Читать книгу "Психолог, который стёр себя"

Глава 3. Фраза, которую он забыл

Тимофей сел глубже, но удобнее не стало. Стул покачивался на неровном полу. В зеркале за спиной Орлова отражались лампы, бумажные стаканы и приоткрытая дверь, которую кто-то снова попытался закрыть снаружи. Даниил Андреевич сказал, что сам выйдет, когда освободится. В его голосе не было раздражения.

– Вы можете объяснить, что изменилось? – спросил Тимофей.

– Я больше не просыпаюсь среди ночи. Могу думать о том, что произошло, не теряя остаток дня. Это примерно то, чего хотят многие наши пациенты.

– Многие наши пациенты ничего не сделали.

Орлов провёл ладонью по столу, освобождая место для локтя.

– А некоторые сделали. Разве это отменяет их право на помощь?

Вопрос был знакомым. Тимофей сам задавал его людям, которые пытались превратить терапию в суд над собой. Он услышал собственные слова, произнесённые с чужой стороны, и понял, что ответить быстро не получится.

– Нет, – сказал он. – Но сегодня вы рассказывали об Асе так, будто вас там не было.

– Я не могу каждый раз рассказывать об этом одинаково.

– Вы сказали: «Пациентка была включена». Кем включена?

– Врачами, которые за неё отвечали.

– И мной?

Орлов поднял глаза. Пауза длилась недолго, но Тимофей успел пожалеть, что произнёс вопрос.

– Ты участвовал в оценке. Мы это обсуждали.

– Я говорил с ней один раз.

– Насколько помнишь.

В коридоре что-то упало. Оба повернулись к двери, и на секунду разговор перестал принадлежать только им. Тимофей воспользовался этой секундой, чтобы выровнять стул. Ножка попала на шов между плитками, качание прекратилось.

– Вы сейчас намекаете, что я не всё помню?

– За десять лет кое-что могло стереться и без процедуры.

– Я спросил не об этом.

Орлов открыл бутылку воды и предложил вторую Тимофею. Тот отказался. Учитель не торопился. Если бы кто-нибудь вошёл, их легко было бы принять за двух коллег, которые задержались после удачного выступления. Именно так они обычно и выглядели, когда Тимофею было хуже всего.

Пятнадцать лет назад у него умер пациент. Ларионов – мужчина, которому было всего немного больше, чем Тимофею теперь. После известия о смерти Тимофей три дня почти не выходил из квартиры. Затем поехал к Орлову, не предупредив, и, как ему всегда казалось, так и не добрался до кабинета. Сидел на лестнице между этажами. Орлов спустился, сел рядом, дал ему мятную конфету. На учителе был синий костюм, который Тимофей потом узнавал среди десятков других. Серебряное кольцо щёлкнуло о перила. «Ты не Бог, Тима. Не делай из своей ошибки религию». Эту фразу Тимофей переносил из квартиры в квартиру, из одного тяжёлого года в другой. Произносил мысленно после сложных приёмов, неловких разговоров, разводов своих пациентов, а иногда – после собственных поступков, к которым Ларионов не имел никакого отношения. Иногда ему даже казалось, что именно с той лестницы началась его настоящая профессиональная жизнь.

– Вы помните, как сидели со мной после Ларионова? – спросил он.

– Конечно.

– Что вы тогда сказали?

Орлов подумал.

– Мы говорили о твоей работе. О пределах ответственности. Вряд ли я воспроизведу дословно.

Тимофей повторил фразу. Ему неприятно было произносить её вслух, словно он показывал содержимое кармана, в котором много лет носил что-то личное. Орлов слушал внимательно, но узнавания на его лице не появилось.

– Я мог сказать нечто подобное.

– Вы именно это сказали.

– Возможно.

Тимофей почувствовал злость. Тут же понял, насколько несправедливо требовать от человека помнить каждую собственную удачную фразу. Но он требовал другого. Ему нужно было хотя бы маленькое подтверждение: да, я тоже там был, это произошло с нами обоими. Орлов не давал его и, похоже, не понимал, зачем оно понадобилось.

– Вы избавились только от вины? – спросил Тимофей. – Или от всего, что с ней связано?

– У меня сохранились чувства к людям, способность работать и принимать решения. Не стоит ставить диагноз по одному неприятному разговору.

– Я и не ставлю.

– Тогда скажи, что ты хочешь узнать.

Тимофей посмотрел на бутылку в его руке. Орлов держал её за самое горлышко, двумя пальцами. След от кольца ещё оставался на коже. Впервые за весь разговор Тимофею удалось отложить вопрос, что учитель к нему чувствует, и подумать о том, за чем следовало бы прийти с самого начала.

– Что произошло с Асей после нашей встречи?

Орлов поставил воду.

– Я уже говорил тебе об этом.

– Вы сказали, что она умерла. После повторной процедуры. Мне не показывали документы. Я не разговаривал с её отцом. В книге у вас описана девушка, которой стало хуже после лечения, но там нет ни имени, ни даты. Всё, что я знаю о её смерти, я знаю от вас.

– Тебе выдавали выписку.

– Когда?

– После того, как ты восстановился.

Слово прозвучало осторожно. Тимофей не мог вспомнить, чтобы восстанавливался после известия об Асе. Плохо спал несколько дней – да. Отменил часть приёмов. Мать привезла чистые рубашки, которые ему тогда зачем-то понадобились. Потом была обычная жизнь: новая работа, проблемы с арендой, разговор с Орловым, после которого стало легче. Всё это он помнил как разрозненные бытовые обстоятельства, никак не составляя их в одну неделю.

– Я был пациентом «Мнемы»?

– Тогда это ещё не называлось «Мнемой».

Тимофей встал. Ножка стула скользнула по плитке с таким скрежетом, что за дверью затихли. Орлов не двинулся.

– Почему вы мне не говорили?

– Мы не скрывали этого от тебя. Ты просил больше не возвращаться к теме.

– Когда просил?

– После лечения.

– Удобное время, чтобы спросить человека, нужно ли ему знать, что с ним сделали.

Он услышал собственный повышенный голос и замолчал. Ему хотелось обвинить Орлова в чём-то точном, но точных сведений по-прежнему не было. Он не помнил выписку. Не помнил согласие. Не знал, что за лечение получил и какие решения принимал сам. Сейчас любой сильный вывод был бы ещё одним способом попросить учителя объяснить ему его жизнь.

Тимофей достал телефон и открыл заметки.

– Как называлось учреждение?

Орлов назвал исследовательский блок и фамилию Рябовой. Тимофей записал. Попросил уточнить дату. Учитель сказал, что всё произошло в течение нескольких дней после второй процедуры Аси. На вопрос, кто хранил архив, ответил: часть документов передали в «Мнему», часть осталась у фонда. Тогда Тимофей впервые за вечер почувствовал, что стоит на чём-то твёрдом. Название, фамилия, несколько дат – этого было мало для объяснения, но достаточно для следующего действия.

– Я запрошу свою карту.

– Это разумно.

Тимофея едва не передёрнуло от одобрения. Он положил телефон в карман и взял пальто.

– Вы не собираетесь меня останавливать?

– Ты взрослый человек.

Так Орлов говорил, когда ученик соглашался с ним после долгого спора. Сейчас фраза сопровождала уход, которого он явно не хотел, и Тимофей не сумел понять, означает ли это изменение или просто привычку. В дверях он остановился.

– Не звоните Рябовой вместо меня.

Орлов некоторое время смотрел на него, затем кивнул.

На улице начался мелкий дождь. Тимофей прошёл к набережной и обнаружил, что держит в руке номерок из гардероба. Пришлось вернуться за шарфом, который он оставил в рукаве сданного пальто и забыл проверить. Гардеробщица ворчливо показала на лежавшую отдельно серую ткань. Этот короткий разговор помог больше, чем прогулка. От него требовалось назвать цвет и поблагодарить. Ничего другого.

В машине Тимофей открыл сайт клиники. Не тот, рекламный, куда вели билеты с лекции, а раздел с контактами для запросов. Он написал, что в октябре две тысячи шестнадцатого года мог проходить лечение в исследовательском блоке, архив которого передан «Мнеме», и просит сообщить порядок получения копий собственной документации. Перечитал слово «мог», заменил его на «проходил» и отправил. Затем перенёс два ближайших приёма, объяснив пациентам, что возникли личные обстоятельства. Одному предложил контакт коллеги, к которому тот уже обращался раньше. Ответить всем оказалось труднее, чем написать в клинику.

Он почти добрался домой, когда пришло сообщение с неизвестного номера. Во вложении была фотография. Тимофей не стал открывать её за рулём, припарковался у магазина и подождал, пока загрузится файл.

Это был кадр с камеры наблюдения. Коридор, лифт, три человека возле открытой двери. Девушка в светлом свитере держала перед собой папку. Орлов стоял боком. Тимофей – чуть позади, так близко, что мог бы положить руку девушке на плечо. В верхнем углу читались дата и время: 23.10.2016, 19:30. Кадр был обрезан неровно, справа оставалась чёрная полоса окна старой программы.

Ни стрелок, ни подчёркиваний, ни загадочной подписи не было. В следующем сообщении отправитель написал: «Это не из открытого доступа. Номер нашёл на вашем сайте. Пока не звоните».

Тимофей увеличил изображение. На нём он выглядел моложе и тяжелее, чем запомнил себя в те годы. Галстук был ослаблен. На левой руке – часы, которые он потерял ещё до развода. Девушка смотрела на него, а он смотрел на Орлова.

Он набрал: «Кто вы и откуда этот файл?» Отправил. Ответа не последовало. Тогда Тимофей сохранил исходное вложение, записал время получения и вернулся к фотографии. На этот раз он рассматривал не лица. Рука Орлова лежала на перилах возле лифта. На среднем пальце было серебряное кольцо; синий рукав заканчивался точно у запястья.

Тимофей положил телефон на пассажирское сиденье. Костюм мог быть одним и тем же. Орлов носил хорошие вещи годами. Однако, закрыв глаза, Тимофей снова увидел лестницу после Ларионова и почувствовал мяту на языке. Он не стал объявлять это разгадкой. Дома следовало найти старую папку с документами, о которой он не вспоминал десять лет.

Глава 4. Женщина, которая не плачет

В коробке с документами оказались гарантия на давно выброшенный холодильник, три договора аренды и рецепт очков, которые Тимофей так и не заказал. Медицинской выписки не было. Он вынул бумаги на пол и разбирал до двух ночи, стараясь не перечитывать письма, попадавшиеся между квитанциями. По утреннему свету стало понятно, что уложить всё обратно уже не получится: коробка разбухла, как обычно бывает с вещами, которые долго не трогали.

Мать ответила на третий звонок. На заднем плане работала вода.

– Случилось что-то?

– Почему обязательно случилось?

– Потому что ты звонишь в половине восьмого. Подожди, выключу кран.

Он спросил, нет ли у неё его старых медицинских бумаг. Мать уточнила, за какой год, и после ответа перестала возиться на кухне.

– Из той клиники?

Тимофей опустился на край дивана.

– Ты знала?

– Я тебя оттуда забирала.

– Почему мы не разговаривали об этом?

Она помолчала. Он слышал её дыхание, небольшие щелчки телефонного чехла.

– Ты сказал, что тебе уже лучше. Даниил Андреевич просил не расспрашивать. Я думала, тебе незачем вспоминать.

– Ты понимаешь, как это звучит?

– Теперь понимаю. А тогда мне позвонили и сказали приехать за сыном. Ты сидел и не мог найти рукав куртки. Я хотела увезти тебя домой.

Он посмотрел на лежавшие у ног папки. В них нашлись подтверждения почти всего неважного, что он делал десять лет назад. О главном приходилось спрашивать.

– У тебя остались документы?

– Конверт был. Я поищу. Только не с утра: у меня сегодня обследование, я уже опаздываю.

Тимофей едва не потребовал отложить её дела. Остановился, спросил, нужна ли помощь, и услышал, что всё давно организовано. Они договорились созвониться вечером. Прежде чем закончить, мать назвала число, которое помнила точно: двадцать пятое октября. Через два дня после фотографии. Тимофей записал его на обороте старого договора.

Елена Рубцова предложила встретиться возле метро «Аэропорт». Кафе находилось на втором этаже небольшого торгового центра, между магазином чемоданов и мастерской по ремонту телефонов. Она пришла раньше, взяла чай и сырник. На соседнем стуле лежала стопка образцов мебельной ткани. Тимофей не сразу нашёл место для собственного пальто; Елена подвинула образцы и объяснила, что после разговора поедет к заказчице выбирать обивку.

– Она третий месяц выбирает бежевый, – сказала Елена. – Уже и я перестала понимать, какой из них бежевый.

Тимофей улыбнулся. Она выглядела человеком, у которого есть работа и раздражающие клиенты. Ему было стыдно, что это удивило его.

– Прежде чем начнём, – сказал он, – я должен объяснить, зачем позвонил. Вчера Орлов сообщил, что сам прошёл процедуру. И оказалось, что я тоже лечился в исследовательском блоке. Десять лет назад. Подробностей почти не помню. Я пытаюсь понять, что могло измениться и какие вопросы задавать врачам.

Елена опустила ложку на блюдце.

– Значит, это не консультация для меня.

– Нет. По крайней мере, я не могу сейчас обещать быть вашим врачом. Мне следовало сказать об этом по телефону.

– Следовало.

Она взяла стакан двумя руками. Тимофей подождал. Ему хотелось поправить впечатление, объяснить, что чужая история важна сама по себе, но это тоже могло прозвучать как способ получить нужные сведения.

– Хорошо, – сказала Елена. – Я всё равно давно хотела рассказать человеку, который их знает. Только не записывайте. И не говорите потом «одна моя пациентка». Я не сюжет для лекции.

Он убрал телефон в карман. Елена заметила это и несколько секунд смотрела на стол, словно выбирала, с какого места начать.

– Мише было шесть. Вы ведь этого не помнили вчера?

– Пока вы не назвали имя – нет.

– Мне нравится такой ответ больше, чем если бы вы сразу стали вспоминать, какой он был. Вы его никогда не видели.

Тимофей кивнул. Из торгового зала доносились объявления о скидках. Внизу у эскалатора мальчик пытался уговорить мать остановиться возле автомата с игрушками. Елена посмотрела туда и вернулась к чаю.

– Машина вылетела на переход. Суд решил, что водитель уснул. Я всё время пыталась представить эту секунду: вот он ещё смотрит на дорогу, а вот уже спит. Думала, что, если пойму, смогу перестать возвращаться к началу. Миша умер через два часа в больнице. Я помню коридор и автомат с кофе. Купила шоколадку, держала в руке, пока врач говорил. Она растаяла. У меня были коричневые пальцы. Я всё думала, что надо их вытереть: Миша терпеть не мог грязные руки.

Она посмотрела на свои пальцы. Тимофей тоже посмотрел и тут же отвёл взгляд.

– После похорон я научилась делать всё необходимое так, чтобы ничего не замечать. Платить за квартиру, покупать продукты. Иногда забывала поесть, зато оплачивала телефон за несколько месяцев вперёд. Очень боялась, что его отключат. Непонятно, какого звонка я ждала. Потом стало хуже. Я начала искать сына на улице. Один раз пошла за чужим ребёнком, потому что у него была похожая шапка. Его мать вызвала полицию. Мне пришлось объяснять, что я никого не хотела пугать. До сих пор стыдно перед ней.

Она замолчала, пропуская официантку. Тимофею поставили кофе. Елена попросила завернуть сырник и добавить с собой ещё один. Затем дождалась, пока девушка уйдёт.

– Орлов помогал мне девять месяцев. Именно помогал. Я не хочу сейчас делать вид, что с самого начала видела в нём опасного человека. Он был первым, кто не заставлял меня говорить о сыне правильно. Другие очень любили слово «отпустить». У меня от него начинало сводить зубы. Даниил Андреевич как-то сказал: «На этой неделе попробуйте просто дойти до магазина. Отпускать никого не понадобится». Я пошла. Купила хлеб. Вы понимаете, почему я потом слушала его?

– Да.

– Мне становилось лучше, потом опять хуже. Я могла нормально прожить два дня, а на третий услышать во дворе мальчишеский голос и уже ничего не сделать. Орлов рассказал о программе. Сказал, что память останется, только воспоминание перестанет всякий раз причинять такое же страдание, как в первый день. Я спросила, забуду ли сына. Он ответил: «Нет». Этого оказалось достаточно.

В клинике Елене дали анкеты, несколько раз попросили описать одни и те же ситуации. Она честно говорила о вещах, которых стыдилась: о зависти к чужим детям, о ненависти к беспечным матерям, о том, как проверяла новости после каждой аварии, будто ей было необходимо убедиться, что беда не обходит другие семьи. Её выслушивали без возмущения. Никто не говорил, что так думать нельзя. К концу обследования Елена впервые за долгое время перестала заранее готовиться к осуждению.

– Они обо всём спрашивали? – уточнил Тимофей. – В том числе о том, что вы хотели сохранить?

– Да. Я написала: «Мишу». Вера Михайловна сказала, что нужно подробнее. Я перечислила: лицо, голос, как он смеялся. Она объяснила, что факты не исчезнут. Я тогда не понимала разницы. Мне и сейчас трудно её объяснить.

После процедуры действительно стало легче. Елена вышла из клиники и увидела мальчика в синей куртке: тот ел булку, крошки падали на шарф. Раньше она не смогла бы смотреть или смотрела бы слишком долго. Теперь подумала только о том, что шарф придётся стирать. Вернувшись домой, открыла шкаф с Мишиными вещами. Часть сложила в пакеты и отдала. Две кофты и куртку оставила, потому что не хотела принимать все решения за один вечер.

– Я даже позвонила сестре и сказала, что, кажется, получилось. Она плакала. А я была рада, что могу её успокоить. Впервые за несколько лет кто-то плакал по телефону, а я нет.

– Когда вы заметили, что потеряли больше, чем хотели?

– Через неделю. Мы с сестрой смотрели старое видео. Миша смеётся, я слышу его, вижу. Могу потом воспроизвести, где он засмеялся. Но узнавание стало каким-то плоским. Не знаю, как ещё сказать. Я закрывала глаза и пыталась вспомнить его волосы после улицы. Знала, что раньше у этого был запах. Самого запаха не было.

Елена провела пальцем по краю стола. На ногте осталось немного пыли, и она автоматически стёрла её о салфетку.

– В магазине я перестала тянуться к его йогуртам. Сначала опять обрадовалась. Потом поняла, что исчезла и радость, с которой я покупала их раньше, когда он был жив. Будто всё, что связывало нас, решили убрать вместе с больницей. Фотографии стали фотографиями хорошего мальчика. Я знаю, что он мой. Знаю лучше, чем что-либо ещё. Иногда этого знания хватает. Иногда смотрю и пугаюсь, потому что не чувствую того, чего от себя жду.

– Что сказали в клинике?

– Что нужно время. Потом – что реакция могла измениться и от самого горя. Потом показали мои ответы в анкете: я меньше тревожусь, лучше работаю, больше общаюсь. Всё правда. Я сама поставила эти оценки. Однажды мне даже захотелось поставить хуже, чтобы они наконец увидели другую часть. Но я не стала. Очень глупо получается: ещё и защищаю их хорошую статистику.

Тимофей хотел спросить, вернулась ли к ней способность радоваться другим людям. Сдержался. Елена просила не превращать беседу в приём, а он уже мысленно подбирал вопросы для чужой карты.

– Вы жалеете, что согласились? – спросил он вместо этого.

Она долго не отвечала.

– Я жалею, что мне обещали более точный выбор, чем могли дать. А про саму процедуру не знаю. Иногда думаю, что без неё давно бы погибла. И злюсь, когда кто-нибудь пытается использовать это как доказательство, что всё сделано правильно. В другие дни мне кажется, что я поторопилась. Я могу думать и так и так?

– Конечно.

– Тогда не решайте за меня, пока будете разбираться с Орловым.

Он пообещал. Елена достала из сумки тонкую папку. В ней лежали три ответа клиники на её письменные обращения. Она разрешила ему прочитать один. В ответе подробно перечислялись достигнутые улучшения, затем сообщалось, что индивидуальный характер восприятия не позволяет подтвердить причинную связь с вмешательством. Под письмом стояла подпись Рябовой.

Тимофей попросил разрешения записать название программы. Елена продиктовала его и сама показала, где в конце согласия оговаривается изменение сопряжённых чувств. Оговорку он уже видел на сайте. Она занимала одну строку среди десятков других.

– Мне бы хотелось поговорить с независимым специалистом, – сказала она. – Не с человеком, которого они рекомендуют друг другу. Только я не хочу ещё раз рассказывать обо всём ради того, чтобы услышать, что надо принять результат.

Тимофей назвал коллегу, с которой не был связан финансово и которая не сотрудничала с фондом. Предложил сначала передать лишь вопросы Елены, без фамилии и истории, а потом дать ей возможность самой решить, нужен ли разговор. Елена согласилась на контакт, не на лечение. Он повторил это, чтобы не оставить между ними лишней договорённости.

Перед уходом она спросила, что именно он помнит о собственной процедуре. Тимофей ответил, что пока почти ничего. Не стал показывать фотографию Аси: Елена не знала девушку, и делать её участницей расследования только потому, что она пострадала от того же учреждения, было бы удобно лишь ему.

– Тогда записывайте, откуда вы что узнали, – сказала она. – Я в какой-то момент перестала отличать то, что помню сама, от того, что мне объяснили потом. Даже с йогуртами: сестра сказала, что я и раньше иногда проходила мимо. Я ей верю. Просто теперь не знаю, что считать первым изменением.

Она собрала образцы ткани, взяла коробку с сырниками и попросила Тимофея придержать сумку. Внизу они разошлись у эскалатора. Елена заговорила по телефону с заказчицей: выяснялось, что та теперь рассматривает зелёный. В голосе Рубцовой появилось такое обыкновенное раздражение, что Тимофей улыбнулся. Он не стал считать эту улыбку доказательством её выздоровления.

На телефоне его ждал ответ «Мнемы». Рябова предлагала приехать в тот же день с документом, удостоверяющим личность. «Часть архива уже поднята, – писала она. – Желательно обсуждать её очно, чтобы избежать ошибочного толкования».

Тимофей открыл новую заметку и записал две строки. Первую пометил «со слов Орлова», вторую – «со слов матери». Ни одной строки, которую можно было бы уверенно пометить «помню сам», пока не получилось.