Читать книгу "Завтра начнётся без тебя"

На работе день пошёл не так. Уже это было доказательством. Денис появился возле его стола в 11:20, хотя вчера просто писал в чат. Значит, день можно было двигать. Значит, он не был видеозаписью. Значит, Илья не просто зритель собственного четверга. Это должно было обнадёжить. Но Денис стоял над ним с лицом человека, которому отказали в праве пользоваться розеткой.

– Ты чего? – спросил Денис.

– В смысле?

– В прямом. Я написал, что надо сегодня. Ты мне: не смогу. Что случилось?

Илья посмотрел на него снизу вверх. Денис был аккуратно выбрит, пах хорошим парфюмом и уверенностью человека, у которого чужая усталость всегда была «рабочим моментом».

– Ничего. Просто не смогу.

– Ты заболел?

– Нет.

– У тебя что-то срочное?

Илья хотел сказать: да, Денис, у меня срочно повторяется четверг, я пытаюсь выяснить, является ли моя жизнь наказанием, экспериментом или криво написанным сценарием, поэтому твоя презентация немного подождёт. Вместо этого сказал:

– У меня свои дела.

Денис моргнул. Именно это его и задело. Не отказ. Не болезнь. Не уважительная причина. А дикая, почти неприличная формулировка: свои дела. Как будто у Ильи могла быть жизнь, не заверенная Денисом.

– Слушай, – Денис понизил голос, что у него обычно означало переход к дружескому удушению. – Я же не просто так прошу. Команда рассчитывает.

Опять рассчитывает. Это слово за день начало походить на наручники.

– Понимаю.

– Если понимаешь, помоги.

Раньше здесь Илья бы сдался. Собственно, он почувствовал, как сдаться было бы приятно. Моментальное облегчение: Денис доволен, конфликт закрыт, тревога получает печенье. Вечером – ненависть к себе, зато сейчас тишина. Хороший человек – это часто наркоман чужого спокойствия. Дай другому не злиться, и ломка утихнет на пару часов.

– Нет, – сказал Илья.

Слово вышло тихим. Не героическим. Но вышло.

Денис посмотрел на него внимательнее.

– Ладно. Понял.

Вот оно. «Понял». То самое. Ледяная полка. Илья почти физически почувствовал, как его ставят туда между папками «ненадёжный» и «начал выёживаться». Денис ушёл. Илья сидел за столом, смотрел в монитор и не чувствовал победы. Только пустоту, нервный жар в лице и странное желание догнать Дениса, схватить за рукав и сказать: «Я хороший, просто сегодня у меня сбой, не выкидывайте меня из людей».

Он не догнал.

К обеду стало ясно, что отказ не спас день. Это было неприятное открытие. Илья почему-то тайно ждал, что после одного «нет» реальность скажет: молодец, проходи, вот тебе новый уровень, свежий воздух, взрослая жизнь без боли. Но реальность ничего не сказала. Она подкинула Маринино сообщение: «Давай вечером». Потом мать: «Ты не забыл позвонить?» Потом в животе началась привычная тяжесть. Потом он открыл блокнот и уставился на первый чистый лист, как на белую стену в психиатрической больнице.

Он попробовал писать. Просто так. Чтобы проверить, может ли он сегодня сделать что-нибудь не по рельсам. На первой строке появилось: «Мальчик не стёр зверя». Он посмотрел на фразу. Смешная. Глупая. Слишком простая. Но живая. Он хотел продолжить, но тут в голове включился внутренний комитет. Зачем? Для чего? Это что, рассказ? Кому это надо? Ты писатель теперь? Может, сначала нормально сформулируй идею. Может, почитай, как это делают другие. Может, купи курс. Может, завтра. Он закрыл блокнот. Потом открыл. Написал вторую строку: «И зверь остался на стекле, как доказательство, что не всё странное надо сразу стирать». Стало стыдно. Очень. Стыдно за пафос, за зверя, за себя, за то, что взрослый мужик пишет в обед какую-то сентиментальную ерунду вместо того, чтобы быть полезным элементом экономики.

Он вырвал лист.

Скомкал.

Секунду подержал в руке и разжал пальцы. Бумага лежала на ладони, белая, измятая, похожая на маленький мозг. Илья вдруг понял, что всю жизнь так и обращался с тем, что в нём пыталось быть живым. Сначала писал, потом пугался, потом комкал, потом называл это зрелостью.

Он не выбросил лист. Положил обратно в блокнот. Криво, как улику.

Вечером он пришёл в то же кафе. Теперь знал, где будет сидеть Марина. У окна. В сером свитере. Чай без второй чашки. Он даже пришёл на десять минут раньше, чтобы не повторять вчерашний рисунок целиком. Сел напротив пустого места и почувствовал себя человеком, который пришёл на свидание с приговором.

Марина вошла в 19:08. Посмотрела на него с лёгким удивлением.

– Ты рано.

– Да.

– Это пугает.

– Меня тоже.

Она села. Сняла шарф. Официант подошёл, как свидетель, только теперь Илья сразу заказал кофе. Вечером. Назло старой заботе. Марина заметила.

– Ты же после кофе плохо спишь.

– Я и без него плохо сплю.

Она чуть улыбнулась. Не радостно. Но живая трещина появилась в её лице, и Илье стало легче на полсекунды. Потом он вспомнил, что легче – это не цель. Точнее, всю жизнь он делал целью именно легче. Лишь бы разговор закончился без крика. Лишь бы человек напротив не ушёл. Лишь бы внутри не трясло. Лишь бы ещё один день не пришлось быть настоящим под открытым небом.

– Я устала, Илья, – сказала Марина.

Вот она. Реплика. Вчерашняя. Он мог бы ответить иначе. Подготовиться. Сказать что-то умное, глубокое, честное на вид. Он даже весь день мысленно репетировал: «Я понимаю, что был эмоционально недоступен». Ужасная фраза. Как из брошюры, которую дают людям, чтобы они могли ранить друг друга профессиональнее. Ещё была: «Я часто выбирал безопасную роль вместо близости». Тоже мерзость. Слишком гладко. Слишком будто он уже написал пост о своём развитии и ждёт одобрительных комментариев.

– Я знаю, – сказал он.

Марина посмотрела на него.

– Что знаешь?

– Что ты устала.

– И?

– И я не хочу сейчас делать вид, что быстро всё понял.

Она молчала.

– Вчера... – начал он и осёкся.

Вчера не существовало. Или существовало только для него. Сказать «вчера» было всё равно что прийти в банк с купюрой из сна.

– В прошлый раз, – поправился он, сам не понимая, что имеет в виду, – я бы начал объяснять, что стараюсь. Что мне сложно. Что я не хотел. И всё это правда, наверное. Но какая-то бесполезная правда.

Марина смотрела внимательно. Это было хуже, чем когда она злилась. Внимание требует продолжения.

– Я правда часто не знаю, чего хочу, – сказал Илья. – Точнее, знаю. Но узнаю слишком поздно. Когда уже согласился на другое.

Она отвела взгляд к окну. Дождь ел стекло мелкими зубами.

– А со мной ты чего хочешь?

Вот тут все его внутренние службы эвакуации пришли в движение. Срочно найти правильный ответ. Не давить. Не выглядеть жалким. Не потерять. Не обидеть. Не обнажить слишком много. Не произнести того, за что потом будет стыдно. Голова стала похожа на вокзал, где объявляют сразу восемь поездов, и каждый в ад, но с разными остановками.

– Я хочу, чтобы ты осталась, – сказал он наконец.

Марина закрыла глаза. Он быстро добавил:

– Но я понимаю, что это не значит, что ты должна.

Вот это было новым. Фраза вышла не блестящей, не киношной, но в ней хотя бы не было счёта. Не было: я стараюсь – заплати. Я страдаю – вернись. Я хороший – не бросай. Просто желание, положенное на стол без ножа.

Марина долго молчала.

– Я не знаю, могу ли, – сказала она.

Боль пришла сразу. Илья почувствовал, как старый механизм хочет превратить её честность в обвинение. Конечно. Конечно, ты не знаешь. А я тут, значит, раздеваю душу, пью кофе после семи вечера, отказываю Денису, спасаю чужого зверя на стекле, а ты «не знаю». Прекрасно. Выставка мужского унижения открыта до конца месяца.

Он поймал эту мысль и чуть не рассмеялся от её уродства. Вот он, кассовый аппарат. Даже сейчас. Даже здесь. Только что положил желание без ножа – и тут же полез под стол искать чек.

– Я понимаю, – сказал он.

Марина посмотрела подозрительно.

– Ты сейчас правда понимаешь или делаешь вид?

– Не знаю. Но стараюсь не выставлять тебе счёт за то, что мне больно.

Она ничего не ответила. Но её лицо изменилось. Не смягчилось даже. Просто впервые за разговор она, кажется, увидела перед собой не человека-ответ, не человека-уклон, не вежливое пустое место, а кого-то менее пригодного и более живого.

Они сидели дольше, чем вчера. Говорили меньше. Это странно: иногда честный разговор состоит не из великих признаний, а из того, что люди перестают забивать тишину мусором. Марина рассказала, что устала ждать не поступков, а присутствия. Илья слушал. Несколько раз хотел оправдаться. Один раз почти начал. Потом прикусил язык. Не как герой. Как человек, который наконец заметил, что во рту у него не только язык, но и тормоза.

Когда они вышли из кафе, дождь стал мягче. Марина раскрыла зонт.

– Не провожай, – сказала она.

Вчера он не провожал, потому что растерялся. Сегодня хотел проводить, чтобы доказать, что может быть рядом. Она, видимо, почувствовала в этом доказательстве старую липкость.

– Хорошо, – сказал он.

– И не пиши красивое сообщение.

– Не буду.

Она ушла. Он стоял у кафе и смотрел, как её зонт растворяется в мокрых огнях. Боль была. Но в ней не было вчерашнего театра. Она не требовала немедленно стать красивой, благородной или мстительной. Просто боль. Обычная. Серая. Без спецэффектов. Как дождь.

Дома Илья первым делом посмотрел на кружку. Синяя стояла в раковине. Треснувшая – на подоконнике. Он точно утром поставил её в раковину. Точно. Или потом машинально вернул? Он не помнил. От этого стало нехорошо.

Он открыл переписку с Кириллом. Пальцы дрожали не сильно, но достаточно, чтобы раздражать.

«Кир. Я пропал. Мне стыдно. Я не знаю, можно ли ещё вернуться, но я хочу попробовать».

Он смотрел на сообщение минут пять. Оно было некрасивое. Голое. Без защиты. Без юмора, которым можно заранее простить себя. Без «как-нибудь». Без «если что». Почти неприличное.

Он отправил.

Потом сразу захотелось умереть маленькой, аккуратной смертью под одеялом. Телефон не ответил. Конечно, не ответил. Кирилл мог спать. Мог быть занят. Мог прочитать и решить, что поздно. Мог вообще сменить номер, хотя сообщение ушло. Мог сидеть сейчас где-нибудь с нормальными друзьями, которые не исчезают на три года, а потом не приходят со своей просроченной искренностью, как с тухлой рыбой в подарочной упаковке.

Илья положил телефон экраном вниз. Потом перевернул. Потом снова вниз. Потом сказал себе:

– Не проверяй.

Проверил через двадцать секунд. Ничего.

В 00:31 Денис прислал одно сообщение: «Надеюсь, завтра ты будешь в форме». Илья прочитал и чуть не написал: «Да, конечно». Даже сейчас. Даже после всего. Рука сама потянулась к старому ошейнику. Он выключил экран.

Мать он так и не набрал. И это было не победой, а трусостью. Он понимал. Завтра, сказал он себе. И тут же напрягся. Завтра. Слово стало подозрительным. Раньше оно было мусорным баком для всего, что не помещалось в сегодня. Теперь оказалось, что бак могут не вывезти.

Он лёг в 00:58. День был другим. Не хорошим. Не исцеляющим. Господи, какое мерзкое слово, если произнести его в однокомнатной квартире с грязной тарелкой на столе. Просто другим. Он отказал Денису. Оставил зверя на стекле. Поговорил с Мариной без привычной бухгалтерии. Написал Кириллу. Не позвонил матери. Не стал героем. Не стал новым человеком. Скорее старый человек наконец перестал немного притворяться мебелью.

Может, этого достаточно, подумал он. Может, завтра наступит.

В семь двенадцать утра телефон снова лежал на полу экраном вверх.

«Оплатить интернет».

Илья открыл глаза и не пошевелился.

Дождь висел за окном. Треснувшая кружка стояла на подоконнике. Денис написал в 6:48. Мать звонила в 6:59. Марина прислала голосовое на сорок две секунды.

В переписке с Кириллом последним снова было старое сообщение трёхлетней давности:

«Ты живой вообще?»

Илья смотрел на экран так долго, что тот погас.

В темноте чёрного стекла отразилось его лицо.

– Ну ладно, – сказал он тихо. – Значит, недостаточно.

Глава 3. Маленькая власть над чужими репликами

На третий четверг Илья уже не сел на кровати медленно, как человек, которого только что вынули из-под завалов. Он вскочил. Резко, зло, с таким чувством, будто где-то в невидимой диспетчерской сидел мелкий бог средней руки, нажимал кнопку «повтор» и ждал, когда подопытный начнёт бегать по клетке. Телефон лежал на полу. «Оплатить интернет». Семь двенадцать. Дождь. Кружка. Денис. Мать. Марина. Кирилл. Вся эта дешёвая декорация персонального ада, собранная из будничных предметов: треснувшей керамики, мокрого стекла, непрочитанных сообщений и слова «выручишь», которое теперь хотелось распечатать, свернуть трубочкой и засунуть Денису в его аккуратную уверенность.

Илья поднял телефон и первым делом не стал проверять, какой сегодня день. Он уже знал. Вместо этого открыл камеру и сфотографировал комнату: кружку на подоконнике, тумбочку, одеяло, телефонную зарядку, носок у ножки стула. Потом снял короткое видео. Провёл камерой по окну, по дождю, по себе в зеркале, где стоял лохматый, злой, в футболке, похожей на тряпку из автомастерской. В конце сказал в объектив:

– Если завтра это опять исчезнет, значит, я либо сошёл с ума, либо мир решил, что я слишком тупой для одного раза.

Он посмотрел видео. Голос был хриплый, лицо неприятное, фон жалкий. Никакой мистики. Просто взрослый мужик снимает свою однокомнатную квартиру, потому что календарь сломался. Почти блогер. Только без рекламы матрасов и надежды на монетизацию.

Он положил телефон на стол, открыл заметки и написал заголовок: «ЧЕТВЕРГ». Потом задумался и добавил: «СУКА». Получилось честнее. Ниже начал список: 7:12 – телефон на полу, интернет. 6:48 – Денис. 6:59 – мать. Марина – голосовое 42 сек. Мальчик у метро рисует зверя. Денис приходит к столу, если отказать. Марина в кафе, серый свитер. Кирилл не отвечает. День повторяется, даже если сделать почти всё иначе. Последнюю фразу он перечитал несколько раз. «Почти всё иначе» звучало обидно. Вчера он ведь старался. Отказал Денису. Не стёр чужого зверя. Сказал Марине что-то более-менее живое. Написал Кириллу. И всё равно проснулся в той же клетке. Значит, либо он сделал недостаточно, либо правила были другими, либо правил не было вообще. Последнее было хуже всего. Илья мог жить в неприятной системе, если понимал её механику. Детство, работа, отношения – да что угодно. Дай человеку схему унижения, и он рано или поздно найдёт, где повесить куртку. Но если схема отсутствует, тревога начинает строить свою. А тревога у Ильи была талантливая. Ей бы генеральным директором, она бы за неделю оптимизировала весь ад.

Он решил провести эксперимент. Не философский. Не духовный. Нормальный человеческий эксперимент: изменить день так сильно, чтобы реальности стало стыдно повторять его без правок. Для начала он взял треснувшую кружку с подоконника, открыл мусорное ведро и бросил её туда. Кружка ударилась о дно, не разбилась, только глухо стукнула, как будто даже мусор был против драматургии.

– Отлично, – сказал Илья. – Минус один символ.

Потом он открыл сообщение Дениса и написал: «Нет. Не выручу». Посмотрел. Стёр. Слишком радикально. Слишком похоже на подростка, который впервые нашёл мат в интернете. Написал: «Сегодня не смогу. У меня другие дела». Пауза. Отправил. Без «прости». Без смайла. Без мягкой подушечки под чужое неудобство. После отправки его, как и вчера, затошнило, но уже меньше. Видимо, организм начал понимать, что отказ не мгновенно вызывает молнию в потолок. Или просто решил умереть позже.

Мать позвонила, когда он стоял на кухне, а не в ванной. Он специально не натягивал джинсы, чтобы сбить унизительную повторяемость семейной сцены с одной штаниной. Телефон зазвонил. Илья взял сразу.

– Мам, привет. Я проснулся. Я не заболел. Витамины не пил. Давление не мерил. Позвоню тебе вечером, если смогу говорить спокойно. Сейчас не могу.

На том конце повисла пауза. Такая плотная, что её можно было намазывать на хлеб.

– Илья? – осторожно сказала мать.

– Да.

– Ты чего такой?

– Никакой. Просто заранее ответил на основные вопросы.

– Ты издеваешься?

Он закрыл глаза. Вот оно. Первый поворот. Стоило ему не пройти по старому сценарию, как мать испугалась и сразу достала знакомый инструмент: обиду. Не потому что плохая. Потому что у каждого человека свой домашний набор отвёрток, которыми он чинит других. У Веры Павловны была тревога, обида и борщ в пластиковом контейнере. На все случаи жизни.

– Нет, мам, – сказал он. – Не издеваюсь.

– Тогда нормально разговаривай.

Внутри у него что-то дёрнулось от слова «нормально». Оно уже третий день ходило за ним, как пьяный сосед с просьбой одолжить соль.

– Я не хочу нормально. Я хочу коротко. Я жив, я проснулся, я занят, я позвоню позже.

– Ты опять нервный.

– Да. Я нервный.

И это «да» вдруг повисло между ними как новая мебель в старой комнате. Мать не знала, куда его поставить. Обычно он спорил или успокаивал. А тут просто согласился.

– Может, тебе к врачу? – сказала она тише.

Илья чуть не рассмеялся. Врач, конечно, был бы прекрасен. «Доктор, у меня третий раз один и тот же четверг». Доктор поправляет очки: «А в семье повторяющиеся четверги были?» Мать на заднем плане: «Я же говорила, витамин Д».

– Может, – сказал он. – Но не сейчас.

– Ты мне не нравишься сегодня.

– Себе я тоже пока так себе.

Это вырвалось случайно. Без подготовки. Мать замолчала. Илья вдруг понял, что за всю взрослую жизнь почти ни разу не говорил ей такие вещи без упаковки. Не «устал, но нормально», не «работы много», не «всё хорошо», а прямо: себе я тоже так себе. Мать не умела с этим обращаться. Её любовь была как старый советский шкаф: прочная, тяжёлая, с запахом нафталина, но ящики открывались только на половину.

– Ты поешь, – сказала она наконец.

Вот и весь ответ. Не потому что не услышала. Может, услышала слишком сильно. Просто у неё вместо «мне страшно за тебя» изо рта выходило «поешь». У людей вообще много чувств выходят не теми словами. Особенно у родителей. Особенно у тех, кто сам когда-то выжил, не имея права развалиться.

– Поем, – сказал Илья.

– И не пей кофе натощак.

– Мам.

– Всё, всё. Молчу.

Она не молчала ещё две минуты, но уже мягче. Потом отключилась. Илья посмотрел на телефон и почувствовал странное. Не победу, нет. Победа пахнет фанфарами, а здесь пахло остывшим чайником и чуть подгоревшим страхом. Но он не исчез. Это было главным. Разговор прошёл, мать осталась матерью, он остался сыном, никто не умер, хотя местами было похоже на репетицию.

Он вышел из дома раньше. Специально. Сосед с мусором ещё не успел появиться у лифта. Женщины в зелёной куртке у аптеки тоже не было. Курьер на велосипеде не проехал. Мир, оказывается, можно было чуть-чуть обогнать. Илья спустился по лестнице вместо лифта, чувствуя себя идиотом, который пытается победить вселенную через подъезд без ремонта. На втором этаже пахло жареным луком. На первом – мокрой собакой. У входа в подъезд дворник в оранжевой жилетке курил под козырьком и смотрел на дождь с выражением человека, который давно подозревал погоду в личной неприязни.

– Доброе, – сказал дворник.

Илья кивнул. Вчера он его не видел. Позавчера тоже. Новая деталь. Значит, день не был бетонным. Значит, можно было ковырять.

У метро мальчика ещё не было. Витрина была чистая, запотевшая, пустая. Илья встал под козырёк и стал ждать. Через четыре минуты пришла женщина с ребёнком. Мальчик тащился, как маленький заключённый дошкольного режима. Женщина уже говорила по телефону. Всё сходилось. Мальчик подошёл к стеклу и начал рисовать зверя.

На этот раз Илья не дождался фразы про ерунду. Он присел рядом, чувствуя, как колени жалуются на эту внезапную педагогическую акцию.

– У него хвост неправильный, – сказал он.

Мальчик посмотрел на него подозрительно.

– Почему?

– Слишком похож на нормальный. Если зверь странный, хвост должен быть увереннее.

Мальчик прищурился и добавил хвосту три пера. Потом ещё одно, совсем нелепое.

– Так? – спросил он.

– Лучше.

Женщина обернулась.

– Вы кто?

– Прохожий.

– Очень приятно. Нам в сад.

– Он сейчас закончит.

Илья сам услышал, как это прозвучало: взрослый незнакомый мужчина указывает женщине, когда её ребёнок закончит рисовать на витрине у метро. В любой другой день он бы сам вызвал на себя полицию изнутри собственной головы. Женщина поджала губы.

– У вас свои дети есть?

– Нет.

– Тогда не надо.

Вот это было больно неожиданно. Не потому что он хотел детей прямо сейчас, под козырьком, в комплекте с мокрой витриной. А потому что «нет» прозвучало как диагноз непригодности. Нет детей – не лезь. Нет семьи – не знаешь. Нет диплома – не говори. Нет успеха – молчи. Вся жизнь состояла из невидимых пропусков в право быть услышанным.

Илья поднялся.

– Вы правы, – сказал он. – Не надо.

Мальчик быстро посмотрел на него. В этом взгляде была маленькая обида предательства. Илья вдруг понял, что сейчас повторяет старый фокус: стоит кому-то нажать на правильную кнопку, он отступает, улыбается и уступает место, даже если место было его всего на секунду.

Женщина взяла ребёнка за руку.

– Пойдём, художник.

Слово снова прозвучало с раздражением. Мальчик опустил рукав к стеклу, чтобы стереть зверя. Илья сказал:

– Не стирай.

Тихо, но твёрже.

Женщина посмотрела на него уже не раздражённо, а опасливо.

– Что?

– Я не про воспитание. Вы как хотите. Просто пусть рисунок останется. Он никому не мешает.

Пауза. Женщина хотела что-то сказать, но в телефоне у неё закричал чужой голос. Она отвернулась на секунду. Мальчик не стал стирать зверя. Только добавил ему маленький глаз. Потом они ушли. Зверь остался на стекле, уродливый и важный, как доказательство, что иногда жизнь держится на одном лишнем пере.

Илья пошёл в метро с чувством, будто совершил подвиг размером с грязную пуговицу. Мелко, смешно, но всё-таки не ноль.

На работе Денис пришёл раньше – в 10:37. Видимо, отказ утром ускорил его эволюцию из сообщения в физическое тело. Он появился у стола с тем самым лицом, где дружба уже сняла пиджак и готовилась перейти к силовому методу.

– Илюх, можно тебя?

– Можно, – сказал Илья и сразу пожалел. Слово «можно» было слишком широким. В него Денис мог въехать на грузовике.

Они отошли к окну в переговорке. За стеклом уныло мокли крыши, кондиционеры, антенны и прочие доказательства цивилизации, которая так старалась, а всё равно получилась офисом.

– Слушай, я не очень понял твой ответ, – сказал Денис.

– Какой именно?

– «У меня другие дела». Что за дела?

Илья посмотрел на него. Вот оно. Главный вопрос всех людей, привыкших к твоей доступности: докажи, что у тебя есть уважительная причина принадлежать себе. Не просто «не могу». Нет. Предъяви справку. Похороны, температура, кровь, пожар, ребёнок, суд. Своя жизнь без чрезвычайной ситуации не считается.

– Личные, – сказал Илья.

Денис усмехнулся.

– Мы все люди, у всех личные. Но есть рабочие обязательства.

– Я свои рабочие обязательства сделал.

– Не совсем. Команда рассчитывает, что ты подключишься.

– Команда или ты?

Денис перестал улыбаться. Илья почувствовал укол страха – короткий, горячий. Раньше он бы на этом месте сразу смягчил: «я не в претензию», «просто уточняю», «давай посмотрю вечером». Страх уже открыл рот, чтобы произнести одну из этих влажных тряпок.

– Ты чего такой резкий? – спросил Денис.

– Не знаю. Наверное, впервые говорю коротко.

– Слушай, если у тебя ко мне какие-то претензии, ты скажи нормально.

Илья чуть не сказал: «нет претензий». Эта фраза вообще должна продаваться в аптеках рядом с успокоительными. «Нет претензий» – для временного снятия симптомов честности.

– Есть, – сказал он.

Денис поднял брови.

– Интересно.

– Ты часто называешь срочным то, что просто не хочешь делать сам или плохо организовал заранее. А я часто соглашаюсь, потому что боюсь выглядеть ненадёжным. Потом злюсь на тебя, хотя сам сказал да. Это довольно тупая схема.

Денис смотрел на него с таким лицом, будто Илья внезапно начал говорить на древнегреческом, да ещё и оскорбительно.

– Ничего себе утро, – сказал он.

– У меня тоже такое ощущение.

– Ты хочешь сказать, я на тебе езжу?

Старый Илья тут бы испугался. Потому что фраза «ты хочешь сказать» – это ловушка. Тебя заставляют либо взять обратно смысл, либо стать агрессором. Он чувствовал, как внутри поднимается желание отступить: ну нет, не ездишь, я не так выразился, всё сложнее, я тоже виноват, мы команда. Но сегодня он уже трижды видел, как мир перезаписывает его попытки, и от этого устал сильнее, чем боялся.

– Да, – сказал он. – Иногда ездишь. А я иногда сам ложусь на дорогу. Так точнее.

Денис хмыкнул. Не весело. Но и не взорвался. Это было почти разочаровывающе. Тревога внутри Ильи заранее построила театр катастрофы: Денис орёт, увольняет, все смотрят, охрана выводит, мать плачет над его трудовой книжкой. А Денис просто стоял, смотрел в окно и крутил в руке телефон.

– Ладно, – сказал он наконец. – Сегодня сам разберусь.

Эти слова должны были принести облегчение. Но Илье стало пусто. Его как будто сняли с крючка, на котором он провисел много лет, а он вместо свободы почувствовал отсутствие крючка. Странная штука: когда тебя долго используют, ты можешь начать путать свою нужность с любовью к месту, где тебя используют.

– Спасибо, – зачем-то сказал он.

Денис посмотрел на него.

– Вот это лишнее.

И ушёл. А Илья остался у окна и подумал, что Денис, возможно, не абсолютный демон. Просто человек, который пользовался дверью, пока она открывалась. А Илья всю жизнь стоял рядом и изображал гостеприимную дверь. Вина за сквозняк, конечно, коллективная.

К обеду он решил проверить главный страх: если сделать всё по-другому, день всё равно вернётся? Он купил в столовой не привычную гречку с сухой курицей, а суп, который выглядел так, будто в него кто-то долго смотрел и потерял надежду. Позвонил матери сам, до её сообщения. Сказал: «Я поел». Она обрадовалась, потом сразу спросила, почему голос странный. Он сказал: «Потому что день странный». Она ответила: «Все дни странные, если не спать нормально». В каком-то смысле это было самое близкое к философии, что мать могла выдать без подготовки.

Потом он открыл блокнот. Вырванный вчера лист, конечно, исчез. Чистый первый лист снова смотрел на него белой, наглой мордой. Илья написал: «Мальчик не стёр зверя». Подумал. Дописал: «Пока взрослые спорили, кому принадлежит его ерунда». Получилось лучше. Или хуже. Он не понял. Но лист не вырвал. Положил блокнот в сумку, будто прятал маленькое незаконное животное.

К вечеру он решил не идти в кафе. Вот просто не идти. Если всё повторяется, зачем опять ставить Марину за стол у окна, себя напротив, официанта в роль свидетеля, боль в чашку? Он написал ей: «Давай поговорим не в кафе. Я могу приехать туда, где тебе удобно. Или пройтись». Ответ пришёл не сразу. Эти десять минут он прожил как отдельный маленький роман про человека, который ненавидел неопределённость и поэтому каждые пятнадцать секунд проверял мессенджер, будто там могли выдать справку о его ценности.

Марина ответила: «Пройдёмся. У набережной в 19:30».

Новая сцена. Новая декорация. Илья даже почувствовал азарт. Не радость – осторожный азарт лабораторной крысы, которая нашла щель в стене.

Набережная была мокрой, холодной, с фонарями, отражёнными в асфальте. Река шла темно и равнодушно. Марина стояла под зонтом, руки в карманах пальто. В сером свитере, да, но уже не за столом. Это почему-то делало её настоящей сильнее. В кафе люди часто говорят не то, что чувствуют, а то, что помещается между меню и счётом. На улице сложнее притворяться. Дождь сразу портит красивую позу.

– Почему не кафе? – спросила она.

– Я не хотел повторять.

– Что?

Илья чуть не попался. Нельзя же сказать: наш вчерашний разговор уже был два раза, и оба закончились плохо, хотя второй чуть менее плохо, так что я решил сменить локацию, как игрок в дешёвой компьютерной игре.

– Наши обычные разговоры, – сказал он. – Стол, чай, я киваю, ты устаёшь, я изображаю понимание.

Марина внимательно посмотрела на него.

– Ты сегодня странный.

– Все так говорят.

– Кто все?

– В основном я.

Они пошли вдоль воды. Сначала молчали. Илья держал руки в карманах, чтобы не начать жестикулировать как человек, продающий собственное раскаяние. Марина шла рядом, но не близко. Между ними помещалась вся их история: недосказанное, отложенное, обиды без протокола, его «я стараюсь», её «я устала», его скрытые счета, её усталость платить за то, чего она не покупала.

– Я вчера думала, – сказала она.

Илья вздрогнул от слова «вчера». Для неё вчера было средой. Для него – уже несколько четвергов назад. У времени, оказывается, тоже бывают разные версии в паре, даже без фантастики.

– О нас? – спросил он.

– О тебе. О себе. О том, что я всё время пытаюсь понять, где ты настоящий.

– И где?

– Не знаю. Иногда кажется, что тебя включают только в моменты, когда есть риск потерять.

Он хотел возразить. Потом понял, что это правда. Он действительно оживал в угрозе. Когда Марина уходила – он чувствовал любовь. Когда Денис давил – он чувствовал злость. Когда мать тревожилась – он чувствовал себя сыном. Когда Кирилл исчез из жизни – он чувствовал дружбу как вину. В обычные дни он был распределён по обязанностям, как коммунальные платежи.

– Возможно, – сказал он.

Марина усмехнулась.

– Ты сегодня решил соглашаться со всем?

– Нет. Просто пытаюсь не уворачиваться.

– А раньше уворачивался?

– Постоянно.

– Зачем?

Вопрос был простой. До обидного. Илья посмотрел на реку. На воде расходились круги от дождя. Тысячи маленьких повторений. Каждая капля падала, делала свой круг и исчезала. День сурка для воды. Никто не драматизирует. Может, вода потому и выдерживает.

– Я боялся, что если скажу прямо, ты уйдёшь, – сказал он. – Или разозлишься. Или посмотришь на меня так, будто я меньше, чем казался.

– И поэтому ты стал меньше сам?

Он остановился. Марина прошла ещё два шага, потом тоже остановилась.

Фраза была слишком точной, но не нарочно жестокой. Она не ударила. Она просто открыла дверь в комнате, где давно воняло.

– Похоже на то, – сказал он.

Марина опустила зонт чуть ниже. На лице у неё была усталость, но уже без прежней каменной гладкости.

– Илья, я не знаю, что с этим делать. Правда.

– Я тоже.

– Тогда зачем мы разговариваем?

Старый ответ: чтобы ты осталась. Красивый ответ: чтобы быть честными. Умный ответ: чтобы понять, есть ли у нас будущее. Все ответы были отчасти правдой и отчасти инструментами. Илья устал от инструментов. Он чувствовал себя человеком, который всю жизнь ходил на близость с набором отвёрток.

– Потому что я не хочу исчезать молча, – сказал он.

Марина ничего не сказала. Но не ушла. Они дошли до моста. Там ветер был сильнее, и дождь летел почти горизонтально. Илья вдруг рассмеялся.

– Что? – спросила она.

– Я просто понял, что всё это очень пафосно. Набережная, дождь, разговоры о том, что я исчезаю. Не хватает только скрипки и голубя с депрессией.