Читать книгу "Здракомон"

Геннадий помнил тот вечер, когда впервые увидел её – двенадцатилетнюю у горящего дома. Тогда все видели в ней только ребёнка в беде: худенькую, испуганную девочку в ночной рубашке, покрытой сажей, с глазами, полными ужаса. Ребёнка, которого нужно спасти, утешить, защитить.

Но Геннадий увидел другое. Он увидел возможность.

Где другие замечали трагедию, он разглядел ценный ресурс. Девочка была одна, беззащитна, полностью зависима от доброты деревни. Идеальная ситуация. Геннадий тогда вернулся домой к жене, которая тихо вязала в кресле, и, целуя её в лоб, уже представлял другое лицо. В его мыслях жены уже не существовало. Местные девки были себе на уме, горожанки не рвались в деревню, а ему нужен был особый тип – та, что будет благодарна за любую кроху внимания, что примет его условия без пререканий, что будет вечно чувствовать себя должницей.

И вот теперь она принадлежала ему – полностью, безраздельно. Ирония заключалась в том, что именно теперь, когда он наконец получил её в полное владение, собственное тело его предало. Но разум остался прежним. Острым. Расчётливым.

Всю жизнь Геннадий собирал чужие секреты и слабости – не из злобы, а потому что информация давала силу, а сила была единственным, что по-настоящему имело для него значение. Знать, чем дышит председатель, какие грешки скрывает учительница, с кем крутит роман жена бригадира – всё это складывалось в картину, дающую преимущество. А с преимуществом приходила власть – тихая, незаметная для других, но вполне осязаемая для него.

Даже сейчас, прикованный к постели, он продолжал собирать сведения. Наблюдал. Отмечал. Запоминал. Как вздрагивает Даша, когда он произносит её имя определённым тоном. Как меняется её дыхание, когда он выражает недовольство. Какие морщинки появляются между бровей, когда она пытается угадать его желания. Все эти детали были бесценным сырьём, которое можно переплавить в настоящую власть.

Тело было сломано, но воля оставалась несгибаемой.

И теперь, когда прошло уже два месяца, пришло время начинать по-настоящему. Проверять, насколько далеко он может зайти. Использовать единственное оставшееся оружие – психологическое давление.

Сегодня он сделал первые шаги. Подушка – то слишком высокая, то слишком низкая. Вода – то горячая, то холодная. Свет – то яркий, то недостаточный. Мелочи. Придирки. Но важно было не то, что он просил, а то, как Даша реагировала. Торопилась исполнить, извинялась, пыталась угадать, что ему нужно. Прекрасно. Уже хорошо дрессированная.

Но что, если попросить большего? Что, если проверить, где проходит черта, через которую она не захочет переступить? Сколько раз нужно заставить её перестелить постель, прежде чем она начнёт проявлять раздражение? Сколько раз можно заставить её повторять одно и то же действие, прежде чем её терпение истощится?

Это было почти научное исследование – методичное, выверенное. Он был дрессировщиком, а она – животным, чью волю он собирался сломить. И дрессировщик в нём наслаждался процессом. Видел в этом вызов, игру, которую нельзя проиграть.

Той ночью Геннадий лежал затаившись, прислушиваясь к дыханию Даши рядом. Она спала на самом краю кровати, свернувшись, точно боялась задеть его даже во сне. Лунный свет прорезал щель между шторами, ложась полосой на её сжатые плечи. Губы Геннадия растянулись в едва заметной улыбке – почти неразличимой на асимметричном лице, но определённо присутствующей.

Из угла гостиной, сквозь приоткрытую дверь, за ним наблюдало чучело здракомона – иссушенное временем существо с серо-зелёной потрескавшейся кожей, игольчатыми зубами и выпуклыми стеклянными глазами – одним молочно-белым, другим неестественно жёлтым. В лунном свете, проникавшем сквозь шторы, казалось, что на морде существа появилась похожая улыбка – точно оно одобряло происходящее.

А жёлтый глаз его в эту ночь отблёскивал ярче обычного – слишком ярко для стеклянной бусины.

Глава 5

Июньский вечер опускался на Здракомоново, в спальню Косиловых он входил через приоткрытое окно, принося с собой запах сирени и отдалённое гудение трактора на колхозном поле.

Даша внесла в комнату таз с тёплой водой для вечерних процедур. За пять месяцев ухода за парализованным мужем её руки огрубели, плечи чуть опустились от постоянной усталости, но движения приобрели уверенность опытной сиделки. Она знала каждый сантиметр его тела – не как жена, а как человек, изучивший все опасные места, где могут образоваться пролежни.

В комнате стоял знакомый дух – смесь дезинфекции, лекарств и чего-то ещё, неуловимого, что можно было бы назвать дыханием болезни. К нему примешивался сладковатый аромат сирени, буйно цветущей под окном. Даша нарезала несколько веток утром и поставила в банку с водой на подоконнике – попытка внести в замкнутое пространство хоть какое-то напоминание о жизни снаружи.

Геннадий лежал на кровати, как обычно – с прямой спиной и руками поверх одеяла. Тело его заметно изменилось за время болезни: мускулы, когда-то крепкие от физического труда, обмякли. Но глаза остались прежними – живыми, внимательными, оценивающими. Иногда Даша ловила себя на мысли, что именно его взгляд пугает её больше всего, потому что вся прежняя сила – жестов, слов, поступков – теперь сосредоточилась в этих зрачках и стала только острее.

– Ты сегодня поздно, – произнёс он, когда она поставила таз на стул рядом с кроватью. Речь его заметно улучшилась – слова больше не разделялись паузами, хотя правый уголок рта по-прежнему оставался опущенным, придавая лицу заметную асимметрию.

– Тётя Клава забежала, принесла молока и свежего хлеба, – ответила Даша, доставая из кармана фартука губку и мыло. – Я тебе завтра оладий напеку.

Геннадий не ответил, только проследил за движением её рук, разворачивающих полотенце.

За эти месяцы многое изменилось между ними. Случайные капризы превратились в систему тонкого контроля. Геннадий никогда не кричал, не требовал невозможного – просто выражал желания, которые становились всё конкретнее, всё труднее для исполнения. Вода – ровно определённой температуры. Еда – строгой консистенции. Постель перестилалась по три-четыре раза, пока складки не ложились так, как ему хотелось. А если Даша проявляла нетерпение или усталость, он смотрел на неё долго и говорил одно и то же:

– Тебе тяжело? Можно в Петровское, в интернат. Там о таких, как я, заботятся специально обученные люди.

И Дашу сразу накрывали стыд и вина. Разве могла она даже думать о том, чтобы отправить мужа в казённое заведение, где за ним будут ходить чужие? Нет, это её долг, её обязанность.

– Я сейчас тебя помою, – сказала она, откидывая одеяло. – Вода хорошая, тёплая.

Начала с лица – аккуратно провела влажной губкой по лбу, вискам, щекам, избегая прямого взгляда в глаза. Потом шея, плечи, грудь. Всё это давно стало рутиной, отточенной до автоматизма. Тело Геннадия было для неё рабочим материалом, объектом ухода, а не чем-то, что способно вызвать чувства.

Когда дошла до живота, он вдруг сказал:

– Ниже.

Даша машинально передвинула губку к бёдрам, думая, что там, наверное, что-то требует внимания.

– Нет, – голос прозвучал иначе, с новой интонацией, которую она не сразу распознала. – Сними с меня штаны. Полностью.

Даша замерла. Губка в руке выдавила излишек воды на простыню, оставив маленькое тёмное пятно.

– Я… не понимаю, – сказала она. – Что-то случилось?

– Сними с меня штаны, – повторил Геннадий, и теперь она услышала в его голосе знакомые нотки, звучавшие в этой спальне когда-то до болезни, когда он хотел близости.

Даша похолодела. Этого не было уже много месяцев. С самого инсульта никаких супружеских отношений – врач объяснил, что у многих пациентов после таких поражений мозга пропадает либидо, да и физические возможности ограничены. Геннадий ни разу не проявлял интереса к этой теме, и Даша, признаться, испытывала от этого облегчение.

Но теперь…

– Я хочу тебя, – сказал он прямо, глядя ей в глаза. – Разве я не имею права? Я всё ещё твой муж.

Даша сглотнула, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Конечно, он прав. Муж. У него есть потребности. И если он чувствует…

– Хорошо, – вполголоса ответила она, откладывая губку. – Сейчас.

Руки чуть дрожали, когда она стягивала с него пижамные штаны, стараясь действовать так же методично, как при обычных процедурах – не думать, не чувствовать, просто выполнять необходимые действия. Геннадий был возбуждён – она увидела это сразу и на миг остолбенела, не зная, что делать дальше.

– Прикоснись ко мне, – сказал он тем же тоном, которым обычно просил поправить подушку или подать воды.

Даша обхватила его член рукой, стараясь не смотреть. За окном пели вечерние птицы, ветерок колыхал занавеску, принося в комнату сиреневую сладость, которая смешивалась с чем-то тяжёлым, телесным.

– Не так, – поморщился Геннадий. – Медленнее. И смотри на меня.

Даша подняла взгляд. Лицо мужа было непроницаемым, только в глазах светилось что-то странное – не страсть, не нежность, а, скорее, удовлетворение. Или торжество. Определить точнее она не могла, но от этого её пробрало ознобом.

– Вот так, – кивнул он. – Теперь правильно.

Он не мог двигаться, не мог до неё дотронуться, но каким-то образом контролировал всё происходящее. Каждое его слово подчиняло, направляло, не оставляя пространства для сопротивления.

– Теперь быстрее… Нет, не так… Сильнее… Да, вот так…

Даша пыталась отключиться, сосредоточившись на трещинах на стене – паутинка разломов, расходящаяся от угла в сторону. Или на наволочке – когда-то белой, а теперь пожелтевшей от времени, с выцветшим узором из мелких цветочков. Считала эти цветочки: один, два, три…

– Возьми в рот, – сказал вдруг Геннадий, и сознание Даши резко вернулось в реальность.

– Что? – переспросила она, думая, что ослышалась.

– Возьми в рот, – повторил он так же буднично, как просил поправить штору или подать газету. – Я хочу почувствовать твой язык.

Даша окаменела, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения. Раньше, до болезни, он никогда не просил об этом. Их близость всегда была простой, традиционной, без изысков. А сейчас это казалось таким неуместным, таким…

– Что-то не так? – голос Геннадия стал холоднее. – Я думал, жена должна заботиться о муже. Особенно, когда он… в таком положении.

Знакомая удушливая тяжесть снова навалилась на неё. Он прав, она обещала быть рядом. Она обещала быть с ним в горе и радости, в болезни и здравии. И если у него появилась такая потребность, разве может она отказать?

Даша наклонилась. Больничная клеёнка, подложенная под Геннадия, отдавала резиной, к которой примешивалось что-то первобытное, животное. Она закрыла глаза, стараясь не думать о том, что делает. Послушание, впитанное вместе с благодарностью, направляло движения, но что-то глубинное рвалось наружу: остановись, беги. Реальность прорывалась сквозь онемение сознания – солоноватый и чуть горький от лекарств вкус кожи, тяжесть на языке, затруднённое дыхание. Пальцы сжимались и разжимались у колен, мяли ткань платья.

– Посмотри на меня, – приказал Геннадий, и она подняла взгляд, не прерывая движений.

Глаза их встретились, и на мгновение Даше показалось, что на его лице вместо удовольствия то же выражение, что и раньше, когда она ласкала его рукой: победа. От этого внутри всё заледенело, но тело продолжало подчиняться.

– Глубже, – скомандовал он, и она послушалась, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – Ещё… да, вот так…

За окном смеркалось. Сирень в сумерках превратилась в тёмные пятна на фоне ещё светлого неба. Где-то далеко затих трактор, и теперь слышны были только стрекот кузнечиков, уханье совы, шелест листьев.

И посреди этой тишины – хриплое дыхание Геннадия, становившееся всё чаще.

– Сейчас, – выдохнул он. – Не останавливайся… да…

Тело напряглось – двигаться он не мог, но какие-то внутренние мышцы ещё повиновались. Даша почувствовала, как рот наполняется горечью. Попыталась отстраниться, но Геннадий резко выдохнул:

– Не смей!

И она замерла – два слова удержали её надёжнее любых рук. Затылок ощутил давление, которого на самом деле не было, но которое подчиняло так, будто неподвижная рука всё же легла на её голову.

– Проглоти, – сказал Геннадий, и это прозвучало приказом, не допускающим возражений.

Она подчинилась. Едкая жидкость обожгла нёбо, вызвав мгновенную борьбу между покорностью жены и отвращением женщины. Покорная жена хотела быть хорошей, послушной, благодарной – а женщина внутри содрогалась от унижения, от того, во что превратилась её жизнь. Тошнота поднялась изнутри и сдавила горло спазмом.

Даша вскочила, не заботясь о том, как это выглядит, и бросилась вон из комнаты – через кухню, через сени, на крыльцо, дальше – к грядкам, где только что взошла молодая морковь.

Рвота обожгла пищевод кислотой, выплескиваясь на морковную ботву. Даша стояла, согнувшись над грядкой, упираясь ослабевшими руками в колени, чувствуя, как горячие слёзы катятся по щекам и капают с подбородка. Волосы свесились, прилипли к влажному лбу. Рот наполнился металлическим привкусом, а кислый, резкий дух рвоты перебивал даже запах свежей зелени.

Когда приступ прошёл, она осталась стоять в той же позе, тяжело дыша. Ноги дрожали. Она вытерла губы тыльной стороной ладони и медленно выпрямилась.

Вечер перешёл в сумерки. Небо на западе ещё алело, но здесь, в саду, уже сгущались тени. Сиреневый запах, принесённый ветерком, казался теперь удушающим. Даша знала, что этот аромат, когда-то любимый, навсегда будет связан с этим вечером.

Она медленно побрела обратно, еле переставляя ноги. В голове стояла гулкая тишина, только где-то на краю сознания билась мысль о необходимости вернуться и завершить процедуры, потому что её крест никуда не делся, даже после того, что случилось в спальне. На крыльце она остановилась, глубоко вдохнула, собирая остатки самообладания, и толкнула дверь. Геннадий ждёт – неподвижный, беспомощный, но с глазами, полными новой, пугающей силы.

Войдя, первым делом прополоскала рот водой из кувшина на кухонном столе. Холодная вода смыла привкус желчи. Вытерла губы полотенцем, поправила сбившийся фартук – процедуры не закончены, лекарства на ночь не выданы, надо идти.

Геннадий лежал в той же позе, в какой она его оставила. Даша молча натянула на него пижамные штаны, стараясь не прикасаться лишний раз, и взяла со стула полотенце, чтобы закончить обмывание. Руки двигались сами, мысли не шевелились. Муж провожал каждое её движение с бесстрастным любопытством.

– Стошнило? – спросил он спокойно.

– Да, – ответила Даша, не поднимая взгляда.

– Чувствительная, – губы дёрнулись в подобии улыбки. – Никогда раньше не делала этого?

Она покачала головой. Стыд и унижение расходились по телу тяжёлой, отравляющей теплотой.

– Надо привыкать, – сказал Геннадий тем же размеренным, деловитым тоном. – Мне понравилось. Будем повторять.

От этих слов что-то внутри Даши сжалось и затвердело. Она не ответила, просто взяла со столика пузырёк с лекарством, отмерила нужное количество капель в ложку и поднесла к губам мужа. Руки работали сами, выполняя заученные действия, и для этого не нужно было ни думать, ни чувствовать.

В ту ночь Даша не спала. Лежала у самого края кровати, прислушиваясь к ровному дыханию мужа, и смотрела в темноту. Перед внутренним взором проносились картины – сиротство, жизнь в доме Никулихи, свадьба с мужчиной вдвое старше, а теперь – это. Неужели так будет всегда? Но что она могла сделать, куда идти? Всем, что у неё было, она обязана деревне и человеку, лежащему рядом.

Утро наступило раньше, чем хотелось. Даша встала до рассвета, как обычно, – напоила Геннадия, дала лекарства, умыла, накормила жидкой кашей. Механические действия успокаивали: пока делаешь – не думаешь. Он молчал, наблюдал и ни на секунду не выпускал её из виду.

– Ты какая-то деревянная, – сказал он наконец, когда она закончила вытирать ему лицо. – Как робот. Где твои чувства?

Даша остановилась с полотенцем в руках.

– Чего ты хочешь от меня? – едва слышно спросила она.

– Чувств, – голос стал мягче, но глаза остались жёсткими. – Эмоций. Страсти. А не этой механики.

– Я ухаживаю за тобой лучше, чем любая сиделка в больнице, – попыталась возразить она.

– Ты – моя жена, – отрезал Геннадий. – А не сиделка. И я хочу, чтобы ты была женой со всем, что это подразумевает.

После вчерашнего эти слова звучали как угроза. Даша отвернулась, собирая грязное бельё.

– Я стараюсь, – сказала она, направляясь к двери.

– Недостаточно, – голос мужа догнал её уже у выхода из комнаты. – Ты лишена воображения и отдаёшься без души.

Эти слова кружили в её голове весь день – пока стирала, готовила обед, убирала дом, высаживала рассаду на огороде. Что он имел в виду? Чего ещё хотел? Вчерашний вечер снова и снова вставал перед глазами, и Дашу передёргивало.

К вечеру, когда она принесла ужин – протёртый суп с фрикадельками, – Геннадий был необычно молчалив. Ел медленно, с паузами, внимательно изучая её лицо между глотками.

– Я долго размышлял, – сказал он, когда она забирала пустую тарелку. – О нас. О моём состоянии. О твоих потребностях.

Даша насторожилась – когда он заговаривал о её потребностях, обычно следовали новые требования.

– У тебя есть потребности, – продолжил он, не дожидаясь реакции. – Молодая женщина… У тебя должна быть полноценная жизнь. Я не могу тебе этого дать, не полностью.

Она стояла с тарелкой в руках, не понимая, к чему он ведёт, но ощущая подступающую тревогу.

– Приведи мужика, – сказал Геннадий прямо, глядя ей в глаза. – И займись с ним сексом при мне.

Тарелка выскользнула из её ослабевших пальцев и чудом не разбилась, упав на край кровати. Даша смотрела на мужа, не веря услышанному.

– Что? – только и смогла выдавить она.

– Ты слышала, – он говорил спокойно, будто предлагал купить новые занавески. – Приведи мужчину, любого, кто тебе нравится, и займись с ним сексом здесь, в спальне. Я хочу видеть.

– Нет, – Даша покачала головой, отступая к двери. – Нет, это неправильно.

– Почему? – Геннадий приподнял брови. – Ты молодая, у тебя есть потребности. Я даю тебе разрешение.

– Я не хочу, – твёрдо сказала она. – Я твоя жена и не буду с другими.

– Но я прошу, – голос стал ниже, глубже. – Как муж. Сделай это для меня.

– Нет, – повторила Даша, и в этот раз голос дрогнул.

Геннадий долго смотрел на неё, не мигая, – без злости, без раздражения, только с отстранённым, аналитическим вниманием.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Иди. Но мы ещё вернёмся к этому разговору.

Ночью Даша не могла уснуть. Перед глазами невольно возникала дикая картина: вот она, с ней – некий безликий мужчина, а Геннадий наблюдает, и глаза его светятся в темноте. Временами она отключалась и тут же просыпалась в липком поту, обнаруживая рядом мужа – неподвижного, с открытыми глазами, не спящего, просто лежащего в темноте и ждущего.

Утром, помогая ему с гигиеной, Даша чувствовала на себе его неотрывное внимание, но он молчал. И после завтрака молчал, и в обед. Молчание было хуже слов – оно наполняло её страхами и ожиданиями, потому что она знала: он не просто молчит, он ждёт, выбирает момент.

Момент настал вечером, когда она меняла постельное бельё – обыденная процедура: перекатить больного на один бок, сменить половину простыни, перекатить на другой, закончить. Геннадий позволял себя перемещать покорно, не возражая.

– Ты подумала о моей просьбе? – спросил он, когда она расправляла наволочку.

– Я не буду этого делать, – ответила Даша глухо.

– Почему? – в его голосе появились нотки разочарования. – Ты ведь моя жена, а разве не обязанность жены – заботиться о нуждах мужа?

– Но не так, – она сжала край наволочки. – Это неприлично.

– Неприлично? – он усмехнулся. – Между мужем и женой не бывает неприличного. Я болен, Даша. Я парализован. Я не могу дать тебе то, что мужчина должен давать жене. Но я могу видеть, и я хочу видеть тебя счастливой, удовлетворённой.

Он помолчал, давая словам время проникнуть в её сознание.

– Вспомни, как я взял тебя в жёны, – продолжил он. – Никто другой не хотел. Сирота без образования, без приданого. А я дал тебе дом, положение, уважение. И что прошу взамен? Такую малость.

Пальцы не слушались Дашу, когда она заправляла наволочку. Без него она осталась бы у Никулихи или уехала в город – в неизвестность и, быть может, куда худшую судьбу.

– Я… – голос её пресёкся на полуслове.

Даша сжала наволочку: внутри боролись отвращение и покорность, страх потерять себя и страх потерять его.

– Подумай ещё, – сказал он мягко. – Не отвечай сразу.

Она думала всю ночь и весь следующий день. Просьба Геннадия работала медленно, но верно – благодарность, верность, обещание человеку, давшему ей всё. К вечеру он напомнил: забор построил, крышу починил – теперь её очередь заботиться о нём.

Даша молчала, ела через силу, глаза блестели от усталости. Мысли не отпускали: лучше бы он ударил её – синяк заживёт, а слова отравляли изнутри и выхода не имели.

На четвёртый день он сменил тактику:

– Ты верующая, давала клятву: «в болезни и в здравии». Разве я не болен?

Даша смяла газету, которую только что расправила. Геннадий каждый день добавлял новый довод в копилку её вины: молодость, деревня, пожар, спасение. За прошедшие дни она похудела, осунулась, пальцы подёргивались даже во сне.

На шестой день – новый приём:

– Если тяжело, отправь меня в интернат. Там обо мне позаботятся.

– Нет, я справлюсь, – вырвалось у неё.

– Но ты не справляешься, – мягко возразил он. – Тогда заботься обо всех моих нуждах, и о душевных тоже.

Эта мысль преследовала Дашу весь день: деревня шептала бы «бросила мужа», «неблагодарная». Принося ужин, она нервно крутила прядь волос, наматывая до боли.

– Ты так и будешь мучить себя и меня? – спросил он.

– Я не хочу, – прошептала она.

– Но мучаешь – отказом. Я живой человек, Даша. Ты – всё, что у меня осталось.

Голос её иссяк, а вслед за ним и уверенность. Вдруг он прав? Вдруг это действительно её крест – выполнить любую его просьбу?

На седьмой день зашёл председатель Новиков и похвалил:

– Вся деревня гордится тобой – такая молодая, а ответственная.

Когда он ушёл, Геннадий негромко добавил:

– А если бы они знали, что ты отказываешь мне в единственной просьбе? Деревня спасла тебя – дом дала, одежду, учебники. Как ты отплатишь за добро?

Даша закрыла глаза: сеть, сотканная из благодарности и обязательств, держала крепко, и выбраться из неё было невозможно.

– Подумай о своём долге перед всеми, – почти ласково сказал он. – И обо мне.

Даша думала. Весь день перебирала вещи в шкафу, передвигала их с места на место, не замечая, что делает. Ночью лежала с открытыми глазами, глядя в темноту. Что-то внутри неё медленно сдавалось – сопротивление уходило не сразу, а по частям, и к утру на его месте осталась только тишина.

Она встала раньше обычного, чувствуя нездешнее хладнокровие принятого решения. Приготовила завтрак, накормила Геннадия, выполнила все утренние процедуры, а потом села на край кровати и посмотрела ему в глаза – впервые за много дней прямо, без страха.

– Я сделаю, что ты просишь, – сказала она бесцветно.

Он не улыбнулся, не выразил ни радости, ни удовлетворения, а только кивнул, получив ожидаемый ответ.

Даша опустила взгляд, разглаживая складку на одеяле. Хотела что-то сказать, поставить условие, но слова не шли. Гортань перехватило, и вместо слов из губ вырвался только слабый выдох.

Геннадий смотрел на неё не мигая, с невозмутимой, уверенной терпеливостью.

– Хорошо, – прошептала она наконец.

Даша встала, чувствуя непривычную невесомость – что-то в ней осталось сидеть на краю кровати, а тело поднялось и двигалось уже отдельно, глядя на происходящее со стороны. Руки перестали дрожать, наступило оцепенение, которое она приняла за смирение.

– Кого ты выберешь? – спросил Геннадий, когда она уже стояла в дверях.

Даша обернулась. Зрачки мужа поблёскивали, уголки губ едва заметно приподнялись.

– Мне всё равно, – сказала она, и голос прозвучал так ровно, что она сама удивилась. – Кого скажешь.

Дверь спальни закрылась с тихим щелчком. На кухне было непривычно тихо. Даша прислонилась лбом к холодному оконному стеклу. За окном бабка Зинаида тащила ведро от колодца, наклонившись вбок под его тяжестью. Петрович с сыном прибивали новую доску к забору, стук молотка разносился по всей улице, по которой мальчишки с криками гонялись за мячом, поднимая клубы пыли… Даша смотрела на них, и пальцы больше не теребили край фартука – руки просто висели вдоль тела, безвольные и чужие.

Она шла по пыльной улице, щурясь от яркого июньского солнца. Пот стекал между лопаток, блузка липла к спине. Бутылка водки оттягивала руку – дешёвая, с серой этикеткой, из тех, что стоят на нижней полке в «Меркурии». Нина Павловна пробила покупку, не поднимая глаз, и только когда протягивала сдачу, задержала взгляд на секунду дольше обычного. Вопросов не задавала – зачем? Деревня и так всё знала: у Геннадия Косилова инсульт, молодая жена ухаживает. А водка нужна для дела, и дело ждало в покосившейся избе Ёкиных на самом краю деревни.

Дорога становилась хуже по мере удаления от центра – асфальт давно кончился, тропинка превратилась в растрескавшуюся от жары глину с редкими пучками пожелтевшей травы. Пыль поднималась от каждого шага, оседая на икрах. Даша шла не замедляясь, хотя солнце палило нещадно. Внутри всё выгорело, и это безразличие несло её вперёд, к цели, которую назначил муж.

Дом Ёкиных показался за поворотом – серый, покосившийся, с провалившейся местами крышей. Полуразвалившийся забор едва держался на подгнивших столбах, во дворе громоздились ржавые останки какой-то сельхозтехники, заросшие лопухами и крапивой. Вся деревня знала о братьях Ёкиных – горьких пьяницах, бывших работниках колхоза, скатившихся на самое дно. Старший, Антон, когда-то считался неплохим плотником, но теперь руки у него тряслись так, что он едва мог удержать стакан.Младший, Тимофей, бывший учитель математики, спился окончательно, сохранив лишь проблески прежней интеллигентности.

– Кому нужны мужики, которые только водку жрать умеют? – говорила тётка Зина на посиделках у колодца. – От них ни пользы, ни радости, только срам один.

Даша поднялась на скрипучее крыльцо и постучала. Никто не ответил. Постучала сильнее. Изнутри донеслись шаркающие шаги, дверь приоткрылась, выпуская волну спёртого воздуха – перегар, немытое тело, затхлость.

В проёме показалось опухшее лицо Антона Ёкина. Красные прожилки на щеках и носу, мутные глаза, с трудом сфокусировавшиеся на посетительнице.

– Чё надо? – прохрипел он, придерживаясь за косяк.

– Здравствуйте, – сказала Даша, стараясь говорить ровно. – Можно поговорить?

Антон прищурился, пытаясь вспомнить, кто перед ним.

– А, Косилова, – наконец выдавил он. – Мужу твоему чего от меня надо? Ремонт какой? Так я не в состоянии…

– Нет, это не муж просил, – Даша достала из пакета бутылку. – Вот, принесла вам.

Глаза Антона мгновенно прояснились, руки дрогнули.

– С чего это вдруг? – спросил он с подозрением, но взгляд уже не отрывался от бутылки.

– Мне нужна помощь, – Даша понизила голос, хотя рядом никого не было. – Особого рода. Я заплачу.

– Какая помощь? – Антон недоверчиво переступил с ноги на ногу. – Я же не работник теперь, ты видишь…

Даша сделала глубокий вдох и заставила себя произнести:

– Дома. С мужем. Он хочет смотреть, как я с другим мужчиной. С вами.

Антон отшатнулся. Бутылка замерла в руках.

– Ты чего несёшь-то? – он нервно хохотнул. – Совсем сдурела?

– Послушайте, – Даша говорила вполголоса, отчётливо выговаривая каждое слово. – Он лежит, не двигается. Просто хочет посмотреть… Это единственное, что ему осталось. Понимаете?

– Не-не-не, – Антон замотал головой. – Я на такое не подписывался.

– Я ещё одну бутылку принесу. Завтра. И послезавтра тоже.

Антон облизнул губы, взгляд заметался между бутылкой и лицом Даши.

– Две, – сказал он наконец. – Завтра две бутылки. И деньги.

– Хорошо, – кивнула Даша. – Две бутылки и деньги.

Антон сорвал зубами крышку «бескозырку», выплюнул под ноги и приложился к горлышку. Кадык дёрнулся несколько раз, на подбородок потекла струйка. Оторвавшись, вытер рот рукавом.

– Эх, хорошо пошла… Ну что, пошли, что ли? – произнёс он, явно оживившись после принятого.

Даша кивнула. Путь обратно показался вдвое короче. Шли молча – она впереди, он следом, прихлёбывая из бутылки. К дому Косиловых выпил почти половину.

Даша открыла дверь, пропустила его внутрь. В сенях Антон стянул грязные ботинки, провёл рукой по всклокоченным волосам.

– Там, – Даша кивнула в сторону спальни. – Он ждёт.

В спальне было полутемно – настольная лампа с плотным абажуром давала тусклый свет, занавески задёрнуты, хотя солнце ещё не село. Воздух был тяжёлым от запаха лекарств и спёртой, застоявшейся теплоты.

Геннадий лежал на кровати, повернув голову к двери. Неподвижное тело под одеялом сливалось с постелью, только голова и плечи выдавались над поверхностью. Зрачки блестели в полумраке – цепкие, неотступные.

– Здравствуй, Антон, – сказал он ровным голосом. – Выпил уже, как я вижу.

Антон переминался с ноги на ногу, не зная, куда себя деть. Бутылку он оставил в сенях, но запах водки тянулся за ним следом.

– Ну да, – промямлил он. – Жена твоя принесла…

– Я знаю, – голос Геннадия был сухим, деловитым. – Даша, передвинь меня ближе к стене и подушку поправь.

Она подошла молча и начала осторожно, но уверенно перемещать неподвижное тело. Сначала приподняла верхнюю часть туловища, потом ноги, сдвинула на полметра вправо. Подоткнула одеяло, поправила подушку так, чтобы муж мог видеть всю кровать.

– Ты, – Геннадий посмотрел на Антона, – раздевайся и ложись с ней. Только вымой руки сначала.

Антон кивнул, всё ещё не вполне осознавая происходящее, и вышел. Послышался звук льющейся воды. Даша стояла посреди комнаты, сложив руки на животе, глядя в одну точку на полу.

– Раздевайся, – сказал Геннадий. – Полностью.

Даша начала расстёгивать блузку – медленно, отстранённо, будто это делал кто-то другой. Пуговица за пуговицей. Блузка соскользнула с плеч. Затем юбка. Нижнее бельё – простое, хлопковое, давно утратившее белизну. Вещи она складывала аккуратной стопкой на стуле, как делала всегда.

Когда Антон вернулся, Даша уже лежала на кровати, укрывшись простынёй. Геннадий наблюдал, повернув голову.

– Ты тоже раздевайся, – сказал он Антону. – И ложись.

Антон, отхлебнувший ещё немного из своей бутылки и уже достаточно пьяный, чтобы не задумываться о странности ситуации, начал раздеваться. Засаленная рубаха, растянутый свитер, брюки с вытянутыми коленями – всё полетело комом на пол. Тело его оказалось неожиданно жилистым – работа в поле и на ферме, пусть и нечастая, поддерживала мышцы.