Читать книгу "Фургон забытых книг"

«Паше. Чтобы ты знал: если кто-то не вернулся, это не значит, что он тебя не любил». Ниже другой почерк. Мужской. Неровный. «Я вернусь, когда стану лучше. Папа». Я стоял посреди чужого дома с детской книгой в руках. И впервые за много лет мне захотелось позвонить матери не для того, чтобы спросить про здоровье, коммуналку или рецепт маринада. А чтобы спросить: почему? Кот подошёл и потёрся о мою ногу.

Я не шелохнулся.

– Паша, – сказала Валентина Матвеевна тихо.

Я поднял глаза. Она сидела в кресле, маленькая, старая, с зелёной книгой на коленях. Сын стоял рядом. Не злой уже. Просто большой, растерянный мальчик, который всю жизнь думал, что мать у него старая и вредная, а оказалось – она когда-то была девятнадцатилетней девушкой, которая ждала подругу с книгой.

– Забери её, – сказала она. – Раз Вера просила.

– А ваша?

Она посмотрела на «Дом, где ждут».

– А моя наконец дошла.

И заплакала. Без красивых всхлипов. Без кино. Просто из глаз потекло, и всё. Старые люди плачут особенно страшно. У них лицо уже привыкло к боли, и слёзы выглядят не событием, а продолжением погоды. Серёга подошёл к ней. Постоял. Потом неловко положил руку ей на плечо. Так, будто никогда раньше этого не делал и теперь не знал, сколько весит материнское плечо. Она не сбросила. Я вышел на крыльцо.

С детской книгой в одной руке и фотографией в кармане. Воздух был тёплый. Над башней кружили птицы. У «Газели» грузчики курили молча. Собака уже не лаяла. Всё вокруг стало обычным, как бывает после чужого землетрясения: дома стоят, трава растёт, мухи лезут к лицу, а внутри у тебя обвалилась целая стена. Кот вышел следом. Сел рядом.

– Ты знал? – спросил я.

Он посмотрел на меня. И впервые мне показалось, что он не презирает. Нет. Он просто ждал, когда я перестану быть идиотом. Я сел в фургон. Положил детскую книгу на приборную панель. Завёл двигатель.

На телефоне было пять пропущенных от матери. Пять. Я смотрел на экран, пока он не погас. Потом включил первую передачу.

– Не сейчас, – сказал я.

Кот запрыгнул на пассажирское сиденье. Фургон дёрнулся, покатился по улице, мимо водонапорной башни, магазина «Ромашка», кривого знака и двух мальчишек на велосипедах. Первая доставка была выполнена. Только почему-то мне казалось, что доставили не книгу Валентине Матвеевне. А меня – туда, где я меньше всего хотел оказаться.

Глава 4. Мать звонила пять раз

Мать звонила пять раз. Пять – число неприятное. Один раз можно не заметить. Два – сказать себе: занята, ошиблась, палец дрогнул, у всех бывает. Три – уже тревожно, но ещё можно соврать, что связь плохая. Четыре – это почти пожар. А пять – это когда человек не просто звонит, а стучит тебе в жизнь ногой, как сосед снизу по батарее: «Я знаю, что ты там. Открой». Я не открыл. Телефон лежал на пассажирском сиденье рядом с котом. Кот положил на него лапу, как на важную улику. Экран погас. Потом снова вспыхнул. Мама. Потом опять погас. Потом пришло сообщение. «Паша, возьми трубку». Я смотрел на дорогу.

Дорога из Лесного была кривая, как объяснения взрослого человека, который всю жизнь скрывал правду. Фургон подпрыгивал на ямах, книги позади глухо постукивали в полках, детская книжка лежала на приборной панели и смотрела на меня голубой обложкой. «Путешествие голубого фургона». Очень смешно. У меня теперь был голубой фургон, кот с двумя именами, покойница в маршрутизаторе судьбы и отец, который, оказывается, не умер, а просто исчез из официальной версии моего детства. В нашей семье, как выяснилось, даже смерть можно было оформить по устной договорённости. Я хотел злиться.

Нет, не так. Я злиться уже начал. Просто злость не знала, куда ей встать. На мать? На отца? На Веру Сергеевну? На Валентину Матвеевну, которая выдала мне правду вместе с детской книгой, как сдачу в сельском магазине? На себя, потому что сорок три года жил и не догадался, что в моей биографии дыру закрыли фанерой и сверху повесили коврик?

Мать всегда говорила: «Твой отец умер рано». Рано – удобное слово. Оно многое прячет. Рано умер. Рано ушёл. Рано понял. Рано спился. Рано стал чужим. Рано – это когда не надо называть дату, причину и фамилию врача. Мне было пять. Я верил. Дети вообще верят взрослым не потому, что взрослые честные, а потому что выбора нет. В пять лет у тебя весь мир на доверенности. Мама сказала – значит, так. Мама сказала, что нельзя есть снег. Мама сказала, что дядя из соседнего подъезда хороший, только пьяный. Мама сказала, что отец умер. Значит, умер. А он написал: «Я вернусь, когда стану лучше. Папа». Стану лучше.

Вот же фраза. Её надо запретить законодательно. Как просроченную колбасу. Люди говорят «стану лучше», когда хотят уйти и оставить после себя красивую бумажку. «Я вернусь, когда стану лучше» – это не обещание. Это билет без даты, поезд без расписания и вокзал, где ты стоишь в детской куртке, пока у тебя из рукавов не вырастают взрослые руки. Телефон снова завибрировал. Кот открыл один глаз.

– Не смотри на меня, – сказал я. – У тебя, может, с матерью нормальные отношения.

Кот моргнул.

– Хотя вряд ли. С твоим характером тебя мать, наверное, тоже бросила у помойки с запиской: «Вернусь, когда стану лучше».

Он отвернулся к окну. Я всё-таки взял телефон. Не чтобы ответить. Просто посмотреть. Сообщений уже было три.

«Паша, ты где?»

«Мне звонила какая-то женщина из Лесного». «Сынок, пожалуйста, ответь». Сынок. Вот это удар ниже ремня. Матери знают, где лежат все кнопки. Они сами их устанавливали. Маленькими руками, в детстве, когда мазали зелёнкой коленки, дули на суп, проверяли шапку и говорили: «Я же для тебя». Потом кнопки остаются. И в сорок три ты вроде мужик, у тебя спина, щетина, работа, права категории B, геморрой от сидячего образа жизни на подходе, а слово «сынок» щёлкает – и всё. Ты снова стоишь в коридоре в мокрых варежках и ждёшь, ругать будут или жалеть. Я набрал сообщение: