Читать книгу "Старик, внук и жизнь на потом"

Крыльцо с тремя ступенями. Трещина на печи. Низкий потолок. Скамья у окна. Материнский халат, висевший на гвозде. Третья половица. Нет, четвёртая. Он видел себя мальчишкой: худого, коленастого, с остриженными почти наголо волосами. Мальчишка стоял на коленях, поддевал доску ножом и оглядывался на дверь. В коробке лежали тридцать семь рублей. Красная пуговица. Открытка с морем. И сложенный вчетверо тетрадный лист. Содержание листа Тимофей Павлович помнил хуже денег. Он заставлял себя не вспоминать, но отдельные слова всё равно всплывали. Велосипед. Море. Маме. Когда вырасту. Он открыл глаза. Комната была тёмной. Только цифры электронных часов светились зелёным. Два часа семнадцать минут.

Тимофей Павлович встал, прошёл на кухню и налил воды. Пил медленно, держась второй рукой за стол. Магнит-парусник белел на дверце холодильника.

– Не начинай, – сказал ему Тимофей Павлович. Парусник не начинал. Он вообще много лет вёл себя безупречно. Тимофей Павлович вернулся в спальню, но по дороге остановился у дорожной сумки. Расстегнул её. Достал молоток. Положил рядом с обувью. Первая мысль была о коробке. Вторая – о восьмилетнем ребёнке, которого собирались доверить ему в дороге. Тимофей Павлович полежал ещё минуту, затем поднялся и пошёл на кухню. В тетради под обведённой строкой «Непредвиденные расходы» он написал: «Миша – непредвиденный». Подумал и зачеркнул. На чистой строке написал: «Миша – ответственность». Это выглядело слишком торжественно. Он зачеркнул и это. В конце концов оставил просто имя. Рядом поставил вопросительный знак. Так было честнее.

В старом доме могло понадобиться многое. Но больше всего его беспокоило, что ничего уже не понадобится. Утром он проснулся в шесть двадцать, хотя будильник не ставил.

Глава 3. Внук в комплекте

В пятницу Тимофей Павлович проснулся раньше будильника и сразу понял, что день пойдёт плохо. Ничего ещё не случилось. Именно это и настораживало. Он лежал, слушая, как в ванной капает вода. Кран он починил два дня назад. Значит, капало у соседей или в стояке, но звук всё равно казался личным оскорблением. Тимофей Павлович встал, проверил раковину, ванну и бачок. Везде было сухо. Иногда неисправность находилась не в квартире, а в мире вообще. Такие поломки устранялись хуже. Поезд отправлялся в двадцать три сорок пять. До вокзала на метро – сорок минут, если никто не решит броситься на рельсы, потерять ребёнка или выяснить отношения в дверях вагона. Тимофей Павлович заложил полтора часа. Елена обещала привезти Мишу к семи.

Тимофей Павлович хотел, чтобы она приехала к шести. Потом подумал и решил, что лучше к половине шестого. Чем больше запас, тем меньше вероятность, что жизнь сумеет всё испортить. В десять утра он позвонил дочери.

– Ты помнишь?

– Доброе утро, папа.

– Уже десять.

– Поэтому доброе утро ещё допустимо.

– Про семь помнишь?

– Помню.

– Лучше к шести.

– Не лучше.

– Почему?

– Потому что я работаю.

– Ты можешь уйти раньше.

– Не могу.

– Все могут. Вопрос в последствиях.

– Вот я и не хочу последствий.

– Последствия всё равно будут.

– Пап, ты поэтому звонишь? Сообщить, что у жизни есть последствия?

– Я звоню убедиться, что ты не забыла.

– Не забыла.

– У него обувь нормальная?

– У него есть обувь.

– Это разные вещи.

– Папа.

– Что?

– Мы приедем в семь. Она отключилась. Паспорт лежал во внутреннем кармане. Билет – в папке. Запасной билет – в сумке. Третья копия – в кармане куртки.

Тимофей Павлович поставил телефон на зарядку, хотя батарея показывала восемьдесят шесть процентов. Люди, отправлявшиеся в дорогу с восемьюдесятью шестью процентами, по его мнению, были теми же людьми, которые выходили из дома без зонта, потому что утром светило солнце. После завтрака он проверил сумку. Таблетки были разложены по дням в маленькой пластиковой коробке. Елена подарила её ему после того, как он однажды перепутал утреннюю таблетку с вечерней. Тимофей Павлович тогда сказал, что разница в цвете недостаточно заметна. Елена ответила, что разница в надписях вполне достаточна для человека, который двадцать лет проверял строительные сметы.

Он не стал спорить. С аргументами дочери следовало обращаться осторожно. Они имели неприятную привычку быть составленными из его собственных слов. На кухонном столе стояли контейнеры с едой. Куриные котлеты, варёные яйца, бутерброды, огурцы, яблоки, печенье, чай в пакетиках и сахар в маленькой банке. Тимофей Павлович не покупал сахар в порционных пакетиках. Платить отдельно за разрезанную бумагу он считал разновидностью городской распущенности. Для Миши он положил шоколадку. Шоколадка стоила сто двадцать девять рублей. На соседней полке лежала почти такая же за девяносто четыре, но Тимофей Павлович вспомнил, что Миша однажды сказал про неё: «Она как свечка, только сладкая».

Покупая дорогую, Тимофей Павлович испытывал раздражение. Не к цене. К тому, что запомнил. В половине двенадцатого он снова открыл сумку. Вынул ножовку. Представил провалившийся пол и положил обратно. Вынул гвоздодёр. Положил рядом с ножовкой. Подумал о том, что ехать придётся с ребёнком, и убрал оба инструмента в тканевый мешок. Сам по себе гвоздодёр не был опасен. Опасным его делало человеческое воображение, особенно восьмилетнее. В час дня Тимофей Павлович сходил в магазин за водой. Купил две бутылки по полтора литра. Уже дома решил, что этого недостаточно, и вернулся ещё за одной. На обратном пути понял, что три бутылки слишком тяжёлые. Воду следовало покупать по дороге. Но вода по дороге стоила дороже.

Он поставил третью бутылку в холодильник как резервную. В четыре позвонил Аркадий.

– Ты выехал?

– Поезд ночью.

– Я откуда знаю, какой у тебя поезд?

– Поэтому и объясняю.

– Значит, ночью.

– Значит, ночью.

– Автобус завтра вроде будет.

– Что значит «вроде»?

– Водитель сегодня был трезвый.

– Это теперь расписание?

– У нас многое держится на состоянии одного человека. Тимофей Павлович записал: «Автобус – 11:10». Рядом поставил знак вопроса.

– Костровы сегодня уехали, – продолжил Аркадий. – Осталось четверо.

– Куда уехали?

– Им квартиру дали.

– Где?

– В районе. Однокомнатную.

– Их двое.

– Государство тоже заметило.

– А тётя Аня?

– Не едет.

– Почему?

– Говорит, пока дом стоит, она живёт дома. Когда дома не будет, тогда подумает.

– И куда она денется?

– Думает.

Тимофей Павлович посмотрел на тетрадь. В его системе сначала следовало определить место, потом принимать решение. У Анны Сергеевны порядок был обратным. Возможно, поэтому она и дожила до своего возраста, не советуясь с ним.

– Ты её предупреди, что я приеду, – сказал он.

– Она знает.

– Откуда?

– Здесь новости быстро ходят. Людей мало.

– Про коробку не говорил? Аркадий не ответил. Тимофей Павлович понял, что снова произнёс лишнее.

– Про какую коробку?

– Ни про какую.

– Вы с дочерью одинаково разговариваете?

– Ты с моей дочерью разговаривал один раз.

– Хватило.

– Не лезь не в своё дело.

– Я и не лезу. У нас тут своих развалин хватает. Аркадий отключился. Подчеркнул. К шести квартира была готова к появлению ребёнка. Мальчик рос, но объяснения не становились надёжнее. В шесть пятьдесят две во дворе остановилась машина Елены. Тимофей Павлович уже стоял у окна.

Тимофей Павлович положил телефон на стол и некоторое время смотрел на него. Затем взял тетрадь и напротив строки «Коробка» написал: «Не обсуждать». Тимофей Павлович убрал инструменты подальше, закрыл окно в спальне, поставил на видное место тапочки и снял с нижней полки стеклянную банку с гайками. Миша не был младенцем, но Тимофей Павлович помнил, как тот в пять лет засунул в радиатор пластмассового динозавра. Ребёнок объяснил, что динозавру было холодно. Елена вышла первой. Она была в сером костюме и кроссовках, потому что современные женщины, по наблюдению Тимофея Павловича, одевались одновременно для совещания и эвакуации.

Миша выбрался с заднего сиденья. На нём была синяя куртка, хотя вечер оставался тёплым, и большой оранжевый рюкзак, почти скрывавший спину. Елена открыла багажник и достала ещё одну сумку. Тимофей Павлович нахмурился. Они ехали на три дня. По объёму багажа можно было предположить, что ребёнка переселяли в другой климатический пояс. Звонок в дверь раздался в шесть пятьдесят восемь. Елена пришла на две минуты раньше. Тимофей Павлович не стал отмечать это вслух, чтобы не испортить редкий случай.

– Привет, дед, – сказал Миша. Он вошёл, не дожидаясь приглашения, снял кроссовки и сразу заглянул в комнату.

– А у тебя всё так же.

– За два месяца квартира обычно не перестраивается.

– У нас перестраивается. Мама переставила диван.

– Это не перестройка. Это беспокойство мебели. Миша посмотрел на мать.

– Он уже начал.

– Он не прекращал, – сказала Елена.

Она поставила сумку в прихожей и поцеловала отца в щёку. Тимофей Павлович не успел уклониться. От Елены пахло духами, кофе и улицей.

– Ты ел? – спросила она.

– А ты?

– Пап.

– Ел.

– Давление мерил?

– Сегодня нет причин.

– Для измерения давления не нужна причина.

– Тогда у людей совсем не останется свободного времени. Елена прошла на кухню. Миша пошёл за ней, по дороге открыв дверь кладовки.

– Закрой, – сказал Тимофей Павлович.

– Я просто посмотрел.

– Смотреть можно снаружи.

– Тогда ничего не видно.

– В этом смысл закрытой двери. Миша закрыл кладовку. На кухне Елена увидела контейнеры.

– Ты это всё берёшь?

– Нет. Половину оставляю голодать дома.

– Пап, у вас одна ночь в поезде.

– Потом автобус.

– В районе есть магазины.

– В магазинах есть цены.

– А в сумке есть вес. Тимофей Павлович открыл рот, но Миша уже заглядывал в контейнеры.

– Котлеты?

– Куриные.

– Я куриные не очень.

– Курица переживёт.

– Я могу яйца.

– Яйца тоже не спрашивают. Елена сняла крышку с другого контейнера.

– Огурцы надо завернуть отдельно. Они дадут воду.

– Вода уже в бутылках.

– Я про сок.

– У огурца нет сока.

– Тогда что из него течёт?

– Последствия неправильного хранения. Миша достал шоколадку.

– Это мне?

– Нет, я решил в дороге впервые заняться шоколадом.

– Спасибо. Или расчёта.

Он положил шоколадку в свой рюкзак, даже не спросив, можно ли открыть сейчас. Тимофей Павлович отметил это как признак воспитания.

– Покажи, что ты ему собрала, – сказал он Елене.

– Всё необходимое.

– Это не список. Она расстегнула сумку. Тимофей Павлович поднял акулу двумя пальцами.

Внутри лежали две футболки, джинсы, спортивные штаны, нижнее бельё, носки, толстовка, зубная щётка, полотенце, дождевик, кепка, пижама, лекарства, зарядное устройство, книга, наушники и мягкая акула длиной около полуметра.

– Это что?

– Акула, – сказал Миша.

– Я вижу, что не сельдь. Зачем она?

– Я с ней сплю.

– Она занимает половину сумки.

– Я занимаю кровать целиком.

– Оставь дома.

– Нет.

– В поезде есть подушка.

– Она чужая.

– Акула тоже сделана людьми, которых ты не знаешь.

– Но она теперь моя. Тимофей Павлович посмотрел на Елену.

– Это ты ему позволяешь?

– Что именно? Владеть акулой?

– Возить с собой бесполезные вещи.

– Ты везёшь ножовку. Миша оживился.

– Зачем ножовка?

– Не твоё дело.

– Будем пилить дом?

– Ничего мы не будем пилить.

– А зачем тогда?

– На случай необходимости.

– Акула тоже на случай необходимости. Елена улыбнулась.

Тимофей Павлович положил акулу обратно. Отступление следовало оформить как временное. Иначе окружающие быстро принимали его за слабость.

– Лекарства где? – спросил он. Елена показала маленький пакет.

– От аллергии. От температуры. От живота. Пластырь. Антисептик.

– У меня всё есть.

– Это детские дозировки.

– Болезни теперь тоже детские?

– Иногда, представь себе. Миша сел за стол и посмотрел на парусник.

– Это бабушка привезла?

– Да.

– С моря?

– Да.

– А ты с ней ездил?

– Нет.

– Почему?

– Не получилось.

– Что именно?

– Поездка.

– Я понял. Почему не получилось? Елена бросила на сына предупреждающий взгляд. Миша его увидел и продолжил ждать. Тимофей Павлович поставил контейнер с котлетами в сумку.

– Обстоятельства.

– Какие?

– Разные.

– Это не ответ.

– Для восьми лет – ответ.

– Мне восемь с половиной.

– Твоя мать уже пыталась использовать эту половину.

– И что?

– Не сработало. Миша помолчал, рассматривая магнит.

– А сейчас мы к морю едем?

– Нет.

– А куда?

– В Каменный Брод.

– Это город?

– Деревня.

– Там есть камни?

– Есть.

– А брод?

– Был.

– А сейчас?

– Река обмелела.

– Почему тогда название не поменяли? Тимофей Павлович повернулся к нему.

– Кому?

– Деревне.

– Деревня не человек. Ей документы менять сложнее. Миша кивнул, как будто ответ его устроил.

– А зачем мы туда едем? Елена стала складывать вещи обратно. Делала она это слишком внимательно.

– Дом посмотреть, – сказал Тимофей Павлович.

– Какой?

– Где я родился.

– Ты родился дома?

– Многие раньше рождались дома.

– А если что-то шло не так?

– Тогда всё шло не так. Елена застегнула сумку.

– Папа, не обязательно ребёнку рассказывать всё именно так.

– Он спросил.

– Ты можешь выбирать слова.

– Я выбрал. Миша качал ногой под столом.

– Дом твой?

– Был наш.

– А сейчас?

– Ничей.

– Тогда почему его сносят?

– Потому что ничьё обычно сносят первым.

– А что будет потом?

– Карьер.

– Что добывают?

– Щебень. Миша посмотрел на него с недоверием.

– Целую деревню снесут из-за камней?

– Деревня людям уже не нужна. Камни нужны.

– А куда люди?

– Куда-нибудь.

– Это плохой ответ.

– Другого нет.

Тимофей Павлович закрыл дорожную сумку. Застёжка не сошлась. Он надавил сверху. Внутри что-то хрустнуло.

– Там печенье, – сказала Елена.

– Теперь крошки.

– Ты всегда так собираешься?

– Всегда всё доезжало.

– Не всё. Она произнесла это тихо, но Тимофей Павлович услышал. Миша тоже. Он перестал качать ногой. На несколько секунд кухня стала слишком маленькой для трёх человек и одной фразы.

– У вас билеты в одном вагоне? – спросила Елена.

– В одном.

– Места рядом? Тимофей Павлович не ответил. Елена медленно повернулась к нему.

– Пап.

– Верхние.

– Оба?

– Они дешевле.

– Мише восемь лет.

– Он умеет лазить.

– Ночью? В движущемся поезде?

– Поезд не кувыркается.

– Ты купил два верхних места?

– Оставались нижние. На восемьсот рублей дороже каждое. Елена закрыла глаза. Миша смотрел то на мать, то на деда.

– Я могу наверху, – сказал он.

– Ты можешь упасть, – ответила Елена.

– Я дома не падаю.

– Дома кровать не едет.

– Земля тоже едет. Просто медленно. Тимофей Павлович посмотрел на внука внимательнее.

– Это тебе кто сказал?

– Учительница.

– Что именно?

– Что Земля вращается.

– Это другое движение.

– Но мы всё равно не падаем.

– Потому что притяжение.

– В поезде тоже есть. Елена упёрлась ладонями в стол.

– Прекрасно. Вы уже нашли общий язык. Оба будете падать с научным обоснованием. Нижние места ещё оставались. Доплата составляла тысячу шестьсот рублей. Плюс сбор.

Тимофей Павлович открыл приложение железной дороги. Интернет работал медленно, будто тоже не одобрял изменение билета.

– Я переведу, – сказала Елена.

– Не надо.

– Тогда меняй за свои.

– Мы можем поменяться с кем-нибудь в вагоне.

– Папа, люди не обязаны уступать тебе нижнюю полку, потому что ты решил сэкономить.

– Я не говорил, что обязаны.

– Но будешь смотреть на них так, будто обязаны.

– Как?

– Вот так. Елена изобразила его лицо. Получилось оскорбительно похоже. Миша засмеялся.

– Ничего смешного, – сказал Тимофей Павлович.

– Она прямо ты.

– Я выгляжу не так.

– Ты себя снаружи редко видишь. Тимофей Павлович доплатил за одно нижнее место. Рядом с верхним.

После оплаты он несколько секунд смотрел на сумму, словно деньги ещё можно было вернуть одним неодобрением.

– Готово, – сказал он.

– Спасибо, – ответила Елена.

– Мне?

– Жизни. Она опять победила. Тимофей Павлович распечатал новый билет. Потом ещё один. Старые копии разорвал на четыре части и выбросил. Елена наблюдала молча.

Через минуту достал из мусорного ведра, проверил номера и только после этого выбросил снова.

– На всякий случай, – объяснил он.

– Конечно. До выхода оставалось больше трёх часов. Они поужинали. За столом Елена перечисляла правила.

Елена предлагала отвезти их на вокзал, но Тимофей Павлович отказался. В пятницу вечером машина могла застрять в пробке. Метро было надёжнее. Елена сказала, что метро тоже ломается. Тимофей Павлович ответил, что автомобиль ломается индивидуально, а метро – вместе со всеми, поэтому там хотя бы не так обидно. Миша съел две котлеты, которые не очень любил, и попросил третью. Тимофей Павлович ничего не сказал. Только переложил часть дорожной еды обратно в холодильник.

– Звонить утром и вечером. Телефон не выключать. Если куда-то отходите, сначала сообщаете мне. Миша один никуда не идёт. Лекарство от аллергии в боковом кармане. Он не ест орехи.

– Я ем арахис, – сказал Миша.

– Арахис не орех, – сказал Тимофей Павлович.

– Сейчас не это важно, – ответила Елена.

– Точность всегда важна.

– Хорошо. Он не ест то, от чего у него аллергия.

– А что это?

– Фундук.

– Не люблю фундук, – сказал Миша.

– Поэтому до сих пор жив, – сказала Елена. Тимофей Павлович кивнул. Логика была приемлемой.

После ужина Миша пошёл в комнату. Через минуту оттуда донёсся звук открываемого ящика.

– Что ты делаешь? – крикнул Тимофей Павлович.

– Смотрю.

– Снаружи смотри.

– Тут фотографии. Тимофей Павлович поднялся.

Миша стоял возле письменного стола с конвертом в руках. На столе лежали несколько снимков. Он нашёл их в нижнем ящике, под квитанциями и коробкой карандашей.

– Положи, – сказал Тимофей Павлович.

– Это ты?

На фотографии стоял мальчик в коротких штанах и большой рубашке. Рядом – молодая женщина с прямыми волосами, собранными на затылке. Позади них виднелась стена деревянного дома.

– Я.

– Ты был худой.

– Еды было меньше.

– А это твоя мама?

– Да.

– Как её звали?

– Мария.

– Она умерла?

– Давно. Миша посмотрел на фотографию снова.

– А где ваш папа?

– Мой отец.

– Ну да.

– Его там нет.

– А где он был? Тимофей Павлович взял снимок из рук внука.

– В другом месте.

– В каком?

– Не знаю.

– Он ушёл?

– Да.

– Совсем?

– Как получилось.

– От тебя?

– От всех. Миша нахмурился.

– Почему?

– Ты сегодня решил задать годовой запас вопросов?

– Я просто смотрю.

– Ртом?

– Так лучше видно. Елена стояла в дверях.

– Миша, не лезь в дедовы вещи.

– Я не лез. Я открыл.

– Это и называется лезть.

– Тогда зачем ящики открываются? Тимофей Павлович положил фотографии в конверт. Вероятно, Галине. Тимофей Павлович перевернул фотографию изображением вниз.

Среди них был один снимок, который он не видел много лет. Вера стояла на берегу моря. Волосы у неё были мокрые, в руке – дешёвые солнцезащитные очки. Она щурилась и смеялась не в камеру, а кому-то рядом.

– Собирайся, – сказал он Мише. – Через час выходим.

– Я собран.

– Ты без куртки.

– Куртка в прихожей.

– Значит, ты не собран. Собранный человек находится рядом со своими вещами.

– А ты рядом со своими?

– Да.

– Тогда почему молоток у двери? Елена посмотрела на отца.

– Какой молоток?

– Маленький, – сказал Тимофей Павлович.

– Ты берёшь молоток?

– Дом старый.

– Он станет моложе, если по нему стучать?

– Доску надо будет поднять. Слова уже прозвучали. Отменить их было нельзя. Миша замер. Елена медленно спросила:

– Какую доску? Тимофей Павлович убрал конверт в ящик.

– Половицу.

– Зачем?

– Посмотреть.

– Что?

– Место.

– Под половицей?

– Да. Миша подошёл ближе.

– Там что-то спрятано?

– Нет.

– Тогда зачем поднимать?

– Проверить.

– Пустое место?

– Иногда пустое место тоже надо проверить.

– Там клад?

– Нет.

– Коробка? Тимофей Павлович посмотрел на него.

– Почему коробка?

– Ты сказал по телефону.

– Когда?

– Маме. Я был рядом. Елена закрыла лицо ладонью.

– Он услышал одно слово, – сказала она. – Я не рассказывала.

– Ты сказал «какая коробка», – продолжил Миша. – Значит, коробка есть.

– Это ничего не значит.

– Значит.

– Не обязательно.

– Тогда скажи, что там.

– Я не знаю.

– Но коробка есть?

– Возможно.

– И она под полом?

– Возможно.

– И ты спрятал её, когда был ребёнком? Тимофей Павлович молчал. Миша широко улыбнулся.

– Мы едем за сокровищем.

– Нет.

– За старой коробкой под полом в доме, который скоро снесут.

– Это не сокровище.

– Пока не откроем, неизвестно.

– Я знаю, что там нет сокровища.

– А что там?

– Не помню.

– Тогда неизвестно. Тимофей Павлович посмотрел на Елену.

– Вот поэтому детям нельзя давать сведения.

– Ты сам дал.

– Я произнёс одно слово.

– Иногда одного хватает. Миша вернулся к своему рюкзаку и достал маленький блокнот. На обложке был нарисован космонавт.

– Что ты делаешь? – спросил Тимофей Павлович.

– Записываю.

– Что?

– План поиска.

– Никакого поиска не будет.

– Тогда план будет короткий. Он написал что-то и показал деду. На странице стояло: «СОКРОВИЩЕ. Доехать. Не дать дому снестись раньше. Найти половицу. Открыть коробку. Поделить».

– Ничего мы делить не будем, – сказал Тимофей Павлович.

– Значит, там что-то есть.

– Это моя коробка.

– Я помогу найти.

– Я не просил.

– Тогда зачем ты меня берёшь? Вопрос прозвучал без обиды. Почти деловито. Тимофей Павлович посмотрел на Елену.

– Потому что тебя не с кем оставить.

– А. Миша зачеркнул пятый пункт. Подумал и написал: «5. Посмотреть, как дед всё заберёт себе». Елена отвернулась, чтобы скрыть улыбку. В девять они начали одеваться. Елена ещё раз проверила документы, телефоны и лекарства. Потом обняла Мишу.

Тимофей Павлович решил не реагировать. Некоторые детские поступки умирали без внимания. Другие, к сожалению, становились профессией.

– Слушай деда.

– В чём?

– Во всём разумном.

– А как понять?

– Спроси себя, поступил бы так нормальный человек.

– Это неконкретно, – сказал Тимофей Павлович. Елена обняла сына крепче.

– Звони мне.

– Буду.

– Не убегай.

– Я не маленький.

– Именно поэтому можешь убежать дальше.

Потом она повернулась к отцу.

– Береги его.

– Я знаю.

– Нет, пап. Скажи.

– Что?

– Что будешь беречь.

Тимофей Павлович не любил обещаний, которые требовали произносить вслух. Устное обещание казалось ему договором без приложений и точных условий.

– Буду, – сказал он. Елена кивнула.

На лестничной площадке Миша попытался взять дорожную сумку. Она оторвалась от пола на два сантиметра и тут же вернулась.

– Что там? – спросил он.

– Необходимое.

– Кирпичи?

– В Каменном Броду свои есть. Тимофей Павлович понёс сумку сам. Уже на первом пролёте заболела левая нога. Он не подал вида. До метро шли молча. У входа в метро Миша остановился.

На улице было темно и тепло. Елена стояла у подъезда, пока они не дошли до арки. Миша дважды обернулся и помахал. Тимофей Павлович не оборачивался. Он знал, что дочь всё ещё там. Миша нёс свой рюкзак и акулу, засунутую под мышку. У акулы торчал хвост. Прохожие смотрели на них с тем выражением, с каким люди смотрят на чужую семью: быстро, уверенно и совершенно неправильно.

– Дед.

– Что?

– А если в коробке деньги?

– Старые.

– А если золото?

– Откуда у нас золото?

– Ты мог найти.

– Я бы не спрятал золото под полом.

– А куда?

– Не твоё дело.

– Значит, ты знаешь хорошее место. Тимофей Павлович приложил проездной к турникету.

– Проходи. Миша прошёл, прижимая акулу к животу. Турникет едва не зажал её хвост.

– Осторожно, – сказал Тимофей Павлович.

– Ты про меня или про акулу?

– Про имущество.

– Чьё?

– Проходи уже.

В вагоне свободных мест не было. Тимофей Павлович поставил сумку между ног. Миша держался за поручень и рассматривал схему метро. Через две остановки женщина уступила Тимофею Павловичу место.

– Садитесь.

– Я постою.

– Садитесь, пожалуйста. Она сказала это настойчиво. Возможно, ей было неприятно смотреть, как он качается на поворотах. Тимофей Павлович сел. Миша посмотрел на него сверху.

– Тебе уступили, потому что ты старый?

– Потому что женщина воспитанная.

– Другим она не уступила.

– Другие моложе.

– Значит, потому что старый.

– Сядь на сумку.

– Нельзя сидеть на багаже.

– Кто сказал?

– Ты.

– В особых обстоятельствах можно. Миша сел на сумку.

– А какие обстоятельства особые?

– Те, в которых правило мешает.

– Тогда зачем правило?

– Чтобы понимать, когда его нарушаешь. Миша некоторое время думал.

– Это хорошее правило.

– Это не правило.

– Уже правило. Тимофей Павлович хотел возразить, но поезд въехал в тоннель, и в окне появилось их отражение. Старик в тёмной куртке. Мальчик на коричневой сумке. Мягкая акула между ними. Так выглядела экспедиция, которой никто из них не планировал. Тимофей Павлович сверялся с табло. До отправления оставалось сорок семь минут. Миша смотрел на витрины.

На вокзале было людно. Люди катили чемоданы, тащили детей, разговаривали по телефону и останавливались посреди прохода, как будто пространство вокруг выдавалось вместе с билетом.

– Можно воду?

– У нас есть.

– Холодную.

– Вода одинаковая.

– Нет. Эта тёплая.

– Тёплая вода тоже утоляет жажду.

– А холодная лучше.

– Лучше – не значит необходима.

– А когда можно покупать то, что лучше?

– Когда хуже не подходит.

– Мне не подходит.

– Подходит. Миша посмотрел на холодильник с бутылками. Потом на деда.

– Ты всегда знаешь за других, что им подходит?

– Когда очевидно.

– А если тебе только кажется? Тимофей Павлович открыл сумку, достал бутылку и протянул внуку.

– Пей. Миша сделал два глотка.

– Тёплая.

– Я предупреждал.

– Нет. Я предупреждал. Он вернул бутылку. На платформу подали поезд.

Миша замолчал и сразу стал младше. Он смотрел на длинные вагоны, на проводников, на людей с сумками, на свет в окнах. Возможно, раньше он ездил только в современных поездах или вообще не помнил поездов. Этот был старый, с облупленной синей полосой и окнами, в которых отражались фонари.

– Наш какой? – спросил он.

– Девятый.

– Далеко?

– Всё далеко, если стоять. Они пошли вдоль состава. У девятого вагона проводница проверила паспорта.

– Свидетельство о рождении ребёнка? Тимофей Павлович замер. В списке Елены свидетельство было. В его собственном – нет. Он посмотрел на Мишу. Миша посмотрел на него.

– У мамы, – сказал мальчик. Проводница ждала.

Тимофей Павлович почувствовал, как внутри него открывается пустая сметная строка, куда сейчас впишут все возможные расходы, унижения и последствия.

– Фото есть? – спросила проводница. Миша достал телефон.

– Мама прислала. На экране было свидетельство. Проводница сверила данные и пропустила их. Тимофей Павлович ничего не сказал, пока они не вошли в вагон.

– Почему ты знал? – спросил он.

– Мама сказала, что ты забудешь.

– Она могла напомнить мне.

– Она напомнила мне.

– Это недоверие.

– Это запас. Миша улыбнулся и пошёл искать места. Тимофей Павлович остался в проходе с сумкой в руке. Слово ему не понравилось. Слишком знакомое. Миша положил акулу у окна.

Через несколько минут они устроились в купе плацкартного вагона. Нижнее место принадлежало Мише. Верхнее – Тимофею Павловичу. Напротив сидела женщина лет пятидесяти с клетчатой сумкой и маленькой собакой в переноске. На верхней полке мужчина уже спал, хотя поезд ещё не тронулся. Его носки находились на уровне глаз Тимофея Павловича и сообщали о человеке больше, чем хотелось знать.

– Она тоже едет к морю? – спросила женщина.

– Мы не к морю, – ответил Миша. – Мы за сокровищем. Тимофей Павлович закрыл глаза. Поезд дёрнулся и медленно пошёл. Миша прижался лбом к стеклу.

За окном поплыла платформа. Люди, фонари, тележка с бельём, женщина в красной куртке, машущая кому-то рукой.

– Дед.

– Что?

– Мы уже едем?

– Нет. Дом стоит на месте, а вокзал уезжает. Миша посмотрел на него, проверяя.

Потом усмехнулся.

– Ты иногда шутишь?

– Нет.

– Тогда хуже. Тимофей Павлович достал тетрадь и открыл страницу с расходами. Напротив строки «Миша» поставил первую сумму: доплата за нижнее место. Подумал и закрыл тетрадь. Некоторые расходы начинались раньше поездки. Другие начинались задолго до рождения человека, за которого потом приходилось платить. Поезд набирал скорость. Город отступал за окнами. Он вдруг понял, что впервые за много лет едет не один. Это не показалось ему хорошей новостью. Но плохой – тоже.

Тимофей Павлович посмотрел на внука, на акулу, на дорожную сумку и на своё отражение в тёмном стекле.