Читать книгу "СФСР"

Он понимал, что заготовленные слова и аргументы уже бесполезны. Саша сделала свой выбор, и разговор с ней мог лишь подтвердить то, что он уже понял, увидев её фото и услышав её голос. Решение было принято – простое и окончательное. Теперь Аркадию оставалось только принять реальность, с которой он столкнулся внезапно и бесповоротно.

Автомобиль двигался вперёд. Водитель молчал, смотрел прямо перед собой, не задавая вопросов – словно зная больше, чем должен был. За стеклом мелькали чужие лица, чужие страхи и надежды. Политик не отводил взгляда от дороги, мысленно прокручивая предстоящий разговор с племянницей и чувствуя, как пространство вокруг становится теснее, а воздух – тяжелее.

Кафе на окраине Первопрестольска сохраняло спокойствие, почти нетронутое общей тревогой. Внутри, за плотными шторами при тусклом свете абажуров, мир казался прежним – надёжным и безопасным. Ладогин увидел Сашу сразу, как только вошёл. Она сидела в дальнем углу, сжавшись, отчего казалась ещё более беззащитной и чужой в реальности, где любое отклонение от привычного пути вызывало подозрение и гнев.

Аркадий быстро и осторожно подошёл, словно боясь нарушить хрупкую тишину. Саша подняла глаза, и он заметил в них тяжёлое, взрослое осознание произошедшего. Он сел напротив, взглянул ей в лицо, но не сразу нашёл слова.

– Закон ещё не принят, – произнёс он негромко, будто пытаясь убедить не её, а себя самого. – Пока это только слухи и паника. Всё ещё может измениться. Ты можешь подождать, просто не спеши.

Его голос звучал тихо и неубедительно, словно слова теряли смысл в воздухе, не достигая цели. Саша молча смотрела на него, стараясь скрыть слёзы, которые уже появились в глазах.

Она медленно покачала головой и тихо произнесла:

– Это уже случилось. Просто пока не подписано. Ты ведь сам всё понимаешь.

Говорила она твёрдо и отчётливо, не оставляя места для возражений. В голосе звучала усталость.

Аркадий молча слушал её, чувствуя, как воздух между ними становится гуще и невыносимее. Он искал подходящие слова, но они казались бессильными перед её словами.

Внезапно вспомнилось, как много лет назад он держал её на руках. Маленькая, доверчивая девочка, ещё ничего не знающая о жестоком мире. Он помнил, как хрупки были её пальцы, как мягко ложилась её голова ему на плечо. Тогда он верил, что сможет защитить её от любой беды.

Теперь перед ним сидел другой человек – взрослый, уставший, принимающий решение, перед которым он бессилен. Это бессилие резало изнутри, словно что—то жизненно важное уходило из него навсегда.

В кафе негромко звучали голоса посетителей, официанты двигались незаметно, за окнами проезжали машины. Мир жил своей жизнью, и от этого их разговор казался ещё тяжелее, неуместнее и страшнее.

Племянница уже не скрывала слёз, которые медленно катились по щекам, оставляя мокрые, блестящие дорожки. Аркадий понимал, что время изменить что—либо прошло безвозвратно, и оставалось только принять случившееся, хоть оно ещё и не было подписано официально.

Саша смотрела на Аркадия, словно пытаясь увидеть за официальной маской что—то настоящее. Её покрасневшие глаза и бледность проступали даже сквозь макияж. Губы дрожали, каждое слово давалось ей с трудом:

– Это отвратительно, – произнесла она почти шёпотом, но каждое слово звучало тяжело, как удар колокола. – Если ты этого не видишь, значит, давно стал частью всего этого. Ты просто не хочешь признавать, что тоже несёшь ответственность.

Эти слова проникали глубоко, оставляя мучительное ощущение вины и бессилия.

Аркадий не нашёл в себе сил возразить или оправдаться. Он просто смотрел на неё, чувствуя, как между ними возникает невидимая пропасть, через которую уже не перекинуть ни мостов, ни слов, ни взглядов.

Она резко поднялась, едва не опрокинув стул. Движения были нервными, порывистыми, наполненными отчаянием и злостью, которые она больше не могла сдерживать. Её глаза сверкали непролитыми слезами, губы дрожали от гнева, который вырвался наружу острым выдохом:

– Можешь дальше лизать задницу своему Голове, пока он всех твоих близких не продаст. Ты ведь прекрасно знаешь, что так и будет.

Она развернулась и стремительно пошла к выходу, стуча каблуками по кафельному полу мимо столиков, официантов и равнодушных посетителей, продолжавших негромко вести свои беседы. Никто не обратил внимания на её резкие слова, словно это была сцена из другого спектакля, не имеющего к ним никакого отношения.

Аркадий остался один. Он не пошёл за ней, не пытался остановить или убедить. Просто сидел, глядя перед собой, ощущая тяжёлую пустоту, занявшую место прежних чувств и мыслей. Это было не просто отсутствие чего—то важного, а давящая сила, вытеснившая всё, что существовало до её слов и взгляда.

Столик казался слишком большим, стул – неудобным, а уютное кафе стало чужим и холодным. Звуки возвращались постепенно, пробиваясь сквозь плотную стену внутренней глухоты, но звучали теперь отстранённо.

Кофе давно остыл. Официант подошёл осторожно, спросил что—то нейтральное, не глядя в глаза. Вопрос прозвучал глухо, словно из другого времени. Аркадий молча покачал головой, даже не разобрав, о чём речь. Официант тихо удалился, оставив его наедине с тишиной, заполняющей всё вокруг и внутри.

Он сидел неподвижно, чувствуя, как внутренний мир становится заброшенным домом – без голоса, шагов и даже эха. Осталась только абсолютная пустота: холодная, безжалостная, лишённая воспоминаний и будущего, тяжелее одиночества и страшнее отчаяния.

Лишь теперь он осознал, насколько правы были слова Саши: он действительно стал частью этого, и дороги назад, туда, где ещё теплилась надежда, уже не было.

Пятничный вечер в элитной бане на окраине Первопрестольска давно стал для Аркадия Ладогина, советника Головы государства Николая Белозёрова и помощника Игоря Панова – обязательным ритуалом. За тяжёлыми дубовыми дверями, покрытыми влагой и воспоминаниями, исчезала вся официальность. Внутри было тепло и сумрачно, словно место это существовало вне времени, в иной реальности, где слова звучали откровеннее и опаснее.

Парная дышала жаром и травами, заполняя собой всё небольшое пространство. Трое мужчин удобно расположились на деревянных полках. Белозёров сидел в центре, откинувшись назад, расправив плечи, будто перед ним стояла страна, ожидающая решений. Его глаза блестели от азарта, отражая свет раскалённых камней, в котором прятались власть и жестокое удовлетворение.

– Вот увидите, – произнёс он с усмешкой, – этот закон наконец вернёт женщину туда, где ей и положено быть по самой её природе. Социальный баланс восстановится, и мы перестанем тратить время на бесполезные дебаты. Всё, что мы делаем, – возвращение к здравому смыслу.

Он замолчал на секунду, позволив словам раствориться в жаре, затем провёл ладонью по лицу, наслаждаясь теплом и собственными мыслями. Его голос был уверенным, почти интимным – не допускавшим сомнений.

Панов сидел в стороне, внимательно следя за температурой, равномерно поддавая пар, будто исполнял ритуал, от точности которого зависел исход. Его движения были размеренными, взгляд – сосредоточенным.

– Николай Лукич абсолютно прав, – мягко сказал он, подливая воду на камни. Голос утонул в густом тумане и звучал почти шепотом. – Главное – не упустить момент. Нужно срочно начать чипизацию и заранее составить цифровые списки. Если затянем, будет хаос. Это не вопрос желания – это вопрос технологии и порядка.

Он говорил негромко, но уверенно, каждое слово звучало как тщательно отточенный аргумент – логичный, неизбежный. В голосе не было ни эмоций, ни сомнений, только спокойная, холодная рациональность, ставшая частью его профессиональной привычки. Пар, медленно окутывавший их, казался союзником – делая речь невесомой, но от этого лишь более весомой и значимой.

Аркадий молчал, слушая, и чувствовал себя непривычно отстранённым, словно наблюдал за происходящим со стороны. Слова звучали слишком открыто, просто, естественно – и именно это пугало сильнее, чем он был готов признать. Сидя рядом с людьми, которых знал много лет, он вдруг ощутил себя чужим – случайным, лишним в кругу, где обсуждали нечто слишком интимное и опасное.

В парной царила атмосфера тайного сговора. Слова произносились полушёпотом, осторожно, будто здесь решалась судьба не отдельных людей, а всего общества. Только эти трое знали то, что ещё не стало публичным. Жар проникал под кожу, смешивался с мягким голосом Панова и твёрдой уверенностью Белозёрова, создавая ощущение сна – слишком убедительного, чтобы быть иллюзией.

Аркадий вытер лоб, не вмешиваясь. Он просто слушал, ощущая, как в нём нарастает вязкая тревога – медленно и неотвратимо, как пар, наполняющий помещение. Несмотря на привычную обстановку, он понимал: он больше не принадлежит этому миру, не часть круга, где всё звучит просто и без вопросов.

Пар продолжал окутывать их, скрывая чувства и мысли, делая происходящее будто бы естественным – как нечто давно решённое и не подлежащее сомнению.

Аркадий чувствовал, как тепло проникает глубже, стирая границы между допустимым и запретным, очевидным и сокрытым. В этой полупрозрачной атмосфере слова звучали особенно весомо, как будто здесь исчезала необходимость притворства, как будто решения уже были приняты.

Он посмотрел на Белозёрова и Панова, и тихо произнёс:

– А если это всё начнёт напоминать охоту? Если будет пройдена грань?

Вопрос прозвучал негромко, но завис в воздухе плотным облаком, отразившись от горячих камней глухим эхом.

Белозёров взглянул на него, и на лице появилась снисходительная улыбка – спокойная, самодовольная, уверенная. Он ответил с лёгкой иронией:

– Не боись. Всё под контролем. Система знает, где проходит грань. Мы лишь проводники её воли. И поверь, Аркадий, она не ошибается.

Он снова улыбнулся – мягко, почти по—учительски, без угроз, с той особенной убеждённостью, которая легко граничит с равнодушием.

Панов кивнул медленно и молча, не глядя на Аркадия, словно взгляд мог нарушить хрупкое равновесие между паром и словами. Он продолжал поддавать воду на камни – точно, размеренно, как будто в этом и заключалась суть его участия.

После бани Ладогин не задержался. Он почти сразу вышел в прохладу ночного города. Машина уже ждала у входа. Водитель молча смотрел вперёд, не задавая вопросов.

Политик сел в салон, но не дал знак ехать. Он сидел в темноте, глядя сквозь стекло на расплывчатый, мерцающий город. Вокруг царила вязкая тишина, прерываемая только гулом улиц, шумом машин и шагами редких прохожих.

Город казался другим – холодным и чужим, будто Аркадий впервые смотрел на него со стороны, не понимая его ритма, не чувствуя дыхания. Уличные огни, витрины и окна домов мигали безразлично, словно тысячи чужих глаз следили за ним одновременно, не давая ни укрыться, ни отвести взгляд.

Внутри ощущалась липкая пустота – не одиночество, а отсутствие чего—то важного, что долгое время было частью его самого. Теперь этой части не было, а на её месте – осознание: всё происходящее вокруг не просто результат чужих решений, а неизбежность, к которой он сам приложил руку.

Где—то глубоко медленно и болезненно формировалась мысль, что мир, к которому он привык, изменился окончательно. Его собственная роль в этом новом устройстве становилась неясной, чужой и пугающей. Он вспоминал взгляд Саши – презрительный, полный боли, и голос Белозёрова – слишком уверенный, чтобы быть просто заблуждением.

В машине по—прежнему царила тишина – заговорщицкая и густая, нарушаемая только негромким дыханием водителя, старательно делающего вид, что не замечает напряжения. Аркадий не спешил домой, не хотел нарушать хрупкое равновесие между реальностью и внутренними вопросами, между прошлым и тем, что теперь казалось необратимым.

Он сидел неподвижно, глядя сквозь стекло на город – на улицы, фонари, прохожих, рекламные огни. Всё это выглядело как декорация, за которой прятался другой, незнакомый ему город, живущий по другим правилам, законам, логике.

Он даже не шевелился, не пытался разогнать это ощущение, не делал ничего, кроме одного – просто сидел, молча наблюдая, как мерцает город, и пытался понять, в какой момент всё повернулось вспять. Где он упустил ту грань, за которой уже невозможно ничего изменить.

Дом встретил его тишиной. Квартира казалась нежилой, как гостиничный номер после отъезда последнего постояльца. Воздух был ровный, без запахов, будто стены и мебель отвыкли от человека. Он не разувался, прошёл через гостиную, включил телевизор – не из интереса, а просто чтобы загорелся свет.

Экран ожил мягким мерцанием. Цвета осветили потолок, отразились в стёклах шкафов и на полированном столе. Звук был отключён, но Аркадий смотрел внимательно – как смотрят на огонь в камине: ничего не слушая, всё чувствуя.

Шла прямая трансляция заседания парламента. Внизу – бегущая строка: «Второе чтение. Законопроект №1424/3». Камера медленно скользила по залу, выбирая лица и ракурсы. Всё выглядело мирно, даже торжественно – как парад в замедленной съёмке.

В центре – лицо Кручинина: довольное, расслабленное, с тенью самодовольства. Он кивал, поправлял микрофон, что—то говорил без звука и улыбался, как человек, который давно всё понял и теперь просто наблюдает, как остальные догоняют его по маршруту, который он же и начертал. Кто—то аплодировал, кто—то записывал, кто—то смотрел на него, как на спасителя, защитившего нацию от морального распада.

Аркадий взял планшет, открыл новостную ленту. Заголовков было много – одинаково восторженных. «Парламент проявил зрелость». «Сильное решение для сильной страны». «Равновесие восстановлено». Он пролистал вниз – в комментарии.

Первый – лаконичный: «Давно пора». Второй – с аватаркой флага: «Не согласен? Чемодан, вокзал – и куда—нибудь без нас». Третий – объёмнее: «Женщины забыли, что быть женщиной – это не право, а обязанность. Спасибо депутатам за напоминание».

Потом пошли мемы: девушка с чемоданом и подписью – «Отважно бежит от любви к Родине». Под ней – десятки лайков и комментариев: «Скатертью дорожка», «Остались лучшие».

Некоторые посты звучали почти как стихи: «Кто ропщет – тот враг. Кто молчит – уже брат. Кто аплодирует – наш». Один пользователь особенно гордился новым лозунгом: «Скоро женская гордость станет на вес золота – потому что её останется мало». Под этим – огоньки, флажки и скриншоты билетов в один конец.

Аркадий продолжал листать ленту неторопливо, как человек, читающий меню, хотя давно знает, что закажет. Комментарии сливались в единый поток: шутки, ехидные сравнения, театральные реплики, похожие скорее на корпоративные тосты, чем на реакции живых людей.

На экране тем временем показывали общий план зала. Один из депутатов с искренне взволнованным лицом поднимался к трибуне, держа в руках распечатку, в которой едва ли было что—то новое. Позади него всё так же маячило лицо Кручинина с той же полууголовной ухмылкой и взглядом человека, знающего финал пьесы, пока зрители ещё разворачивают конфеты в зрительном зале.

Аркадий сидел, не отводя глаз от экрана, но почти не следя за происходящим. Телевизор наполнял комнату ровным холодным светом, в котором предметы утратили привычную глубину и казались чужими, словно декорации новостной студии. Кресло под ним ощущалось жёстким, воздух – сухим, а голосов, даже мысленных, ему больше не хотелось слышать.

Он снова посмотрел в планшет, как в карту маршрута, на которой стерли все города, кроме одного – конечного. В этой ироничной, почти праздничной картине, где страна уверенно наслаждалась собственной правотой, Аркадий ощутил лёгкую тошноту. Она была вызвана не словами и даже не самим законом, а лёгкостью и радостью, с которой люди говорили о том, что ещё недавно казалось невозможным.

Комната постепенно наполнялась холодным светом. Экран медленно сменял лица депутатов. Комментарии продолжали падать, словно снег в ленте, безостановочно и равнодушно. И в этой самодовольной симфонии нового порядка Аркадий вдруг понял, что теряет не веру, а чувство реальности, которое прежде никогда его не подводило.

Глава 3

Аркадий Ладогин погрузился в кресло и равнодушно посмотрел телевизор, давно ставший бесполезной, но привычной частью интерьера. Экран мерцал тускло, словно старался не привлекать внимания. Ведущий вечерних новостей, примелькавшийся и утративший индивидуальность, размеренно перебирал повестку дня, наполненную мелкими событиями, которые волновали разве что их непосредственных участников.

На журнальном столике перед политиком лежала нетронутая пачка сигарет, рядом удобно примостилась старенькая пепельница из тяжёлого хрусталя. Он бросил курить несколько месяцев назад, но продолжал держать рядом эти предметы. Привычные вещи поддерживали иллюзию, будто жизнь течёт по заданному сценарию.

Экран снова осветился государственной символикой и заставкой новостей. Аркадий чуть напрягся и прибавил звук, скорее по инерции, чем из желания узнать что—то новое.

– Добрый вечер, дорогие телезрители! – ведущий расплылся в неестественно широкой улыбке, словно старался убедить аудиторию в собственной искренности. – Сегодня у нас особенная новость, которая, без сомнения, обрадует многих граждан нашей страны.

Аркадий хмыкнул. Он давно уже ничего не ждал от телевизора: удивить его казалось невозможным.

– Итак, внимание! – продолжил диктор с прежней искусственной бодростью. – Сегодня вступает в силу долгожданный закон о государственной опеке над женщинами детородного возраста. Теперь все незамужние женщины до двадцати пяти лет, не имеющие детей, официально переходят в общественную собственность. Согласно новым положениям, любой совершеннолетний мужчина вправе выбрать любую из подопечных и воспользоваться предоставленной возможностью без дополнительных процедур или согласований. Всё это – в рамках государственной программы восстановления демографического баланса!

Голос ведущего дрогнул, но он профессионально усилил энтузиазм:

– Это несомненно решит демографическую проблему нашей страны и позволит нам снова гордо заявить о себе на мировой арене!

На экране появилась весёлая анимация: молодые девушки строем шли навстречу сияющему будущему. Рисованные лица улыбались и пританцовывали под задорную мелодию. Над ними развевались лозунги: «Государство знает, как лучше!», «Стабильность и процветание!» и центральный – «Женщина – будущее страны!»

Аркадий смотрел на происходящее с внутренним оцепенением. Хоть принятие закона было известно заранее, увидеть его анонс с весёлыми графиками и праздничной анимацией казалось странно и неуместно. Центральный канал подавал событие с серьёзностью и нарочитой радостью, будто речь шла о спортивном празднике, а не о радикальном изменении социальной реальности.

Ведущий передал слово соведущему – известному пропагандисту с постоянной улыбкой, чуть превышающей естественные границы лица. Тот встал у большого экрана, где замелькали яркие картинки и цифры.

– А теперь немного статистики! – торжественно объявил он. – Благодаря закону население страны в ближайшие годы удвоится, а счастье каждого гражданина увеличится на сорок семь процентов!

Соведущий ловко жонглировал графиками, таблицами и диаграммами, словно фокусник. Он с энтузиазмом объяснял, насколько повезло женщинам оказаться в этой значимой роли.

Аркадий застыл, едва дыша. Происходящее походило на какой—то фарс, однако ведущие продолжали подавать новость как естественную и долгожданную.

На экране началось прямое включение из провинциального городка. Корреспондентка с весёлым лицом брала интервью у прохожих. Мужчины охотно выражали радость, а женщины уверяли, что давно ждали такого «заботливого» закона и мечтают приступить к исполнению почётной государственной миссии.

Одна из женщин нервно улыбнулась:

– Я вообще—то не планировала, но, если Родина требует, придётся родить – причём срочно!

Корреспондентка восторженно повернулась к камере:

– Вот так, дорогие зрители, народ встретил новую инициативу с энтузиазмом и пониманием!

Аркадий попытался встать, но почувствовал слабость. Всё вокруг казалось чужим, словно он попал в параллельную реальность, где абсурд и действительность поменялись местами.

Государственный канал продолжал транслировать нескончаемый поток комичного абсурда. Мелькали лозунги, звучала весёлая музыка, а счастливые люди на экране убедительно изображали радость и надежду.

Ладогин откинулся в кресло и закрыл глаза, надеясь, что через мгновение проснётся и кошмар исчезнет. Но стоило взглянуть на экран, как иллюзия окончательно рассеялась.

Абсурд стал новой реальностью, окутывающей его словно тёплое одеяло. Отчаяние смешивалось с почти детским изумлением: как могло случиться такое? Кто мог серьёзно отнестись к этой гротескной затее?

Ответов не было. Телевизор беззвучно мигал радостными лицами, графиками и нелепыми лозунгами, погружая квартиру в вязкое, невыносимое чувство полного абсурда.

Политик понял: грань между фарсом и реальностью стёрлась окончательно. То, что вчера казалось слухом или циничной инициативой, теперь обрело юридическую силу да ещё и праздничную обёртку. Он чувствовал себя зрителем, выпавшим даже из массовки происходящего спектакля.

На экране снова появился довольный ведущий, уверенно завершая репортаж:

– А мы продолжим следить за развитием событий, ведь впереди великие свершения и ещё больше прекрасных законов!

Аркадий глубоко вдохнул. Возмущение покинуло его, и осталась только тягучая пустота. Сознание растворялось в липкой атмосфере абсурда, ставшей не вторжением, а новой нормой.

Неожиданный звонок прозвучал нелепо на фоне происходящего. Вечер всегда был для него заповедником покоя. Аркадий открыл дверь. На пороге стояла Лада Сажаева – высокая эффектная блондинка, чьё присутствие всегда сопровождал привкус чего—то греховного. Дочь министра финансов давно была известна в Первопрестольске как негласная фаворитка Головы государства, его тайная забава и каприз. Правда, недавно Голова охладел к ней столь же резко, как когда—то приблизил, оставив Ладу перед неопределённостью и страхом.

Девушка изображала неловкость, но тут же, без приглашения, вошла внутрь, наполнив комнату ароматом тяжёлых духов.

– Аркадий Григорьевич, простите за поздний визит, – начала Лада с наигранной растерянностью, стягивая с плеч роскошное пальто и бросая его на спинку кресла, словно оно всегда здесь было.

Она привычно оглядела квартиру и доверительно спросила:

– У вас найдётся что—нибудь выпить? У меня такой день, что трезвой беседу не осилю.

Ладогин молча указал на мини—бар, следя за её движениями с тревогой и абсурдным ощущением одновременно. Лада налила виски и театрально вздохнула, словно актриса перед монологом.

– Аркадий Григорьевич, вы должны меня понять. Я пришла не от хорошей жизни, – она сделала паузу, позволяя осознать глубину отчаяния. – Голова посоветовал обратиться именно к вам. Вы знаете, скоро вступает этот ужасный закон… И мне совсем не хочется оказаться в чьём—то пользовании.

Она тяжело вздохнула и демонстративно отпила глоток, пытаясь скрыть дрожь в руке.

– Меня уже списали со счетов. Вы ведь знаете мою историю? – её глаза влажно блеснули. – Я была для него игрушкой, куклой. Пока была нова – была нужна. Теперь он устал и выставил меня, как старый шкаф. Вы единственный, кто может спасти меня и взять замуж. Прошу вас не отказать.

Аркадий ощутил, как абсурдность происходящего обрела физическую форму, сгущаясь вокруг липкой, насмешливой субстанцией. Лада сейчас выглядела идеально: настоящая трепетная жертва коварной политики, бедная девочка, жестоко брошенная судьбой и властным мужчиной.

– Лада, – осторожно начал он, стараясь скрыть раздражение, – это невозможно. Вы сами понимаете, что предлагаете? Мы практически незнакомы…

Она грустно улыбнулась, словно его слова были забавны и наивны, приблизилась и одним движением расстегнула платье, позволив ткани упасть к ногам. Перед Аркадием предстала соблазнительная фигура, будто сошедшая с обложки глянцевого журнала: вызывающая, манящая и совершенно неуместная сейчас.

– Давайте не будем притворяться, – прошептала Лада, осторожно касаясь его плеча. – У вас нет выбора, Аркадий Григорьевич, у меня тоже. Это просто формальность. Я не требую любви – просто сделайте то, что нужно.

Аркадий ощутил внезапный приступ паники и внутреннего сопротивления. С трудом отстранившись, он поднял платье с пола и сунул ей в руки:

– Оденьтесь немедленно. Это невозможно. Я уважаю ваше положение, понимаю, как трудно вам дался этот шаг, но я не тот, кто решает такие задачи. Вы заслуживаете другого – не вынужденного, не навязанного. Прошу вас, выход там. Я не вправе вам отказывать, но и помочь не могу. Ваш путь должен быть честным, а этот стал бы ошибкой.

Лада мгновенно изменилась: лицо её сбросило маску смирения, сменившись презрением и бесцеремонностью. Она резко натянула платье, почти оборвав пуговицы, шагнула к двери и грубо бросила напоследок:

– Ну смотри, старый сморчок, ты ещё об этом пожалеешь.

Хлопнув дверью с такой силой, что содрогнулись стены, она оставила после себя холодную тишину и театральный абсурд, доведённый до предела. Аркадий молча стоял посреди комнаты, чувствуя, будто невидимые режиссёры смеются над его жалкими попытками сохранить достоинство.

Опустившись в кресло, он устало посмотрел на погасший телевизор, недавно наполненный улыбками и оптимистичными лозунгами, и понял: абсурд давно перестал быть частью мира – он стал главным законом его существования.

С утра Первопрестольск охватила Новость. Она, словно сломанное радио, дребезжала в коридорах министерств, шелестела листами бумаг, проникала в лифты и тесные подсобки. В центре внимания оказался вчерашний закон, объявленный с помпезной нелепостью и вызывающей серьёзностью одновременно.

Чиновники встретили инициативу с азартом карточных игроков, которым внезапно достался козырь. Каждый мечтал сорвать свой куш, громко и нарочито убеждая остальных в справедливости собственных желаний.

Коридоры ведомств звенели от возбуждённых голосов и преувеличенно ярких эмоций. Николай Белозёров, мастер громких слов и циничных улыбок, сиял сегодня особенно вызывающе. Высокий и слегка полноватый, он расхаживал по коридорам, активно жестикулируя и не скрывая восторга.

– Господа, – громогласно заявлял он восхищённым коллегам, – это настоящий прорыв! Нам, можно сказать, выдали карт—бланш на спасение страны! Главное теперь – не упустить своего счастья! – Последнюю фразу Николай произносил, прижимая руку к сердцу и картинно закатывая глаза, вызывая общий смех и одобрительные хлопки.

Оживлённые разговоры перетекли в столовую, где воздух пропитался запахом жареной картошки, столовых котлет и чиновничьего энтузиазма. Столы превратились в импровизированные совещательные центры, где разыгрывались судьбы девушек и женщин, личная жизнь которых теперь принадлежала государству и чиновникам лично.

– А я возьму брюнеточку, – мечтательно сказал сотрудник Минкультуры, размешивая чай и глядя в потолок. – Всегда их любил.

– Брюнетки быстро надоедают, – возразил сосед, набивая рот макаронами. – Блондинки – это классика, всегда в цене.

С задних столов донеслось, что главное – возраст и здоровье, а цвет волос – дело десятое. Столовая взорвалась смехом и аплодисментами. Достоинства и недостатки избранниц обсуждали, словно выбирали бытовую технику.

К циничному карнавалу добавилась и другая тема, более тонкая и не менее популярная – вчерашний отказ Аркадия Ладогина Ладе Сажаевой. К середине дня об этом знали даже уборщицы и охранники. Слухи множились, обрастая совершенно абсурдными деталями.

Говорили, будто Ладогин попросил Ладу пройти IQ—тест, проверить совместимость по астрологическим параметрам и предоставить генеалогическое древо до пятого колена. Кто—то уверял, что он усадил её за кухонный стол, выдал анкету из сорока двух вопросов, а когда она задумалась над пунктом: «Считаете ли вы обязательным превосходство любви над выгодой?», просто вышел из квартиры, не закрыв дверь.

Ещё ходил слух, будто Аркадий заранее вызвал хор слепых казаков, которые при появлении Лады исполнили на латыни «Прощай, немытая Россия». После этого он поставил условие: если она проживёт три дня у него без макияжа, в халате и с ведром, то он подумает. Лада якобы ушла спустя сорок восемь минут, закутавшись в одеяло и шепча проклятия.

Среди молодых стажёров особой популярностью пользовалась версия, что Лада застала Аркадия у окна в фартуке и со сковородкой, на которой жарилась яичница в виде карты СФСР. Она сказала: «Я пришла по делу», а он повернулся и ответил: «А я по долгу». Затем надел ей на голову кастрюлю, лёг в холодильник и закрылся изнутри. Говорили, что Лада ушла в слезах, а Аркадий пролежал в холодильнике ещё два часа, поглаживая упаковку масла.

Теперь коллеги поглядывали на Аркадия кто с завистью, кто с сожалением, а кто с откровенным удивлением, словно перед ними прошёл человек, добровольно отказавшийся от выигрыша в миллион.

Белозёров перехватил Ладогина после обеда прямо в коридоре. Николай шагнул навстречу с широкой улыбкой, плохо сочетающейся с его снисходительным взглядом.

– Аркадий Григорьевич, ну и дурак же ты, братец, – произнёс он с деланным сожалением, разводя руками, словно подводя итоги несостоявшейся сделки. – Я бы за такой шанс, как Лада, на край света пошёл, а ты её так запросто выставил…

Белозёров выдержал паузу, тяжело вздохнув, будто Аркадий совершил непростительную ошибку. Ладогин молча смотрел на него, понимая, что любые слова лишние, чувствуя, как абсурд ситуации лишает его последних сил.

Николай, довольный эффектом, похлопал коллегу по плечу и направился дальше, громко рассуждая с кем—то о преимуществах нового закона и выгодах, которые намерен из него извлечь.

Аркадий остался посреди коридора, ощущая косые взгляды проходящих чиновников. Он понял, что абсурд давно стал нормой, ирония больше никого не удивляла – напротив, она казалась единственно возможным объяснением происходящего.

После работы город притих, окутанный вязкой дымкой осеннего вечера. Первопрестольск привычно сверкал огнями, и эта привычность раздражала Аркадия: улицы и здания делали вид, будто ничего особенного не случилось, словно жизнь не свернула внезапно на нелепый путь абсурда.

Ладогин вышел из ведомства и невольно ускорил шаг. Ему не хотелось задерживаться среди стен, наполненных дневным цинизмом и ехидными улыбками. Слухи, днём забавлявшие коллег и почти доведшие их до истерического смеха, теперь отдавались в сознании глухой болью, превращаясь в тяжёлую усталость.