Читать книгу "Фургон забытых книг"

– Что? – спросил я.

Он мяукнул. Впервые. Голос оказался низкий, прокуренный. Как будто внутри кота жил маленький старый диспетчер.

– Не начинай, – сказал я. – Я сам понял.

Но я не понял. Ничего я не понял. Я только почувствовал, что у этой доставки есть зубы. Дальше дорога стала хуже. Асфальт пошёл волнами, ямами и заплатками, как старое лицо после неудачной жизни. Фургон подпрыгивал. Книги стукались. Кот иногда открывал глаза, чтобы убедиться, что я всё ещё делаю всё неправильно. Посёлок Лесной встретил нас знаком, покосившимся набок, будто сам посёлок не был уверен, хочет ли он называться Лесным. Под знаком кто-то маркером дописал: «тут скучно». Ниже другой человек ответил: «зато тихо». Третий добавил совсем мелко: «кому как». Я сразу проникся.

В Лесном было две улицы, магазин, остановка с облупленной лавкой, заросший клуб и водонапорная башня, торчащая над домами, как ржавая мысль. Дома стояли разные: одни ещё держались, с занавесками, цветами, собаками и спутниковыми тарелками; другие уже сдавались – с проваленными заборами, слепыми окнами и травой по пояс. У каждого дома был свой способ стареть. Люди тоже так умеют. Я остановился у магазина «Ромашка». На вывеске ромашка была похожа на яичницу. Возле двери курила женщина в синей жилетке продавщицы. Курила с таким выражением, будто каждая затяжка – это маленькая месть покупателям.

– Здравствуйте, – сказал я.

Она посмотрела на фургон. Потом на меня. Потом на кота, который сидел у лобового стекла и изображал владельца бизнеса.

– Книжки продаёте?

– Развожу.

– Кому они тут нужны?

Хороший вопрос. Настолько хороший, что я сам чуть не развернулся.

– Валентину Матвеевну Сомову знаете? Дом у водонапорной башни.

Женщина перестала курить. Просто замерла с сигаретой у губ.

– А вы ей кто?

– Курьер.

– Книжный?

– Получается.

Она усмехнулась, но как-то без радости.

– Поздно вы.

У меня внутри что-то неприятно щёлкнуло.

– Умерла?

– Нет. Это хуже.

Она выбросила сигарету, придавила носком.

– Сын её забрал.

– Куда?

– В дом. В свой. Или в квартиру. Кто его знает. Но бабка пока там. Дом закрыт. Вещи вывозят.

– Мне нужно отдать ей книгу лично.

Продавщица посмотрела на меня так, будто я сказал, что мне нужно вручить луне квитанцию.

– Сыну отдадите.

– Нельзя сыну.

– Тогда не отдадите.

– Почему?

Она кивнула в сторону дороги.

– Потому что сын у неё такой, что ему и пустую бутылку доверять нельзя. Всё сдаст, продаст и ещё скажет, что так и было.

Я достал карточку.

– Здесь написано: дом у водонапорной башни. Не сыну.

Продавщица прочитала. Лицо у неё изменилось. Не сильно, но я уже начал замечать эти маленькие человеческие поломки: бровь опустилась, рот стал тоньше, взгляд убежал в сторону.

– Это Вера писала?

– Вы её знали?

– Кто ж её не знал. Она сюда лет двадцать ездила. Фургон этот помню. Дети за ним бегали, как за мороженщиком. Только мороженое тает, а книги потом дома валяются, пока мать не выкинет.

– Валентина Матвеевна где сейчас?

Женщина помолчала.

– Идите к башне. Там увидите. Только не лезьте, если Серёга дома.

– Серёга – сын?

– Ага.

– Опасный?

– Хуже. Родной.

Это было сказано так, что я сразу понял: в Лесном Серёгу любят примерно как плесень в банке с вареньем. Вроде своя, домашняя, но лучше бы её не было. Я купил бутылку воды и пачку печенья. Не потому, что хотел печенья, а потому что в маленьких магазинах нельзя просто спросить больную семейную историю и уйти. Надо что-то купить. Таков древний деревенский налог на информацию. Когда я вернулся к фургону, кот сидел уже не на панели, а на водительском сиденье.

– Слезай.

Он не слез.

– Я серьёзно.

Он посмотрел на меня. Я открыл дверь шире.

– Чек, мне сорок три года. У меня болит спина, кредитка почти пустая, и я только что узнал, что покойная женщина была знакома со мной в детстве. Не заставляй меня ещё и спорить за водительское место.

Кот медленно поднялся. Очень медленно. Так медленно, что я успел постареть. Потом перешёл на пассажирское.

– Спасибо.

Он сел с таким видом, будто сделал мне одолжение, за которое я теперь обязан ему почку. Дом у водонапорной башни нашёлся быстро. Башня была старая, ржавая, на четырёх ногах, с круглым баком наверху. Возле неё стоял деревянный дом с голубыми наличниками. Наличники облезли, но всё ещё старались быть красивыми. Как женщины, которые красят губы перед походом в поликлинику.

У ворот стояла белая «Газель». Двое мужиков выносили из дома коробки. Один курил прямо с коробкой в руках. Второй ругался на шкаф, который не хотел пролезать в дверь. Во дворе лаяла собака. На крыльце стоял мужчина лет пятидесяти, широкий, краснолицый, в спортивных штанах и майке. На шее золотая цепь. Из тех цепей, которые ничего не украшают, а только сообщают: человек верит в металл больше, чем в совесть. Серёга. Можно было не спрашивать. Я припарковался у забора. Кот вдруг стал напряжённым. Не смешно напряжённым, как кот перед пылесосом, а тихо. Уши вперёд. Глаза узкие.

– Сиди здесь, – сказал я.

Взял зелёную книгу и вышел. Серёга сразу меня заметил.

– Чего надо?

Есть люди, которые даже «здравствуйте» произносят как «пошёл вон». Серёга был из тех, кто решил не тратить время на лишние слоги.

– Валентину Матвеевну ищу.

– Нет её.

– В смысле?

– В прямом. Нет.

Я посмотрел на дом. В окне за шторой мельнуло лицо. Старое, маленькое, белое. И тут же исчезло.

– Мне нужно отдать ей книгу.

Серёга спустился с крыльца.

– Мне отдавай.

– Не могу.

– Почему?

Я показал карточку. Он прочитал. Улыбнулся. Улыбка у него была плохая. Не злая даже. Хозяйская. Так улыбаются люди, которые привыкли, что слабые предметы – старики, дети, женщины, кошельки, чужие письма – можно брать руками без спроса.

– А, это Вера чудит, – сказал он. – Сдохла уже, а всё чудит.

Я почувствовал, как в груди поднимается злость. Не благородная. Обычная. Грязная. С примесью страха.

– Книга для Валентины Матвеевны.

– Мать плохо себя чувствует.

– Я на минуту.

– Не надо ей никаких книг.

– Она сама скажет.

Серёга подошёл ближе. От него пахло потом, сигаретами и чем-то сладким, как дешёвый одеколон из ларька.

– Ты кто такой вообще?

– Курьер.

– Вот и курьерь отсюда.

Один из грузчиков засмеялся. Второй сделал вид, что не слышит. Собака за забором залаяла сильнее. И тут из фургона донёсся грохот. Не просто звук. Настоящий такой грохот, будто внутри рухнула полка, чемодан, жизнь и небольшой шкаф. Все обернулись. Боковая дверь фургона распахнулась. На дорогу вылетела пачка книг. За ней – старый атлас. Потом металлическая миска. Потом рыжий кот. Чек приземлился тяжело, но достойно. Поднял хвост трубой и пошёл прямо к воротам.

– Эй! – сказал я.

Он не остановился. Серёга посмотрел на кота.

– Это ещё что за хрень?

Кот подошёл к калитке, просунул морду между прутьями и вдруг заорал. Не мяукнул. Заорал так, будто его резали, хоронили и одновременно просили подписать согласие на обработку персональных данных. Собака внутри двора замолчала. Грузчики замолчали. Даже Серёга моргнул. В окне снова появилась Валентина Матвеевна.

Теперь я увидел её хорошо. Маленькая старуха в серой кофте. Волосы жидкие, белые, собраны в пучок. Лицо испуганное. Но не слабое. Нет. У испуганных людей иногда бывает лицо тех, кто уже слишком долго терпел и теперь боится не чужой силы, а своей последней. Она прижала ладонь к стеклу. Увидела кота. И вдруг заплакала. Я не сразу понял. Она просто стояла за окном, а лицо у неё сморщилось, как бумага, которую слишком долго держали в кулаке. Серёга выругался и шагнул к калитке.

– Пошёл отсюда, зверь!

Кот не пошёл. Он сел. Прямо перед воротами. И стал смотреть на дом. Я держал зелёную книгу в руке и чувствовал, что вся моя прежняя жизнь – заказы, рейтинг, пельмени, диван, привычка никуда не влезать – стоит где-то позади и машет мне: «Паша, не надо. Паша, уезжай. Паша, это не твоё». А впереди был дом у водонапорной башни, плачущая старуха за стеклом, сын с золотой цепью и кот, который, кажется, только что объявил войну. Серёга повернулся ко мне.

– Забирай свою скотину и вали.

Я посмотрел на книгу. Потом на окно. Потом на кота.

– Не могу, – сказал я.

– Чего?

– У меня доставка.

И сам удивился, насколько спокойно это прозвучало.

Глава 3. Дом, где ждут

В детстве я думал, что смелость – это когда человек лезет в драку первым. Потом вырос и понял: нет. Это дурь, гормоны, плохое воспитание и уверенность, что нос заживёт сам. Смелость начинается позже. Когда ты стоишь у чужой калитки, держишь в руке старую книгу, а на тебя идёт мужик с золотой цепью и лицом человека, который уже мысленно примеряет твою челюсть к собственному кулаку. Серёга остановился в двух шагах.

Два шага – это вроде бы мало. Но когда перед тобой широкий мужик с руками, как два пакета цемента, два шага превращаются в целую географию. Между нами была трава, пыль, собачий лай, рыжий кот и моё внезапное желание оказаться где-нибудь в другом месте. Например, в стоматологическом кресле. Или на собрании жильцов. Или даже в лифте, где умерла селёдка. Где угодно, лишь бы не здесь.

– Какая ещё доставка? – спросил Серёга.

– Обычная. Книжная.

– Я тебе сказал, мать болеет.

– Я тоже много чего себе говорю по утрам. Например, что с понедельника начну зарядку.

Серёга не оценил. Очень зря. Шутка была слабая, но не настолько, чтобы за неё бить. Кот сидел у калитки и смотрел на дом. Спокойно. Будто всё это было не его дело, а наше, человеческое, жалкое. В окне за занавеской всё ещё стояла Валентина Матвеевна. Ладонь на стекле. Маленькая, сухая ладонь. Такая ладонь бывает у людей, которые всю жизнь мыли чашки, стирали тряпки, держались за поручни автобусов, гладили детей по головам, а потом однажды обнаружили, что собственные руки стали похожи на корни.

– Давай книгу, – сказал Серёга. – Я передам.

– Нельзя.

– Кто запретил?

– Покойница.

Он хмыкнул.

– Покойница мне не указ.

Вот это была хорошая фраза. В ней весь Серёга помещался. Живые ему, видимо, тоже не особо были указ, а покойные вообще потеряли право голоса. Удобно жить, когда весь мир у тебя без права подписи. Я сунул карточку обратно в книгу.

– Мне нужно лично.

– Я сейчас лично тебе врежу.

Грузчик у «Газели» перестал курить. Второй, который тащил коробку, поставил её на землю. Собака в будке снова залаяла, но уже как-то неуверенно, будто тоже чувствовала, что дело перестало быть просто дворовой перепалкой. Я мог уйти. Вот честно – мог. Более того, это был бы самый разумный поступок за последние сутки. Я мог сказать: «Понял, извините, всего доброго». Мог сесть в фургон, завести этот голубой шкаф на колёсах, бросить книгу обратно в ящик и сказать коту: «Ну что, рыжий, попытались, не вышло». И кот бы, наверное, посмотрел на меня так, как смотрят на людей, которые сдают билет за минуту до отправления.

И именно этот взгляд я почему-то не хотел видеть. Не Серёгин кулак меня пугал. Кулак – штука простая. Болит, синеет, проходит. Меня пугало другое: что я уеду, а женщина за окном останется стоять с ладонью на стекле. И будет знать, что книга была рядом. Совсем рядом. У калитки. В трёх метрах. Но снова не дошла. Не знаю, почему это меня задело.

Наверное, у каждого человека внутри есть такая точка, куда попадает не всякая боль, а только своя, точно подобранная. У меня, как оказалось, это были недоставленные вещи. Письма, книги, слова. Всё, что почти дошло и не дошло. Почти – вообще мерзкое слово. Почти успел. Почти сказал. Почти любил. Почти был нормальным человеком.

– Слушайте, – сказал я, стараясь говорить ровно. – Я отдам ей книгу и уеду. Мне от вас ничего не надо.

– А мне от тебя надо, чтобы ты свалил.

– Понимаю.

– Да что ты всё понимаешь? – Серёга шагнул ближе. – Ты кто такой, чтобы сюда лезть? Курьер? Вот и курьерь по своим заказам. Моя мать. Мой дом. Мои дела.

– Дом её, – сказал я.

Тишина получилась неприятная. Даже кот повернул голову. Серёга улыбнулся. Уже без улыбки. Бывает такое лицо: губы растянулись, а человек внутри достал топор.

– Чего сказал?

– Я говорю, дом Валентины Матвеевны.

– Ты документы видел?

– Нет.

– Вот и закрой рот.

И тут, как назло, из дома раздался стук. Тук. Все повернулись. Тук-тук. Это было изнутри. Не громко, но отчётливо. Будто кто-то бил ложкой по стеклу или костяшками по раме. Валентина Матвеевна стояла у окна и стучала. Потом губы её зашевелились. Слов не было слышно. Только рот. Маленький, проваленный. Он открывался и закрывался, как у рыбы, которую забыли в ведре. Серёга бросился к крыльцу.

– Мать, отойди от окна!

Она не отошла. Наоборот. Прижалась ближе. И я вдруг понял, что она смотрит не на меня. И не на книгу. Она смотрит на кота. Рыжий поганец сидел у калитки и, кажется, прекрасно понимал, какой эффект производит. Валентина Матвеевна снова постучала. Потом подняла палец и показала на кота. Серёга обернулся.

– Зверюга ей голову морочит, – сказал он.

– Кот? – не выдержал я.

– А что? У старых совсем крыша едет. Она и так две недели ноет, что ей Вера снится. Теперь кота увидела – вообще начнётся.

– Может, начнётся что-то нужное.

– Ты психолог, что ли?

– Нет, курьер.

– Вот и стой молча.

Он поднялся на крыльцо, открыл дверь и исчез в доме. Внутри тут же началось шипение голосов. Старческий высокий, тонкий, как нитка. И Серёгин – плотный, тяжёлый, давящий. Слов не разобрать, но интонации понятны. Люди вообще часто думают, что смысл в словах. Нет. Смысл в том, как человек говорит «я тебе добра желаю». Можно сказать так, что сразу хочется вызвать полицию. Я стоял у калитки и не знал, что делать. Кот знал. Он встал, протиснулся между прутьями – я даже не понял как, у него же пузо было как у депутата на банкете, – и оказался во дворе.

– Эй! – сказал я.

Кот пошёл к крыльцу. Собака в будке сделала «ррр», но как-то формально. Для порядка. Видимо, у кота была репутация или выражение морды, с которым спорить не принято.

– Заберите кота, – сказал один из грузчиков.

– Попробуйте сами, – сказал я.

Грузчик посмотрел на Чека и решил не пробовать. Умный человек. Видно, жизнь его уже чему-то научила. Кот дошёл до крыльца. Сел у двери. И снова заорал. На этот раз короче. Грубее. Как будто матом, только на кошачьем. В доме что-то упало. Потом дверь распахнулась. На пороге стояла Валентина Матвеевна.

Она была меньше, чем за стеклом. Всегда так со стариками: через окно они ещё кажутся частью дома, а рядом с тобой вдруг понимаешь, как мало в них осталось тела. На ней была серая кофта, тёмная юбка и тапочки. Одни из тех тапочек, которые покупают на рынке «чтобы удобно», а потом человек проходит в них последние годы своей жизни. Волосы выбились из пучка. Лицо белое. Но глаза… глаза были живые. Очень. Слишком живые для человека, которого сын уже мысленно упаковал вместе с сервизом.

– Маркиз, – сказала она.

Кот подошёл к ней и потёрся боком о её ногу. Я посмотрел на кота.

– Чек, значит?

Кот даже не обернулся. Вот тебе и Чек. Валентина Матвеевна медленно наклонилась. Рука дрожала. Она коснулась рыжей спины, и кот вдруг стал не начальником склада, не вредным старым хрычом, а просто котом. Большим, тёплым, знакомым. Он выгнул спину и заурчал так громко, что я услышал даже у калитки. Серёга появился за её спиной.

– Мать, ты куда вылезла?

– Маркиз пришёл, – сказала она.

– Какой Маркиз? Это чужой кот.

– Это Маркиз.

– Мать, Маркиз сдох двадцать лет назад.

Она подняла на него глаза.

– Люди тоже иногда дохнут раньше смерти, Серёжа. И ничего. Ходят.

Грузчик тихо присвистнул. Я подумал: вот она. Вот это да. Маленькая старуха в тапочках только что вынесла сыну приговор без адвоката и свидетелей. И даже не повысила голос. Серёга покраснел.

– Зайди в дом.

– Нет.

– Мать.

– Нет, – повторила она и посмотрела на меня. – Вы от Веры?

Я поднял книгу.

– Да. Она просила передать лично.

Валентина Матвеевна на секунду закрыла глаза. Не как человек, которому стало плохо. А как человек, который очень долго держал дверь изнутри, а теперь услышал снаружи правильный стук.

– Знала ведь, – сказала она. – Паршивка. Знала.

Серёга шагнул к ней.

– Ничего ты брать не будешь.

Я не успел среагировать. Валентина Матвеевна успела. Она повернулась к сыну и сказала:

– Серёжа, если ты сейчас не отойдёшь, я скажу этим людям, где лежат твои документы на дом.

Серёга застыл. Вот теперь стало интересно всем. Даже собака высунула морду из будки. Грузчики переглянулись. У одного на лице было написано: «Я просто шкаф таскал, а попал в сериал».

– Какие документы? – спросил Серёга тихо.

– Те самые.

– Мать, не начинай.

– Я только начинаю.

Старость вообще коварная штука. Все думают, что старый человек слабый, потому что у него дрожат руки и таблетки в коробочке по дням недели. А старый человек иногда просто долго молчал. Очень долго. И за это время успел запомнить, где у кого спрятаны все гвозди. Я открыл калитку. Она была не заперта. Просто прикрыта. Бывает, главное препятствие в жизни – это то, что ты сам считаешь закрытым. Я вошёл во двор. Серёга смотрел на меня так, будто уже выбирал место, куда меня закопать. Но не двигался. Документы на дом, видимо, держали его крепче любой полиции. Я поднялся на крыльцо и протянул книгу Валентине Матвеевне.

– Это вам.

Она не взяла сразу. Сначала посмотрела на обложку. На зелёную ткань. На стёртый корешок. На мои пальцы. Потом медленно, очень аккуратно, будто принимала младенца или гранату, взяла книгу обеими руками.

– «Дом, где ждут», – прочитала она.

Голос у неё дрогнул.

– Вы знаете эту книгу?

Она усмехнулась.

– Я её ненавижу.

Вот такого я не ожидал.

– Тогда зачем…

– Потому что только то, что ненавидишь, и помнишь всю жизнь. Любимое забывается. Оно растворяется в тебе, как сахар в чае. А ненавистное лежит камнем. Тут. – Она постучала по груди. – Вера обещала принести мне эту книгу сорок три года назад.

Сорок три. Мой возраст. Совпадение снова кашлянуло в углу.

– И не принесла? – спросил я.

– Принесла. Только не мне.

Валентина Матвеевна повернулась и пошла в дом. Кот – Маркиз, Чек, как его там по паспорту, – пошёл за ней. Я стоял на крыльце, не зная, приглашён я или уже слишком глубоко влез. Старуха обернулась.

– Что встал? Заходи. Раз уж покойница тебя притащила.

Я посмотрел на Серёгу. Он молчал. Стиснул зубы так, что на скулах задвигались желваки.

– Я быстро, – сказал я.

– Нет, – сказала Валентина Матвеевна. – Быстро уже было. Теперь надо долго.

В доме пахло лекарствами, старым деревом, пылью и жареным луком. Этот запах есть почти в каждом старом доме. Будто люди могут быть разными, судьбы разные, обиды разные, а жареный лук везде один и тот же. В прихожей стояли коробки. На одной было написано фломастером: «посуда». На другой: «хлам». Я всегда боюсь коробок с надписью «хлам». Обычно там лежит чья-то жизнь, которую другой человек не умеет правильно назвать.

В комнате было темно. Шторы полузадёрнуты. На стене ковёр с оленями. Олени бежали через лес уже лет сорок и всё никак не могли выбежать. На серванте – хрусталь, фотографии, пластмассовые цветы. В углу – телевизор. Без звука там шёл какой-то сериал: женщина в белом халате смотрела на мужчину так, будто собиралась поставить ему диагноз «любовь». Валентина Матвеевна села в кресло у окна. Кот запрыгнул к ней на колени. Тяжело запрыгнул. Она охнула, но не согнала.

– Толстый стал, – сказала она.

Кот заурчал.

– Вы правда его знали? – спросил я.

– Я знала другого. Но этот тоже знает меня.

– Как это?

– А вот так. – Она погладила кота по голове. – Ты молодой ещё, тебе всё надо словами скрепить. А жизнь иногда без слов приходит и сразу садится на колени.

Молодой. Мне сорок три. Приятно, конечно. Но тревожно. Если я молодой, тогда кто же у нас старый? Археологическая находка? Серёга вошёл следом. Встал у двери, скрестив руки.

– Мать, не устраивай цирк.

– Серёжа, помолчи.

– Это мой дом тоже.

– Вот именно. Тоже. Не только твой.

Он открыл рот, но она подняла палец.

– Я сказала – помолчи.

И он замолчал. Валентина Матвеевна положила книгу на колени поверх кота. Кот недовольно зашевелился, но терпел. Уважал литературу или старуху. Скорее старуху. Она провела пальцами по обложке.

– Мы с Верой были подругами, – сказала она. – Не такими, как сейчас пишут в интернете: «лучшая подруга», сердечки, фотографии, поздравления. Мы были подругами молча. Понимаешь? Она приходила ко мне после техникума, садилась на кухне, ела хлеб с вареньем и молчала. Я тоже молчала. Хорошая дружба была. Без отчётов.

Я кивнул.

– Потом появился Коля.

Серёга у двери напрягся.

– Отец? – спросил я.

Валентина Матвеевна усмехнулась.

– Твой отец, Серёжа. Не его.

Серёга сплюнул в сторону, но в доме, поэтому просто сделал губами движение.

– Коля был красивый, – сказала она. – Глупый, но красивый. Это опасная смесь. Красивому глупому мужчине женщины сами придумывают душу. Потом удивляются, что там пусто.

Я чуть не улыбнулся. Валентина Матвеевна открыла книгу. Между страниц лежала закладка. Старая трамвайная карточка или билет – я не понял. Она достала её, поднесла ближе к глазам.

– Вера любила его. Я тоже. Только она первая сказала.

– А он?

– А он любил, когда его любят. Есть такие люди. Они не выбирают человека. Они выбирают зеркало, в котором лучше выглядят.

Серёга резко сказал:

– Может, хватит?

– Нет.

Он шагнул в комнату.

– Мать, я сказал…

– А я сорок три года молчала, – сказала она. – Дай мне десять минут. У тебя потом будет вся оставшаяся жизнь, чтобы снова делать вид, что ничего не было.

Серёга побледнел. Не сильно, но заметно. Его краснота ушла куда-то внутрь, оставив лицо серым. Сорок три года. Опять. Я сел на край стула. Стул жалобно скрипнул. Такие стулья всегда скрипят не от веса, а от недоверия к гостям.

– Мы договорились с Верой, – продолжала Валентина Матвеевна. – Глупо договорились. Нам было по девятнадцать. В этом возрасте человек думает, что если красиво страдает, то жизнь обязана его наградить. Вера сказала: пусть Коля сам выберет. А я сказала: да, пусть. Но я знала, что он выберет её. Она была… – старуха замолчала. – Она была как открытое окно. Рядом с ней всем казалось, что душно не навсегда.

Я посмотрел на книгу.

– А книга?

– Это была моя книга. Я дала её Вере. Там была глава про женщину, которая всю жизнь ждала у окна человека, а потом поняла, что ждала не его, а себя. Глупость, конечно. Но в девятнадцать мне казалось – правда. Я попросила Веру вернуть. Она сказала: завтра принесу.

– И не принесла?

– На следующий день она уехала с Колей.

В комнате стало тихо. Снаружи грузчики снова что-то двигали, но уже осторожнее. Словно боялись шумом повредить рассказ.

– А вы ждали? – спросил я.

Валентина Матвеевна посмотрела на меня.

– Конечно.

Слово было простое. Без украшений. И именно поэтому больное.

– Сначала книгу. Потом извинения. Потом письма. Потом что она вернётся. Потом что Коля вернётся. Потом что кто-нибудь вернётся. Потом уже неважно кто. Лишь бы дверь открылась не из-за сквозняка.

Она погладила кота.

– А потом я вышла за другого. Родила Серёжу. Жила. Картошку сажала. Варенье варила. Работала в конторе. Все думали, что всё прошло. Да я и сама так думала. Только каждый раз, когда видела зелёную обложку в магазине или библиотеке, у меня внутри начиналось это… – она поискала слово, – царапанье.

Кот перестал урчать. Я почему-то подумал, что царапанье – очень точное слово. Не боль. Не тоска. Не драма. А именно царапанье. Как будто внутри закрылась кошка и всю жизнь просилась наружу.

– Вера приезжала сюда потом, – сказала Валентина Матвеевна. – Уже с фургоном. Через много лет. С книгами. Я её увидела у магазина и спряталась за мешками с мукой. Представляешь? Старая дура. Двое детей, муж, работа, а я за мукой сижу, как партизан.

– Почему не подошли?

– Потому что если человек не пришёл сорок лет назад, глупо спрашивать его в пятьдесят девять, почему.

– А она?

– Она знала, что я там. Конечно знала. Оставила у продавщицы яблоки. Яблоки, понимаешь? Как будто яблоки могут заменить книгу.

Серёга вдруг сказал:

– Так вот почему ты её ненавидела.

Голос у него был тише. Не мягкий, нет. Просто в нём впервые появилась щель. Валентина Матвеевна посмотрела на сына.

– Я её не ненавидела. Это хуже.

– Что хуже?

– Я её ждала.

Серёга отвернулся к окну. Мне стало неуютно. Так бывает, когда попадаешь в чужую семейную комнату, где только что сняли простыню с мебели, а под ней не пыль, а сорок лет недоговорённости.

– Но почему Вера сейчас прислала книгу? – спросил я. – После смерти?

Валентина Матвеевна открыла первую страницу. Прочитала свою старую злую надпись: «Я ждала. Ты не пришла». Пальцы её дрогнули.

– Потому что при жизни стыднее.

Она перевернула страницу. Между листами лежал конверт. Тонкий. Желтоватый. Запечатанный.

На нём было написано:

«Вале. Если Павел всё-таки довезёт». Я почувствовал, как у меня холодеет спина.

– Почему там моё имя? – спросил я.

Валентина Матвеевна не ответила. Она смотрела на конверт. Серёга тоже смотрел. Кот поднял голову. Я хотел, чтобы кто-нибудь сказал: «Да совпадение, мало ли Павлов на свете». Но никто не сказал. Потому что все уже понимали: нет. Не мало ли. Валентина Матвеевна надорвала конверт. Руки у неё тряслись. Я хотел помочь, но не стал. Некоторые письма человек должен открыть сам, даже если пальцы уже плохо слушаются.

Внутри был лист. Она развернула его и начала читать про себя. Сначала лицо у неё было неподвижным. Потом губы задрожали. Потом она закрыла рот ладонью. Кот спрыгнул с её колен, будто понял, что сейчас человеку понадобится место для боли.

– Что там? – спросил Серёга.

Она не ответила.

– Мать.

Она подняла глаза на меня.

– Ты правда Паша Суханов?

Я кивнул.

– Мать твою как звали?

– Татьяна.

– Татьяна… – повторила она. – Таня с улицы Садовой?

Я не любил, когда чужие люди называли мою мать Таней. Мать у меня была мать. Татьяна Викторовна для соседей. Таня – для тех, кто знал её до меня. А это всегда неприятно: понимать, что у родителей была жизнь, где тебя ещё не существовало, и они там смеялись, целовались, врали, делали глупости и, возможно, были счастливы.

– Да, – сказал я. – Мы жили на Садовой, когда я был маленький.

Валентина Матвеевна снова посмотрела в письмо.

– Вера пишет, что должна была отвезти тебе книгу. Тебе и твоей матери. В тот день, когда вы уезжали.

– Куда уезжали?

– От отца.

Я сжал пальцы.

– Мой отец умер, когда мне было пять.

– Нет, – сказала Валентина Матвеевна.

Одно слово. И комната стала другой. Не темнее. Не страшнее. Просто в ней вдруг исчез пол под ногами. Такое бывает в лифте, когда он дёргается вниз, а тело на секунду забывает, что оно тело, и становится мешком с испугом.

– Что значит нет?

Серёга посмотрел на меня. Уже без злости. Почти с интересом. Как человек, который пришёл на драку, а попал на чужой обвал. Валентина Матвеевна протянула мне письмо.

– Я не знаю, имею ли право.

– Уже поздно, – сказал я.

Она кивнула. Я взял лист. Почерк Веры Сергеевны. Синий. Ровный. Невыносимо спокойный.

«Валя. Я трусила всю жизнь. Ты это знала лучше других. Я не принесла тебе книгу, потому что боялась посмотреть тебе в лицо. Потом не принесла, потому что прошло слишком много времени. Потом потому что у тебя родился Серёжа. Потом потому что умер Николай. Потом потому что я сказала себе: старые раны лучше не трогать. Это была ложь. Старые раны не становятся лучше. Они просто учатся носить одежду. Ты ждала не книгу. Ты ждала, что я признаю: я забрала не только её. Я забрала у тебя право знать правду. Николай ушёл не ко мне. Он ушёл от нас обеих. А через год вернулся к Татьяне Сухановой. Да, той самой. У них был мальчик Паша.

Когда Татьяна решила уехать, она попросила меня передать Паше книгу. Детскую. “Путешествие голубого фургона”. Она сказала: если мальчик будет спрашивать отца, пусть у него будет хотя бы история, где фургон всегда возвращается. Я не довезла. Я опоздала на один день. А на следующий день Татьяна сказала всем, что отец Паши умер. Я молчала. Прости меня, если сможешь. И отдай Паше то, что я не смогла. Вера».

Я читал медленно. Слова не сразу становились смыслом. Они сначала были просто чернилами. Потом строками. Потом вдруг начали входить внутрь, и каждое входило не как слово, а как маленький тупой предмет. Отец не умер. Мать соврала. Вера не довезла книгу. Путешествие голубого фургона. Я посмотрел на Валентину Матвеевну.

– Где эта книга?

Она покачала головой.

– Здесь написано – отдай Паше то, что я не смогла.

– Где?

В комнате стало так тихо, что я услышал, как на кухне капает кран. Кап. Кап. Кап. Серёга вдруг сказал:

– В коробках посмотри.

Мы все повернулись к нему. Он пожал плечами, но уже без прежней наглости.

– Ну а что. Если мать её книгу сорок лет хранила, может, и эта где-то валяется.

– Я не хранила, – сказала Валентина Матвеевна.

Но сказала как-то неуверенно.

– Хранила, – сказал Серёга. – Ты всё хранишь. Даже квитанции за девяносто восьмой год. У тебя в шкафу полстраны похоронено.

Она хотела возразить, но не стала. Мы пошли к коробкам. И вот странно: пять минут назад я был чужим мужиком, которому здесь могли дать по лицу. А теперь мы втроём – я, старуха и её неприятный сын – рылись в коробках, как родственники после пожара. Кот сидел на пороге комнаты и наблюдал. Не помогал, конечно. Коты вообще мастера духовного сопровождения без физического участия.

В коробке «посуда» была посуда. В коробке «хлам» оказалась жизнь: открытки, школьные тетради Серёги, значки, старые ключи, фотографии, засохший букет, три пузырька из-под духов, часы без ремешка, чёрно-белый снимок Николая. Красивый был мужик. Валентина Матвеевна не соврала. Красивый и пустой. Это даже на фотографии было видно: лицо есть, а внутри сквозняк. Валентина Матвеевна долго смотрела на сервант, потом вдруг сказала:

– Внизу. За ёлочными игрушками.

– Что внизу? – спросил Серёга.

– Открой.

Он хотел возразить, но открыл дверцу. Внутри лежали скатерти, коробка с ёлочными игрушками, альбомы и стопка книг, перевязанная бельевой верёвкой.

– Я не выбросила, – сказала она, будто оправдывалась перед собой.

Серёга достал стопку. Сверху были журналы «Работница», потрёпанный том Дюма, кулинарная книга без обложки, сборник стихов с засушенным листом внутри. А в самом низу – тонкая детская книга. Голубая. С выцветшим рисунком: маленький фургон едет по дороге, а за ним бегут дети и собака. Название почти стёрлось, но я всё равно прочитал: «Путешествие голубого фургона». Ноги у меня стали ватными.

Не поэтически. А буквально. Будто кто-то выкрутил из них кости и оставил только джинсы.

– Вот, – сказала Валентина Матвеевна.

Серёга молчал. Я взял книгу. Она была лёгкая. Слишком лёгкая для вещи, которая только что изменила мой вес на земле. Открыл первую страницу.

Там было написано детским круглым почерком, видимо, моей матери: