят». Я тогда засмеялась. Дура. Надо было ответить.

– Что?

Лидия Аркадьевна повернула голову к окну.

– Что я настоящая только там, где меня видят.

Никто не сказал ни слова.

– Позвоните сыну, – сказала она.

– Сейчас?

– Нет, через год. Конечно, сейчас. Только не говорите ему «состояние ухудшилось». Он на это пришлёт водителя и список вопросов.

Павел взял телефон с тумбочки. Смартфон был новый, дорогой, в чехле с трещиной. На экране заставка: Лидия Аркадьевна моложе лет на двадцать, в гриме, с огромными серьгами, смеётся открыто, почти неприлично живо. Павел нашёл контакт «Кирилл сын». Нажал вызов. Гудки шли долго. Потом мужской голос ответил сухо, деловито:

– Мам, я на встрече. Что-то срочное?

Лидия Аркадьевна кивнула Павлу, чтобы он включил громкую связь. Павел включил.

– Кирюша, – сказала она.

На том конце возникла пауза. Видимо, «Кирюша» был похоронен давно и в деловом мире не использовался.

– Мам, что случилось?

– Я умираю.

Павел резко посмотрел на неё. Раиса охнула. Мария Петровна зажала рот рукой. Семён в дверях продолжал есть яблоко, но больше не хрустел.

– Мам, – голос сына стал раздражённо-испуганным. – Давай не будем. Ты же сама знаешь, врачи часто сгущают. Я сейчас освобожусь, позвоню Павлу Андреевичу или кто там у тебя лечащий, всё уточню.

– Он стоит рядом. Хороший мужчина. Уставший только, как старый трамвай.

– Мам, я серьёзно.

– И я. Поэтому не говори со мной как с клиентом.

– Я не говорю как с клиентом.

– Говоришь. У тебя даже голос в чёрном костюме.

Павел невольно посмотрел на Семёна. Тот чуть заметно поднял бровь: мол, видите, доктор, у каждого свой халат.

– Мам, я приеду вечером.

– Ты не приедешь вечером. Вечером у тебя будет человек, которому надо подобрать венок, потому что мёртвые в твоём расписании всегда важнее живой матери.

– Зачем ты так?

В голосе сына что-то треснуло. Не сломалось ещё, но пошла первая тонкая линия.

– Потому что у меня мало времени на приличия.

– Я приеду.

– Сейчас?

– Сейчас не могу.

Лидия Аркадьевна закрыла глаза.

– Тогда слушай сейчас.

– Мам…

– Не перебивай умирающую женщину. Это невежливо даже для похоронного агента.

Раиса вдруг тихо засмеялась и тут же заплакала. Лидия Аркадьевна улыбнулась уголком красного рта.

– Я хотела тебе сказать, что суп был нормальный.

– Какой суп?

– Тот, который ты приносил в январе. Я сказала, что пересолен. Он был нормальный. Я просто разозлилась, что ты приехал на двадцать минут и всё время смотрел в телефон. А сказать «мне обидно» не смогла. У нас в семье вообще никто не умел говорить «мне обидно». Мы сразу говорили «суп плохой», «пальто дурацкое», «опять ты худой», «опять ты толстый», «не сутулься», «не умничай». Бедный русский язык, чего только на него не свалили.

На том конце было слышно дыхание. Кирилл больше не деловой. Уже не человек в чёрном костюме. Просто сын, которого мать внезапно выдернула за воротник из удобной взрослости.

– Мам, я сейчас выеду.

– Вот. Уже лучше. И йогурты не вези.

– Что привезти?

Она задумалась.

– Помнишь вазочку с камнями?

– Что?

– Ты мне в детстве камни таскал. Из сада. С прогулки. Из карманов. Я их складывала в синюю вазочку. Она где-то дома, в серванте, если ты не выбросил, когда делал мне ремонт без спроса.

– Не выбросил.

– Привези один.

– Камень?

– Да. Красивый.

– Мам, тебе что-то нужно из вещей? Документы, халат, зарядка?

– Кирилл.

– Да?

– Камень.

Он молчал. Потом сказал совсем другим голосом:

– Хорошо. Сейчас приеду.

Звонок закончился. В палате стало тихо. Лидия Аркадьевна выдохнула и откинулась на подушку.

– Вот, – сказала она. – Видите, доктор. А вы – «динамика неблагоприятная».

Павел не знал, что сказать. У него внутри что-то неловко сдвинулось. Не красиво, не возвышенно. Скорее как старая мебель, которую давно не двигали, и под ней обнаружилась пыль, потерянные монеты и чей-то забытый билет. Он подумал о Вере, дочери Селиванова. О том, что ей он позвонил уже после. О том, что иногда разница между «до» и «после» помещается в один звонок, одну кнопку, одну врачебную усталость.

– Вы правильно сделали, – сказал он.

– Я знаю. Мне вообще чаще надо было делать правильно, а не красиво. Но актрисы – глупые женщины. Мы слишком доверяем аплодисментам.

– Вы не глупая.

– Милый, я умираю. Не надо обманывать женщину в такой важный день.

Семён вошёл в палату. Павел хотел было остановить его, но почему-то не остановил. Санитар подошёл к тумбочке и положил на неё яблоко. То самое, красное, с жёлтым боком.

– Это зачем? – спросила Лидия Аркадьевна.

– Для натюрморта.

– Я не ем яблоки. От них зубы вспоминают молодость и обижаются.

– Тогда пусть лежит. Красное к красному.

Он кивнул на её помаду.

Лидия Аркадьевна внимательно посмотрела на него.

– Вы новый санитар?

– Новый для вас.

– А для себя?

– Для себя давно не новый.

– Женаты?

– Нет.

– Почему?

– Характер.

– Плохой?

– Большой.

Она засмеялась. Смех у неё был тихий, но настоящий.

– Вы мне нравитесь. У вас лицо человека, который много врал и наконец устал.

– А у вас лицо женщины, которая всю жизнь играла, но умереть решила без грима.

– С гримом, милый. Но без роли.

Павел стоял рядом и испытывал странное чувство: он был лишним и нужным одновременно. Врачебное дело закончено, человеческое началось, и он не знал, куда себя поставить. Обычно в такие моменты он выходил. Оставлял родственников, пациентов, священников, психологов, санитаров, кого угодно. Уходил туда, где боль можно было разложить на показатели. Но сейчас почему-то остался.

Семён взял стул и сел рядом с Лидией Аркадьевной. Без разрешения, но так естественно, будто она его давно ждала.

– Скажите, актриса, – спросил он, – когда страшнее: перед премьерой или перед смертью?

– Перед премьерой, конечно.

Раиса ахнула.

– Лида!

– Что «Лида»? Перед смертью уже всё понятно: зрители разошлись, занавес устал, буфет закрыт. А перед премьерой ты ещё думаешь, что можешь всё испортить.

– А здесь? – спросил Семён.

– Здесь я уже много испортила.

– Например?

Она посмотрела на яблоко.

– Сына любила неправильно. Мужа хоронила правильно, а любила тоже неправильно. Себя берегла для большой роли, которой не случилось. Всё думала: меня ещё позовут, заметят, скажут: «Лидия, как же мы без вас». А потом оказалось, что без меня прекрасно. Театр закрыли, на его месте магазин плитки. Я однажды зашла. Стояла там, где у нас была сцена, а вокруг унитазы. Красивые, итальянские, со скидкой. Вот она, слава, доктор. Сначала тебе несут цветы, потом на твоём монологе выбирают сантехнику.

Павел вдруг представил её молодой. Не старой, не больной, не в палате. В свете пыльных софитов, в плохом платье, с горящими глазами, с голосом, который держит зал. И мальчика в первом ряду, который смотрит на мать и не понимает, настоящая она или там, где все смотрят. У каждого пациента была такая сцена, которую врач не видел. В карте её не было. «Жалобы: слабость, боль, снижение аппетита». А должно было быть: «Жалобы: закрытый театр, сын с йогуртами, неотданная нежность, суп, названный плохим из-за одиночества».

– Вы себя простили? – спросил Семён.

Лидия Аркадьевна сразу перестала улыбаться.

– За что?

– За то, что не стали великой.

Павел посмотрел на Семёна резко. Это был опасный вопрос. Слишком точный, почти жестокий. Но Лидия Аркадьевна не обиделась. Она закрыла глаза и долго молчала.

– Нет, – сказала она наконец. – Не простила. Глупо, да? Умирает женщина в городской больнице, сын едет за камнем, соседка вяжет шарф до соседней области, а она всё ещё думает, почему её не взяли в Москву.

– Не глупо, – сказал Семён. – Просто больно.

– Мне говорили, я талантливая.

– И вы поверили?

– Конечно.

– А потом?

– А потом жизнь сказала: талантливая, но не настолько.

Семён кивнул.

– Жизнь часто грубый режиссёр. Плохо объясняет задачи.

– А Бог?

– Что Бог?

– Он тоже режиссёр?

Семён посмотрел на неё с таким выражением, что Павел вдруг напрягся. Не было в этом взгляде ни мистики, ни сияния, ничего такого. Просто старый санитар смотрел на умирающую актрису, и в палате стало немного теснее от тишины.

– Нет, – сказал Семён. – Бог плохой режиссёр. Он слишком любит актёров и всё время даёт им свободу испортить сцену.

Лидия Аркадьевна улыбнулась.

– Тогда он дилетант.

– Возможно.

– Вы верующий?

– По обстоятельствам.

– Это как?

– Когда люди живут так, будто Бога нет, я начинаю верить за двоих. Когда люди начинают говорить от его имени, мне хочется уйти мыть лестницу.

Раиса перекрестилась снова, но уже не испуганно, а скорее на всякий случай. Мария Петровна тихо сказала:

– Хорошо сказали.

Телефон Лидии Аркадьевны завибрировал. На экране высветилось: «Кирилл сын».

Павел взял телефон, но она покачала головой.

– Сама.

Руки у неё дрожали. Она нажала не сразу, промахнулась, тихо рассердилась на палец, как на плохого партнёра по сцене, потом всё же приняла вызов.

– Да?

– Мам, я еду. Нашёл вазочку. Там камней много.

– Привези самый некрасивый.

– Почему?

– Потому что красивый ты выберешь как взрослый идиот. А некрасивый, скорее всего, тот самый.

На том конце сын странно засмеялся. Почти мальчиком.

– Хорошо.

– И Кирилл.

– Да?

– Не покупай мне ничего.

– Мам…

– Ничего. Слышишь? Ни цветов, ни фруктов, ни этих твоих йогуртов с белком. Приезжай сам. Целиком. Без телефона в руке.

– Я понял.

– Нет. Но попробуй.

Она отключилась и закрыла глаза. Красная помада чуть смазалась в уголке рта. Павел взял салфетку.

– Можно?

Она кивнула. Он осторожно убрал лишнее. Очень маленький жест. Ничего медицинского. Ничего героического. Просто врач вытер женщине край губ, чтобы она встретила сына как хотела. И почему-то именно в этом жесте Павел почувствовал себя врачом больше, чем за весь утренний обход.

– Спасибо, – сказала Лидия Аркадьевна. – Видите, можете, когда не прячетесь за латынь.

– У нас давно почти нет латыни.

– Не разрушайте мне красивые представления о медицине. Умирающим нужны иллюзии.

– Вы сами только что требовали правды.

– Человек сложен, доктор. Особенно женщина с плохими анализами.

Павел улыбнулся. Не служебно. Слабо, устало, но улыбнулся. Семён заметил и ничего не сказал. Это было на него не похоже, и потому особенно раздражало.

Кирилл приехал через час сорок. Павел увидел его у поста. Мужчина лет сорока пяти, высокий, собранный, в тёмном пальто, с лицом человека, который умеет решать чужие беды по прайсу. В руках у него был маленький камень. Серый, кривой, с белой полоской сбоку. Он держал его неловко, двумя пальцами, как вещь, которая не вписывается в его взрослую жизнь. Ни цветов, ни фруктов, ни пакетов. Только камень.

– Я к Лидии Аркадьевне, – сказал он Наде.

– Вы сын?

– Да.

– Она ждёт.

Он кивнул, но не пошёл сразу. Посмотрел на Павла.

– Вы лечащий врач?

– Да.

– Я Кирилл.

– Павел Сомов.

Они пожали руки. У Кирилла была сухая ладонь, сильная, холодная. Рука человека, который много раз пожимал руки родственникам в самые неприятные дни их жизни и научился не задерживать прикосновение.

– Скажите честно, – сказал Кирилл тихо. – Сколько?

Павел посмотрел на камень в его руке.

– Не сейчас.

– Мне нужно понимать.

– Нет, – сказал Павел. – Сейчас вам нужно зайти.

Кирилл открыл рот, чтобы возразить. В нём уже поднялся взрослый, деловой, правильный мужчина, который привык всё контролировать: сроки, суммы, доставку, согласования, даже чужую скорбь. Но потом он посмотрел на камень. И взрослый мужчина отступил. Не исчез. Просто сделал шаг назад.

– Да, – сказал Кирилл. – Конечно.

Он вошёл в палату. Павел остался у двери, не заходя. Через приоткрытую створку было видно, как Лидия Аркадьевна повернула голову. Как сын подошёл. Как показал ей камень. Как она взяла его в ладонь, словно драгоценность. Как его спина вдруг потеряла деловую прямоту и стала спиной мальчика, который пришёл к матери за кулисы и спросил, настоящая она или там.

Павел хотел уйти, но не ушёл. Он стоял, пока Кирилл не сел на стул рядом с кроватью. Пока Лидия Аркадьевна не положила камень между ними на простыню. Пока он не убрал телефон в карман, даже не взглянув на экран. Пока она не сказала что-то, чего Павел не услышал, а Кирилл не наклонился и не прижался лбом к её руке.

Семён появился рядом бесшумно. В руках у него была тряпка. Всегда что-то в руках. Ведро, яблоко, швабра, тряпка. Как будто он не мог прийти к людям без простого предмета, чтобы не пугать их пустыми ладонями.

– Вот видите, – сказал он.

– Что?

– Камень доехал.

Павел усмехнулся.

– Вы считаете это чудом?

– Нет. Чудо – когда человек доехал вместе с камнем.

– Вы опять.

– Я всегда.

Они стояли у двери палаты. Внутри мать и сын молчали. И молчание это было не пустым, не больничным, не тем тяжёлым молчанием, которое появляется после плохих новостей. Оно было похоже на комнату, где наконец открыли окно. Пусть ненадолго. Пусть воздух всё равно пахнет лекарствами, мокрыми простынями и страхом. Но открылось.

– Семён, – сказал Павел.

– Да?

– Почему вы здесь?

Санитар посмотрел на него. Павел сам удивился вопросу. Он хотел спросить не про трудоустройство, не про график, не про отдел кадров. Он хотел спросить другое, и оба почему-то это поняли.

Семён вытер тряпкой подоконник. На подоконнике лежала пыль, серая, тонкая, как годы, которые никто не замечает, пока не проведёт пальцем.

– Потому что люди любят думать, что главное случится потом, – сказал он. – А потом обижаются, когда главное приходит без предупреждения.

– Это не ответ.

– Это начало ответа.

– А конец?

Семён посмотрел в палату, где Лидия Аркадьевна держала в руке серый некрасивый камень.

– Конец у каждого свой, доктор. Я только дежурю.

Павел хотел спросить ещё, но из ординаторской позвали его по фамилии. День требовал своего: карты, подписи, назначения, жалобы, звонки, живые, мёртвые, те, кто ещё не знал, к каким относится. Он пошёл, но на повороте обернулся. Семён стоял у двери палаты и почему-то смотрел не на Лидию Аркадьевну, не на Кирилла, а куда-то выше, туда, где над больничным корпусом висело серое мартовское небо.

Вечером, когда Павел уже почти забыл поесть и снова пил отвратительный кофе из автомата, к нему подошёл Кирилл. Он выглядел иначе. Не легче, нет. Легче такие вещи не делают. Но лицо у него перестало быть служебным.

– Доктор, – сказал он. – Мама просила передать.

Он протянул Павлу яблоко. То самое, красное, с жёлтым боком.

– Зачем?

– Сказала: «Пусть этот старый трамвай съест, а то совсем заржавеет».

Павел взял яблоко. Кирилл попытался улыбнуться, но лицо дрогнуло.

– Она уснула.

– Это хорошо.

– Она просила не будить.

– Не будем.

Кирилл кивнул. Потом вдруг сказал:

– Я ведь правда привозил йогурты.

– Бывает.

– Она их терпеть не могла.

Павел посмотрел на него.

– Тогда в следующий раз привезите камень.

Кирилл сжал губы, кивнул и ушёл к палате.

Павел остался у автомата. На яблоке была маленькая царапина. Он провёл по ней большим пальцем. Внутри автомата что-то зажужжало, мигнула красная лампочка. На экране высветилось: «Выберите напиток». Павел выбрал чёрный кофе, хотя знал, что пожалеет. Стаканчик упал, тонкая коричневая струя начала наполнять его горячей горечью.

– Ешьте уже, – сказал Семён за спиной.

Павел даже не вздрогнул.

– Вы следите за мной?

– Нет. Вы просто всё время стоите там, где вас проще найти.

– У автомата?

– У своих заменителей жизни. Кофе, работа, раздражение, усталость. У каждого свои автоматы.

Павел откусил яблоко. Оно оказалось кислым. Очень. Он поморщился.

– Кислое.

– Живое часто кислое.

– Вы когда-нибудь говорите нормально?

– Я сейчас нормально сказал.

Павел стоял с яблоком в одной руке и плохим кофе в другой. За стеной кто-то плакал. В соседнем коридоре смеялась медсестра. Из палаты Лидии Аркадьевны не доносилось ничего. В кармане Павла завибрировал телефон. Сообщение от Ольги: «Ты сегодня приедешь за вещами?» Он посмотрел на экран. Обычно он бы убрал телефон, отложил, не ответил, оставил это на потом, на вечер, на выходной, на тот чудесный день, когда внутри будет достаточно сил быть человеком, а не должностью.