Читать книгу "Маршрут без боли"

Глава 3. Посёлок Ничего Страшного

Через двадцать минут после того, как навигатор объявил контрольную точку, Москва наконец отпустила его не красиво, не торжественно, не как город, который прощается с человеком перед важным путешествием, а как пьяный сосед отпускает дверную ручку: нехотя, с матом, оставив на ладони липкое чувство. Сначала закончились стеклянные башни, где люди продавали друг другу уверенность в завтрашнем дне по подписке. Потом потянулись склады, шиномонтажи, мойки, автосалоны с надутыми шариками, будто даже у машин в этой стране был утренник. Потом пошли заборы. Заборы в России не заканчивались никогда. Они охраняли пустыри, чужое богатство, чужую бедность, будущие торговые центры, мёртвые заводы, стройки, на которых работали люди с лицами, давно не ждущими ничего хорошего от слова «объект». За каждым забором, казалось, сидела отдельная маленькая правда, которую кто-то решил прикрыть профнастилом.

Максим ехал молча. Телефон лежал в держателе, экраном к нему, как маленькое настойчивое лицо. Навигатор показывал синюю линию маршрута и больше не говорил ничего лишнего. Только обычные команды: держитесь правее, через три километра съезд, движение по полосам. После стёртого звонка Артёма и исчезнувшего голосового матери эта обычность была почти неприличной. Как если бы человек, который только что ударил тебя табуреткой, вдруг аккуратно поправил скатерть.

Он несколько раз пытался позвонить Артёму. Каждый раз телефон выдавал то занято, то «абонент временно недоступен», то просто сбрасывал вызов без объяснения, будто связь тоже решила не участвовать в семейной драме. Он хотел написать Рите, но не знал, с чего начать. «Ты мне звонила?» – звучало как начало психиатрического эпизода. «У Артёма всё нормально?» – звучало как признание вины, которое он ещё не готов был произнести. «Навигатор стирает звонки» – звучало так, что Рита могла наконец получить документальное подтверждение своих подозрений: бывший муж не просто эмоционально недоступен, а ещё и поехал крышей на отцовской машине.

Он написал: «Я на трассе. Если Артём рядом, скажи, что я перезвоню». Посмотрел на фразу и поморщился. Опять. Перезвоню. Это слово надо было вытравить из его лексикона кислотой, вырезать из языка вместе с корнем. Он стёр. Написал: «Скажи Артёму, что я хотел взять трубку, но не успел». Тоже плохо. Слишком похоже на школьника, который объясняет, почему не сделал домашку: собака съела, метро сломалось, отец уехал, я не успел быть человеком. В итоге он не отправил ничего.

Трасса стала шире и глупее. Машины разогнались, но никто не стал свободнее. Фуры ползли в правом ряду, легковушки нервно перестраивались, белый микроавтобус с надписью «Ритуальные услуги. Бережно» обгонял всех так отчаянно, будто клиент внутри передумал. Максим ехал за ним километров пять и не мог отвести взгляд от слова «бережно». Смерть в России тоже научилась писать рекламные тексты. Бережно закопаем. С заботой вывезем. Индивидуальный подход к вашему окончательному исчезновению.

Через сорок километров навигатор сказал:

– Через восемьсот метров поверните направо.

Максим посмотрел на экран. Основная трасса шла прямо. Поворот направо уходил на узкую дорогу между двумя бетонными блоками, где висел ржавый знак с облезлой стрелкой. На карте эта дорога была отмечена тонкой серой ниткой. Названия не было. Только синяя линия уверенно сворачивала туда, будто знала что-то, чего не знали ни дорожные службы, ни здравый смысл.

– Мне прямо, – сказал Максим.

Навигатор не ответил.

– Северск прямо.

– Для прохождения контрольной точки поверните направо, – сказала женщина.

– А если я не хочу проходить вашу точку?

Пауза.

– Обычный маршрут временно недоступен.

Максим посмотрел на фуры впереди, на мокрую после ночного дождя дорогу, на знак поворота, на телефон. Внутри поднялась злость. Нормальная, рабочая злость, за которую он даже был благодарен. Злость проще страха. Злость даёт ощущение, что ты ещё субъект, а не пакет с мясом, который несут по транспортеру.

– Я не буду сворачивать.

Он проехал поворот.

Навигатор молчал ровно три секунды. Потом экран мигнул, карта задрожала, как плохо настроенный телевизор, и впереди, прямо на трассе, показалась пробка. Не просто пробка – стена. Фуры, легковушки, аварийки, люди на обочине, дым, полицейская машина поперёк полосы. Всё возникло так быстро, будто его подгрузили из другой реальности. Максим ударил по тормозам. Старая «семёрка» завиляла, но удержалась. Позади кто-то длинно просигналил, зло и обречённо.

Он остановился в хвосте пробки. Впереди ничего не двигалось. По встречной тоже стояли. Две женщины вышли из машины и курили у отбойника, прикрывая огонёк ладонями. Мужчина в спортивных штанах заглядывал под капот своей иномарки с таким видом, будто надеялся обнаружить там не двигатель, а причину всех своих неудач. Из фуры слез водитель, крупный, лысый, в шлёпанцах на носки, и пошёл вперёд, покачиваясь. На спине у него было написано: «ЖИВУ КАК ЕДУ». Максим подумал, что это, возможно, самая страшная автобиография в мире.

Телефон пикнул.

Перерасчёт маршрута невозможен. Вернитесь к контрольной точке.

– Да пошла ты, – сказал Максим.

Навигатор вежливо промолчал.

Он включил аварийку, вырулил на обочину и постоял так пару минут, ненавидя себя, навигатор, пробку, лысого дальнобойщика, ритуальный микроавтобус, мать, которая могла бы болеть как-нибудь в другое время, Артёма, который позвонил именно тогда, когда он не смог взять, Риту, которая была права чаще, чем это позволительно одному человеку, и Москву, которая уже осталась позади, но всё ещё держала его за внутренний воротник.

Потом развернулся.

Поворот направо принял его с видом старого знакомого, который заранее знал, что ты приползёшь. Дорога была узкой, потрескавшейся, с кустами по бокам и лужами в ямах. Через двести метров исчезла разметка. Через километр пропали встречные машины. Через два стало тихо так, что мотор «семёрки» показался слишком громким, почти неприличным. Максим ехал медленно, потому что дорога будто специально подсовывала ему под колёса то выбоину, то корень, то кусок старого кирпича. Слева тянулось поле, серо-жёлтое, с прошлогодней травой. Справа – лесополоса, в которой стояли голые берёзы, тонкие и злые, как люди в очереди к врачу.

Небо опустилось ниже. Не потемнело, а именно опустилось, навалилось на дорогу мутной серой крышкой. Радио зашипело, хотя было выключено. Максим покосился на панель. Из динамиков донёсся кусок старой песни, настолько слабый, что слова не разобрать. Потом снова тишина.

– Очень смешно, – сказал он.

Через несколько минут дорога сделала поворот, и впереди появился посёлок.

Сначала Максим увидел автобусную остановку. Бетонную, с облупившейся зелёной краской, с надписью «ЛЕНА ДУРА» и сердцем, проткнутым стрелой. Под сердцем кто-то другим почерком дописал: «Сама такая». Рядом стоял дорожный знак: Ничего Страшного. Чёрные буквы на белом фоне. Под ними – красная черта, будто населённый пункт уже заканчивался, не успев начаться. Знак был новенький, чистый, почти сияющий, как вставной зуб во рту бедняка.

Максим притормозил.

– Такого посёлка нет, – сказал он.

– Контрольная точка достигнута, – ответил навигатор.

– Я не спрашивал.

– Через триста метров поверните к магазину.

– Я не хочу в магазин.

– Рекомендуется остановка. Уровень сахара в крови снижен. Уровень раздражения повышен. Уровень отрицания критический.

Максим уставился на телефон.

– Ты ещё анализ мочи мне сделай.

– Данная функция недоступна.

Он не выдержал и хохотнул. Смех вышел короткий и злой, но всё равно смех. Это немного испугало его. Человек быстро привыкает к невозможному, если невозможное говорит с ним достаточно буднично. Вчера он бы бросил телефон в окно. Сегодня уже спорил с ним, как с хамоватой регистраторшей в поликлинике.

Посёлок выглядел так, будто его построили из остатков чужих неудач. Пять улиц, может, шесть. Дома низкие, покосившиеся, но не совсем мёртвые: где-то дым из трубы, где-то занавеска дёрнулась, где-то во дворе на верёвке висели спортивные штаны такого размера, что в них можно было спрятать среднюю депрессию. У одного дома стояла пластиковая горка без лестницы. У другого – ржавая ванна, в которой росли чахлые бархатцы. На лавочке возле забора сидели две бабки в одинаковых коричневых пальто и смотрели на машину Максима без любопытства, без удивления, без осуждения. С таким выражением смотрят на дождь, цену на яйца и нового участкового: ну появился, ну и что.

На центральной улице был магазин. Вывеска гласила: «ПРОДУКТЫ. ХОЗТОВАРЫ. ВСЁ НОРМАЛЬНО». Ниже мелким шрифтом: «Без возврата». Возле крыльца стоял облезлый автомат с игрушками, внутри которого лежали пластиковые кольца, динозавр без головы и одна маленькая машинка, синяя, очень похожая на его «семёрку». Рядом курил мужчина в ватнике. У него было лицо человека, который давно проиграл спор с собственной печенью, но продолжал подавать апелляцию. Он посмотрел на Максима, сплюнул и сказал:

– За хлебом?

– Что?

– Говорю, за хлебом? Все сначала за хлебом. Потом уже по обстоятельствам.

– Я просто остановился.

– Конечно, – сказал мужчина. – У нас все просто.

Он затянулся, закашлялся так сильно, что согнулся пополам, а потом выпрямился с видом победителя.

– Магазин работает? – спросил Максим, хотя это был глупый вопрос. Дверь была открыта, изнутри доносился звон холодильника и запах чего-то мучного.

– Работает, – сказал мужчина. – Тут всё работает. Даже то, что давно пора выключить.

– Вы местный?

– Нет, я тут декорация. Для атмосферы.

Максим хотел пройти мимо, но мужчина вдруг добавил:

– Ты машину не глуши.

– Почему?

– А вдруг не заведётся. Ничего страшного, конечно. Но неприятно.

Он улыбнулся, показав один золотой зуб и несколько обычных, уставших от соседства. Максим не ответил. Оставил машину заведённой и пошёл к магазину.

Внутри было тепло. Слишком тепло. Как в детстве у бабушек, которые считали, что если в комнате можно дышать, значит, форточку закрыли недостаточно плотно. Магазин был маленький, но набитый до потолка. Консервы, крупы, дешёвые сладости, батарейки, носки, шампунь «Крапива», свечки, пластиковые ведра, корм для кошек, три вида водки за стеклом, открытки «С юбилеем!» с розами, которые выглядели так, будто их рисовал человек, никогда не видевший ни роз, ни юбилея. У кассы стояла продавщица лет пятидесяти пяти, хотя лицо у неё было из тех, на которые возраст садится не числом, а слоями: усталость, пудра, недосып, злость, привычка выживать, сверху тонкая плёнка насмешки. Брови нарисованы слишком высоко, как будто она вечно чему-то не верила. Волосы красные, собранные в хвост. На шее крестик и кулон в виде доллара. Союз духовного и наличного.

– Добрый день, – сказал Максим.

– Ничего страшного, – ответила она.

Он моргнул.

– Что?

– Говорю, ничего страшного. У нас так здороваются. Вы не местный, сразу видно.

– А если страшного правда ничего нет?

– Тогда тем более. Вода нужна?

– Почему вода?

– Потому что у вас лицо как у человека, который сейчас купит воду, сигареты и будет делать вид, что приехал случайно.

– Я не курю.

– Все не курят. Потом пачку берут на всякий случай. Вдруг жизнь длинная.

Она жевала семечки. Не выплёвывала шелуху, а куда-то ловко прятала её за щёку, как хомяк с налоговой тайной. На бейджике было написано: ЗОЯ. СТАЖ 17 ЛЕТ. НИЧЕГО СТРАШНОГО.

Максим взял бутылку воды из холодильника. Холодильник гудел, дрожал и пах мокрым электричеством. Ещё он взял вафли, потому что увидел их и вдруг вспомнил мамины посылки автобусом: варенье, носки, вафли, таблетки, бумажка с неровным «Максиму». Он не ел эти вафли. Они лежали в шкафу, черствели, потом Рита выбрасывала, а он злился: «Зачем ты трогаешь мои вещи?» Хотя это были не вещи. Это были мамины попытки дотянуться до него через сахар и муку.

– Двести сорок, – сказала Зоя, пробивая товар.

– Карта?

– Карта у вас там. – Она кивнула на телефон.

– В смысле?

– Ну маршрут ваш. Карта.

– Я про оплату.

– А. Оплата любая. Деньгами проще. Памятью дороже.

Максим посмотрел на неё.

– Вы все тут так разговариваете?

– Как?

– Как будто репетировали в кружке тревожной метафоры.

Зоя впервые улыбнулась. Улыбка у неё была быстрая, кривоватая, с золотой коронкой сбоку.

– Москва?

– Что Москва?

– Вы из Москвы. У вас там все думают, если человек сказал что-то не по инструкции, значит, он метафора.

– А вы кто?

– Продавец. Зоя. Разведена. Дочь в Краснодаре, не звонит, но сторис смотрит. Давление скачет, кот ссыт в тапки, участковый должен мне восемьсот рублей, потому что занял до получки и перевёлся. Ещё вопросы по символизму?

Максим замолчал. Вот так у неё получилось. Одной фразой сняла с себя весь туман и встала перед ним обычной женщиной в магазине с красными волосами, котом-подлецом и дочерью, которая лайкает чужие завтраки, но не набирает мать.

– Извините, – сказал он.

– Ничего страшного.

Теперь фраза прозвучала не как приветствие, а как приговор.

Максим приложил карту к терминалу. Терминал пискнул, но не так, как обычно. На экране кассы появилась строка: Вода – 80. Вафли – 160. Облегчение – 1.

– Что это? – спросил Максим.

– Где?

– Облегчение.

Зоя наклонилась к экрану. Прищурилась.

– А. Это акция.

– Какая ещё акция?

– Для проезжих. Первое облегчение почти бесплатно.

– Уберите.

– Уже пробилось.

– Сделайте возврат.

– На облегчение возврата нет.

Она сказала это так буднично, что Максиму стало холодно, несмотря на магазинную жару. Он посмотрел на чек, который медленно выползал из кассы. Бумажная змейка с цифрами. Зоя оторвала чек и протянула ему. На самом низу, под итогом, было напечатано мелко: Вы отказались от одного разговора. Списание подтверждено.

Максим почувствовал, как в груди что-то провалилось.

– Что это значит?

– А вы сами не знаете?

– Нет.

– Тогда ничего страшного.

Он сжал чек.

– Вы понимаете, что происходит?

Зоя перестала жевать. Это было заметно. До этого её лицо жило своей мелкой магазинной жизнью: семечки, касса, усталость, брови, насмешка. Теперь оно чуть застыло. Не испугалось. Скорее стало осторожнее.

– Происходит всегда одно и то же, – сказала она. – Люди едут мимо того, что им больно. Потом удивляются, что приехали не туда.

– Я еду к матери в больницу.

– Все куда-то едут.

– Она в реанимации.

– Ничего страшного.

Максим резко ударил ладонью по прилавку. Вафли подпрыгнули. Где-то на полке звякнули банки.

– Не говорите так.

Зоя посмотрела на его руку. Потом на него. И вдруг весь магазин стал тише. Даже холодильник будто перестал гудеть.

– А вы сами сколько раз так говорили? – спросила она.

Он хотел ответить сразу. Хотел сказать: никогда. Или: это другое. Или: вы меня не знаете. Но слова не пошли. Потому что знал. Конечно, знал. «Ничего страшного, мам, я потом заеду». «Ничего страшного, Рит, это просто работа». «Ничего страшного, Артём маленький, забудет». «Ничего страшного, отец сам был виноват». «Ничего страшного, Дрон выкрутится». «Ничего страшного, я просто не взял трубку».

Зоя снова начала жевать. Медленно.

– Вот видите, – сказала она. – Наш человек.

Максим взял воду, вафли и вышел на улицу. Воздух снаружи был сырой, холодный, и пах дымом. Мужчина в ватнике всё ещё курил у крыльца. Вроде та же сигарета, хотя прошло минут десять. Может, он курил одну бесконечную сигарету, как некоторые люди живут одну бесконечную обиду.

– Купил? – спросил он.

– Воду.

– Все сначала воду.

– А потом?

– Потом кто как. Кто водку. Кто верёвку. Кто открытку «С юбилеем», хотя ехал на похороны. У нас ассортимент гибкий.

Максим пошёл к машине.

– Ты чек не выкидывай, – сказал мужчина ему в спину.

– Почему?

– Пригодится. Когда будешь спорить, что ничего не было.

Максим остановился. Обернулся. Мужчина уже смотрел куда-то мимо него, на дорогу. По улице шла женщина с пустой коляской. Не катила быстро, не плакала, не выглядела безумной. Просто шла и качала пустую коляску, будто ребёнок внутри спал. Из одного дома донёсся смех. Из другого – кашель. На столбе висело объявление: ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК. ОСОБЫХ ПРИМЕТ НЕТ. Ни фотографии, ни имени. Только эта фраза. Особых примет нет. Максим вдруг подумал, что если он пропадёт, про него можно будет написать так же.

Он сел в машину. Мотор всё ещё работал. Хорошо. Хоть что-то в этом месте не умерло от символизма. Он положил воду на пассажирское сиденье, вафли – рядом. Чек засунул в карман куртки, потом достал, посмотрел ещё раз. Надпись про отказ от разговора осталась. Не исчезла. Это почему-то было хуже. Если бы исчезла, можно было бы решить, что он сходит с ума. Если осталась – значит, сходит с ума мир. Или просто наконец перестал притворяться нормальным.

Навигатор сказал:

– Контрольная точка пройдена.

– Что я потерял?

Пауза.

– Уточните вопрос.

– Не прикидывайся пылесосом. Что значит «списание подтверждено»?

– Вы выбрали снижение эмоциональной нагрузки на участке маршрута.

– Я не выбирал.

– Вы повернули.

– Я повернул, потому что ты заблокировала обычный маршрут.

– Решение принято пользователем.

Максим засмеялся. Теперь уже почти спокойно.

– Отлично. Даже магия у нас как банк. Сама навязала услугу, потом пользователь виноват.

Навигатор молчал.

Он открыл телефон и снова попытался набрать Артёма. Гудок пошёл. Один. Второй. Максим замер, боясь дышать, словно дыхание могло спугнуть связь.

– Да, – сказал Артём.

Голос сына был тихой иголкой.

– Артём, – сказал Максим слишком быстро. – Прости, я видел звонок, я не успел, у меня тут связь пропала, я…

– Я не звонил.

Максим закрыл глаза.

– Звонил.

– Нет.

– Сын, у меня был пропущенный от тебя.

– Я не звонил, – повторил Артём. Уже раздражённее. – Я на математике был. У нас телефоны забирают.

Максим молчал. Математика. Школа. Телефоны забирают. Нормальный мир пытался просунуть руку через щель и вернуть ему хоть какую-то опору.

– Ты где? – спросил Артём.

– Еду к бабушке.

– Она умрёт?

Вот это было детское. Не мягкое, не подготовленное, не обёрнутое в «состояние тяжёлое». Просто прямо. Как нож на стол.

– Не знаю, – сказал Максим.

Артём тоже помолчал.

– Ты вчера не пришёл.

– Знаю.

– Ты обещал.

– Знаю.

– Зачем тогда обещал?

Вопрос был простой. Взрослые редко задают такие вопросы, потому что боятся получить простой ответ. Максим смотрел на вывеску магазина «ВСЁ НОРМАЛЬНО», на мужчину в ватнике, на пустую коляску, которая уже исчезала за поворотом, и понимал, что если сейчас скажет «работа», «не получилось», «сложилось», «клиент», то потеряет что-то ещё. Не звонок. Не голосовое. Может, гораздо хуже – последний кусок доверия, который сын всё ещё почему-то держал в руке, как сломанную игрушку.

– Потому что я хотел быть отцом, который приходит, – сказал Максим. – А оказался отцом, который только обещает.

На той стороне стало тихо. В этой тишине не было прощения. Но не было и сброса.

– Мама сказала, что бабушка в больнице.

– Да.

– Ты её любишь?

Максим открыл рот. Закрыл. За окном Зоя вышла на крыльцо магазина с кружкой, посмотрела в его сторону, будто знала, какой вопрос сейчас прозвучал, и отвернулась.

– Да, – сказал Максим. – Просто плохо.

– Что плохо?

– Люблю плохо.

Артём молчал так долго, что Максим решил: всё, оборвалось. Потом сын сказал:

– Мне надо на урок.

– Хорошо.

– Позвони потом.

Слово ударило его почти смешно. Потом. Но теперь это сказал не он. И от этого в слове была не трусость, а маленькая возможность.

– Позвоню, – сказал Максим. И быстро добавил: – Сегодня. После обеда. Не когда-нибудь.

– Ладно.

Связь оборвалась.

Максим сидел с телефоном у уха ещё несколько секунд. Потом опустил руку. В груди болело. Неприятно, тупо, безо всякой пользы. Но эта боль не исчезла. Не списалась. Не превратилась в свободную дорогу. Она осталась с ним, как тяжёлая сумка, которую наконец перестали нести за тебя.

Навигатор сказал:

– Эмоциональная нагрузка повышена.

– Знаю.

– Доступен облегчённый вариант продолжения маршрута.

Максим посмотрел на экран. На карте появилась новая синяя линия, аккуратная, короткая, ведущая в обход посёлка обратно к трассе. Рядом другая – серая, длиннее, через улицу с названием «Отложенная», потом через переезд, потом к старой дороге.

– А обычный? – спросил Максим.

– Серый маршрут.

– Что там?

– Возможна встреча с неприятным воспоминанием.

– Конечно.

Он завёл передачу, хотя машина и так была заведена, просто рука сделала привычное движение. Посмотрел в зеркало. В магазине Зоя стояла у окна, пила из кружки и смотрела на него без всякой мистической торжественности. Просто продавщица. Красные волосы, нарисованные брови, кот, который ссыт в тапки, дочь в Краснодаре. Живая. Неприятная. Настоящая.

Максим поднял руку, не то прощаясь, не то признавая поражение. Зоя не махнула в ответ. Только сказала что-то, но через стекло он не услышал. По губам показалось: «Ничего страшного».

Он вырулил со стоянки и выбрал серую дорогу.

Машина покатила через посёлок. Дома смотрели на него окнами. На одном заборе было написано: Потом – это тоже место. Только там никто не ждёт. Буквы были неровные, белой краской, как будто писал человек ночью, злясь и спотыкаясь. Максим проехал мимо, но фраза осталась на внутренней стороне черепа.

На выезде из посёлка стоял ещё один знак. Тот же белый прямоугольник, только перечёркнутый красной линией: Ничего Страшного. Под ним кто-то приколотил маленькую деревянную табличку: Возвращаются все. Не все замечают.

Навигатор молчал.

Через пять километров дорога вывела его обратно на трассу. Пробки не было. Никакой аварии, никаких фур, никакой полицейской машины поперёк полос. Только ровная мокрая дорога, серое небо и редкие автомобили впереди. Как будто всё, что остановило его, существовало только для того, чтобы он свернул.

Максим достал чек из кармана и положил его на приборную панель. Бумажка дрожала от вибрации мотора. Внизу всё ещё было напечатано: Вы отказались от одного разговора. Списание подтверждено.

Он взял вафлю, надкусил. Сухая, сладкая, крошилась на куртку. Никакого вкуса детства. Просто дешёвая вафля из странного магазина. Но почему-то от неё стало ещё больнее.

Телефон пикнул. Новое сообщение от Риты.

«Артём сказал, ты поговорил нормально. Не испорти это».

Максим перечитал. Потом ещё раз. На этот раз сообщение не исчезло.

Он хотел ответить: «Постараюсь». Потом стёр. Написал: «Не испорчу». Посмотрел. Слишком смело. Слишком похоже на обещание человека, который вчера уже не пришёл. Он стёр и написал проще:

«Я буду звонить ему сегодня. И завтра тоже».

Отправил.

Через минуту Рита ответила:

«Посмотрим».

Одно слово. Без веры. Но и без закрытой двери.

Максим положил телефон обратно в держатель. Навигатор перестроил маршрут. До Северска – десять часов пятьдесят две минуты. Эмоциональная нагрузка не отображалась. Может, потому что он выбрал серый маршрут. Может, потому что приложение устало издеваться. А может, потому что настоящую нагрузку невозможно посчитать, пока человек наконец не перестанет от неё бежать.

Впереди трасса уходила в низкое серое небо. Максим ехал, и старая машина дрожала под ним, живая, упрямая, отцовская. Где-то в кармане лежал чек за облегчение. Где-то в больнице мать то приходила в сознание, то уходила. Где-то в школе Артём сидел на математике и, возможно, думал о нём. А впереди, километрах в ста или двухстах, уже ждала следующая точка маршрута.

Он почему-то был уверен, что она тоже будет называться как-нибудь мерзко точно.