Текст книги "Москва против Мордора"
![](/books_files/covers/thumbs_240/moskva-protiv-mordora-90828.jpg)
Автор книги: Алексей Поликовский
Жанр: Публицистика: прочее, Публицистика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
«Россия! Проснись и будь здорова!»
21 февраля Pussy Riot поют «Богородица, Путина прогони!» в храме Христа Спасителя. Они арестованы. 10 марта протест выходит на Новый Арбат
Людской поток течет по Воздвиженке и густеет к Новому Арбату. Течет на митинг Москва, еще не снявшая зимних курток на синтепоне и тяжелых коричневых ботинок; Москва шерстяных кашне, вязаных пестрых шапочек, небритых мужских лиц, белых ленточек на рукавах и веющих на весеннем свету флагов. Ярчайшее мартовское солнце и резкая магнитная буря, предсказанная на субботу во всех прогнозах, просвечивают насквозь черные фигуры и бледные лица.
Мощные трехосные грузовики внутренних войск стоят вдоль улицы. Заглядываю в переулок – там сосредоточен резерв главного командования: оранжевые цистерны для блокирования улиц, зеленые машины с зарешеченными окошками кузовов и темные массы ОМОНа. Передовые посты митинга в этот раз выступили далеко вперед – уже на Арбатской площади, у «Художественного», десятки людей раздают ленточки, листовки и газеты. И тут же, среди них, с наивной торговой хитрецой заняв самую выгодную позицию посередине тротуара, стоит парень в яркой безрукавке с надписью TATOO и с радушной улыбкой обращается к идущим на митинг людям: «Татуировочку не желаете? Татуировочку не хотите? Очень недорого! Все расцветки!»
Митинг в этот раз странный, я никогда таких не видел, а я ведь видел не только Болотную, Сахарова и Якиманку, но и вошедшие в историю легендарные Манеж и Лужники конца восьмидесятых. Странный он потому, что длинный и узкий. Слева ряды магазинов, кафе, банковских касс, ресторанов, и все это не прекращает работать; справа проспект, и он едет, периодически приветствуя митинг гудками; а сцена далеко впереди, до нее идти и идти. И не все туда идут, сплошной толпы нет, есть несколько толп вокруг динамиков, выставленных на тротуарах, и только потом, в конце, большая толпа с флагами у сцены.
Москва политическая и аполитичная, скандирующая и жующая, идейная и торговая чувствует тут локоть друг друга. Люди в ресторане, сидя за кружкой пива, с интересом наблюдают за цепью полицейских и бодро шагающими вперед знаменосцами. У заведения под названием «Точка G. Эротический музей, кафе, гипермаркет» стоит за столиком с агитматериалами человек с табличкой «Только трезвая Россия будет великой!». Звук со сцены плавает, в нем дыры, самое лучшее место – у кафе «Метелица», которое не закрывается, несмотря на то что вокруг него собрались тысячи митингующих. Митингующие скандируют: «Россия будет свободной!», а кафе словно назло выпускает из себя громкие мелодии дурацкой попсы. «Ща витрины им разобью!» – злобно говорит мужчина позади меня, и «Метелица» в тот же миг испуганно смолкает.
На три часа срединная часть Нового Арбата превращается в невиданный революционный бульвар, по которому люди гуляют во всех направлениях, собираются в кружки и иногда слушают речи со сцены. Это такая густая, смачная, сегодняшняя и при этом вечная и непобедимая московская толпа, которой хрен что сделаешь и которую фиг чем проймешь. Эти путники метро, обитатели контор, читатели книг, мастаки выживать в любом времени очень ясно говорят власти своими плакатами, что думают о ней. Новая мода (такого не было на Болотной и Сахарова) – делать себе из простыней накидки, прорезывая в них дырку для головы. Десятки людей степенно гуляют по широким тротуарам в таких одеяниях, расписанных спереди и сзади умными мыслями и язвительными словами.
В этот раз у митинга, и прежде никогда не глупого, повышенный интеллектуальный уровень. Я смотрю на плакат – кто это? А, это Станиславский, и вот его слова, обращенные ясно к кому: «Не верю!» А вот женщина в простыне, оформившая себе спину в виде повестки в народный суд, выписанной на имя Путина и Чурова; вот молодые люди в простынках, у которых на груди написаны стихи Галича и Мандельштама. А еще есть пара, несущая над головой целый отрывок из Фазиля Искандера. Эти двое предупредительно останавливаются и поворачивают свой плакат, чтобы я мог его спокойно почитать.
Этой весной в моде плакаты, нарисованные фломастерами в стиле детских комиксов: пузатенькие раскрашенные буквы, маленькие человечки по периметру. Это, видимо, какая-то девичья мода и девичье рукоделие в охваченной брожением молодой Москве. Я вижу нескольких девушек, которые разрисовали так свои плакатики. У одной написано яркими приплясывающими буквами: «Россия может быть лучше!» Другая девушка – она в фиолетовом пальто и розовых кроссовках – гуляет по проспекту с плакатом, а на нем целая речь с планом действий: «Жить лучше возможно! Это в наших руках! Но 50% населения не верят в это! Не пора ли нам с ними поговорить?» А мимо нее, весело смеясь своим дико накрашенным, помидорно-красным ртом, идет веселая тетка с внешностью трамвайной вожатой и несет табличку: «Уже пора, едрена мать, что мы не быдло, понимать!»
Рио-де-Жанейро, как известно, славен своими карнавалами, а Москва отныне – своими политическими митингами, в которых так хорошо выражается страсть русских горожан к веселой фронде, жесткой насмешке и радостному абсурду. Тут, на этих митингах, можно встретить женщину в шляпке, усаженной рукотворными карикатурными фигурками всей элиты страны, человека с флагом Калифорнии, на котором изображен медведь – «но это хороший медведь!» – и иных скоморохов, которые веселят народ и самих себя.
Медленно ступает по Новому Арбату своими огромными квадратными ногами серебристый Robocop. Он идет метр в три минуты. Внутри оклеенного серебристой фольгой, состоящего из кубов массивного тела находится человек, и сквозь прутья коробки, надетой на голову, видно его молодое бородатое лицо. Этот любитель американских фильмов и поклонник Шварценеггера имеет на голове черную лыжную шапочку, на которую подняты темные очки. На груди у робота большая табличка, оповещающая, что «Robocop очистит наш Детройт от жуликов и воров».
Другой мужчина стоит под большим красным зонтиком. Сначала я удивляюсь, отчего он под зонтиком, хотя нет ни снега, ни дождя, а потом вижу развешенные по окружности зонта пластмассовые фигурки и надпись по периметру: «Президентская карусель». И он ходит все три часа под этим красным зонтом с той серьезностью, которая делает его еще смешнее.
А молодой человек держит в руках в серых шерстяных перчатках портрет Леонида Ильича Брежнева, который сквозь время обращается к нам на своем косноязычном наречии. «Ну, – говорит Леонид Ильич, качая головой и помахивая пальцем, – и кто из нас на самом деле живет в эпоху застоя?»
Десятки и сотни людей стоят на ступеньках и парапетах, подняв плакатики с номерами участков, на которых они были наблюдателями. Этот митинг, в отличие от прошлых, предвыборных митингов избирателей, – послевыборный митинг наблюдателей. Наблюдатели выступают со сцены, и местами их трудно слушать, потому что они говорят одно и то же. Был обман. Были вбросы. Были непрерывные производства. Были «карусели». А другие обходятся без долгих слов, как женщина, стоящая с табличкой в руке, на которой написано: «УИК 175. Я свидетель!» – и приклеена вырезанная из детской книжки картинка карусели.
Целая делегация из города Железнодорожный медленно движется от цепочки металлоискателей до толпы, собравшейся у сцены. Дальше вперед не пройти, стена из спин. Тогда эти несколько мужчин скромно отходят в сторону и становятся у витрины магазина. У них в руках огромные картонки – тара от холодильника или стиральной машины. И вся площадь этих картонок заполнена текстом, в котором подробно рассказано, как выгоняли с участка – УИК 530 – наблюдателей и журналистов и даже били их. Таблицы с процентами там тоже есть. Но я смотрю не на таблицы, а на лица мужчин. В них есть какая-то затаенная тревога, они как будто немножко робеют и не знают, как им быть, как лучше встать и куда лучше пойти со своими плакатами.
Но помимо групп и делегаций – «Кострома за честные выборы!», «Москва, Нижний Новгород гордится тобой!» – тут, на шумном революционном проспекте, есть одиночки, которые медленно гуляют туда и сюда со своими скромными листами бумаги. На каждом таком листе написана одна-единственная, затаенная, продуманная до конца мысль. И они делятся с народом своей мыслью. «Позор власти, когда народ от нищеты покупается для подлога голосов», – говорит своим плакатом маленькая пожилая женщина. «Не только им есть что терять. Есть что терять и нам – Родину, будущее, детей и внуков. Но мы не согласны!» Этот плакат на длинном деревянном шесте держит голыми руками пожилой человек с мягкой улыбкой на лице. Я подхожу к нему с вопросом, и он просит меня подержать шест секунду, пока он натянет перчатки.
Эти мысли я бы записывал в специальную книгу, которая на ночь выдавалась бы для чтения первым лицам государства. А утром книга возвращалась бы снова в народ, чтобы он мог записать туда свои глубокие мысли и язвительные афоризмы. «Всего лишь 9 миллионов фальшивых голосов. Выборы стали более честнее!» – вот такие.
Любое событие, едва случившись, теперь сразу же переселяется в интернет. И митинг на Новом Арбате к понедельнику, когда вы будете читать эти строки, уже тоже наверняка переселится в интернет со всеми своими героями: молодым муниципальным депутатом Кацем, который прежде был профессиональным игроком в покер, а на митинге так искренне и так честно сказал о том, что мы можем в жизни все, надо только хотеть, и конечно, Удальцовым, который назначил «марш миллиона» на май и потом вновь устроил бучу. Буча прошла, и я уже шел к метро среди обычных людей, и не подозревавших о ней, когда где-то вдалеке грохнули какие-то петарды, и тогда мужик рядом со мной, вообще-то не имевший к митингу никакого отношения, мечтательно улыбаясь, вдруг сказал, как говорят о нереальных героических персонажах из мифов, фильмов и анекдотов: «Удальцовцы-ребята. Прорываются куда-то…»
Я же ловлю тут те мгновения митинга, которые не уловит никакая камера. Хотя бы потому, что камеры липнут к сцене и к статусным политикам и не могут протолкнуться в самую глубь толпы. А там, в глуби этой людской толщи, держа над головами на шестах иконы в простых деревянных рамках, медленно движутся люди с серьезными и даже скорбными лицами. Замыкает их цепочку веселая девушка с низкой челкой, которая двумя руками растягивает перед собой большой лист коричневой оберточной бумаги, на которой шариковой ручкой криво написано: Pussy vs Putin. Вокруг девушки собираются люди, она смущенно смеется и говорит, что – так нельзя. И их много таких, верующих и неверующих, которые плавают по медленным волнам митинга со своими плакатами и мыслями о Средневековье, инквизиции и молодых матерях, в эти дни сидящих в тюрьме.
«Христос тоже хулиганил в храме!» – молодой мужчина в бежевом плаще стоит с плакатом, который так велик, что с ним нельзя ходить, только стоять. Под фразой – сокращенные ссылки на места из Евангелий, подтверждающие это.
Тут, на длинном тротуаре Нового Арбата, вдали от сцены и вблизи от сцены, идет непрерывный народный карнавал протеста, в котором звучат тысячи голосов и требуют внимания, справедливости и достоинства тысячи человеческих жизней. Это колобродит, смеется, гогочет, радуется, негодует и чертыхается доверчивая Москва офисных сидельцев и трудового люда, которую так легко обмануть политикам всех мастей, но которая, даже будучи обманутой, сохраняет в себе какую-то немеркнущую веселость и наивную чистоту живой души. И внутри этой огромной толпы, вытянувшейся вдоль вставной челюсти Москвы, возникает в часы митинга сказочная и небывалo мирная атмосфера. Матом на улицах Москвы говорят уже все и всегда, но не здесь и не сейчас. Агрессия в Москве шибает из людей как ток, но только не в три часа митинга.
Здесь извиняются, наступив на ногу, поддерживают друг друга, залезая на обледенелые парапеты, и часто говорят: «Спасибо!» Здесь воздух светлеет от обилия честных лиц нормальных людей. Здесь люди вступают в разговоры, как равные с равными, и ни у кого нет отрешенного лица затравленного жизнью существа. Здесь, в присутствии ОМОНа в черных кирасах и внутренних войск с притороченными к поясам касками, ходит высокий седой человек с малышом в синем комбинезоне на руках, и малыш глядит на свой добрый, веселый, овеянный флагами, счастливый свободой народ карими внимательными глазами человечка, который еще не умеет говорить, но уже многое понимает. Но не только дети бывают на митингах, на Пушкинской несколько дней назад я видел лохматую собачку на руках у хозяина.
И даже ОМОН, только что на Пушкинской разгонявший людей, бивший ногами депутата Илью Пономарева (я слышал это от него самого вечером на уже опустевшей площади) и сломавший руку известной всему светскому обществу хайтек-леди Алене Поповой, здесь, на Новом Арбате, удостаивается упоминания на плакате веселых молодых абсурдистов, которые появляются к концу митинга и вводят в оборот одно новое странное словцо. «Кто, если не ТХЫЦ? Весна – время ТХЫЦ!» – написано на их плакатах. Особо любопытным вроде меня они доверительно сообщают, что в нынешнем марте ТХЫЦ – это любовь. А что там с ОМОНом? Об этих пришельцах с черными круглыми головами у них тоже есть плакат: «Катя, напиши Роме! ОМОН амур!»
Полторы сотни лет назад принц Флоризель со слугой инкогнито ходил по самым опасным местам европейских столиц. Конечно, тогда не было телевидения и немногие знали принца в лицо. Но есть же маски анонимусов, и на любом митинге в толпе всегда бродят несколько людей в таких масках. И я, знающий всю свинцовую мерзость реальности и все же верящий в какую-то добрую и хорошую сказку, представляю себе двух невысоких господ, которые в масках анонимусов и всего с двумя охранниками появятся на этом длинном тротуаре в центре Москвы и пройдутся по нему между веселых, шальных, язвительных, громких и родных москвичей. Потому что кто это сказал, что надо ходить только туда, где тебя приветствуют аплодисментами нанятые за 400 рублей люди? Кто сказал, что мы народы Болотной и Поклонной, а не единый народ, перенесший то, от чего иные народы исчезают с лица земли? И если это так, то надо понимать, что происходит, даже если для этого надо переступить через самого себя и даже если для этого требуется выйти за ссохшиеся, кургузые рамки своих кастовых представлений. И надо верить той интеллигентной и элегантной женщине, которая в коричневом пальто и с белым шейным платком стоит посредине Нового Арбата и посылает свою весть всей стронувшейся с места, тяжелой, усталой и все-таки исполненной надежды стране. На плакатике ее совсем не много слов: «Россия! Проснись и будь здорова!»
Москва против Мордора
4 марта выборы президента. ТВ работает на одного кандидата. Явлинский не допущен к выборам. Владимир Рыжков называет выборы «клоунадой». Во всех регионах, кроме Москвы, Путин получает больше 50% голосов. 6 мая 2012 Москва опять выходит на улицу
Колонна долго не начинает марш, потому что прямо перед ней беспрерывно крутятся, вертятся и перебегают улицу десятки человек. Это фотокорреспонденты, снимающие море флагов в разных ракурсах, раздавальщики самодельных газет, девушка, собирающая деньги на помощь политзаключенным партии «Другая Россия», молодые парочки и пожилые любители политики. Вокруг Удальцова и Каспарова мгновенно образуется плотный круг прессы. Микрофоны на штативах тянутся через плечи впереди стоящих прямо к их лицам. «Товарищи, освободите пространство! Колонна отправляется через три минуты!», – объявляет женщина в мегафон. Это звучит как объявление об отправлении поезда.
В первом ряду этой гигантской колонны, перекрывающей всю ширину Якиманки, идут Немцов, Каспаров, Навальный, Удальцов, Касьянов, Яшин, Кагарлицкий. По центру и с левого фланга веют красные флаги «Левого фронта», справа – оранжевые стяги «Солидарности», а между ними чья-то рука поднимает картонку с надписью: «Я презираю эту власть, лживую и подлую». В двадцати метрах перед колонной шагает цепочка охранения и бегает взмокший человек с мегафоном и бейджем службы безопасности митинга. Еще чуть впереди движется белый минивэн с затененными стеклами, снабженный двумя камерами на штативах. Это мобильный наблюдательный пункт полиции. Или ФСБ? Три автобуса с открытыми дверями ползут перед колонной, я заглядываю в двери, меня встречает неприязненный взгляд омоновца.
Это та же самая Якиманка, по которой марш прошел замороженным днем февраля, но теперь она изменилась. Нет белого безмолвия и черных шуб, весна превратила людей в цветные тюльпаны. У девушек распущенные волосы, некоторые в туфлях на высоких каблуках. Я думаю, в туфлях на высоких каблуках на митинг ходят только в России. Есть люди с детьми. Пересекая Якиманку, мужчина толкает перед собой инвалидную коляску, а в ней молодой инвалид, и на запястье его руки – белая лента.
Огромная колонна, сопровождаемая передвижными кутузками, филерами, следящими камерами и милиционерами с овчарками, медленно движется вперед сквозь волны громкого звука. Из черного динамика, примотанного скотчем к столбу, вдруг обрушивается в весенний воздух песня о «Варяге». От этих слов и от этой знакомой с детства мелодии пробивает дрожь. Динамик на столбе остается позади, и тогда вступает маленький духовой оркестр, идущий между цепью охранения и колонной. Он играет «Мы рождены, чтобы сказку сделать былью» и «День Победы».
Все как всегда, то есть десятки тысяч людей идут с самодельными плакатами и лозунгами, нарисованными от руки и напечатанными на принтере. Девушка несет табличку «Здесь танцуют!». Куда она несет эту табличку, позаимствованную у братского французского народа, когда-то установившего ее на развалинах Бастилии? Я думаю, на Лубянку. Идет мужчина с плакатом, который черными и красными буквами орет о большой беде: «Россия захвачена организованной преступной группировкой!». И седой мужчина в сереньком пиджачке городского пролетария и с усталым лицом человека, которого сработала жизнь, идет один, в стороне от всех, и несет плакат с молитвой, посланной сюда из камер изолятора ИЗ – 77/6, где сидят три девушки: «Богородица, Путина прогони!»
Но есть и кое-что новое. Это люди из других городов. Их немного, но на прежних маршах даже столько их не было. Эта Россия, прибывшая на московский марш, стоит робко на пути следования колонны и смотрит на нее удивленными глазами. У москвичей бывают лозунги, который не каждый поймет – например, «Да здравствует жена Константина!» – а у этих, проведших ночь в поездах и автобусах, лозунги простые и ясные, и в них нет ни иронии, ни игры, ни зашифрованных исторических аллюзий: «Тула без Путина», «Астрахань – Россия – Свобода», «Пермь + Ижевск спешат на помощь!». А на середине Якиманки стоит делегация из Воронежа, в составе которой веселый мужик с пестрым флагом города. Его переполняют чувства. Он смеется и говорит проходящим мимо москвичам: «Не бросайте это дело! Как приятно видеть столько нормальных людей! Тут на улице народу как у нас полгорода!» У женщины рядом с ним медицинская маска на лице, на которой написано и перечеркнуто слово «Путин».
Мальчик и девочка идут в черных майках с белыми буквами: «Челябинск за честную власть». У него на спине рюкзачок, и он играет роль ишачка своей девушки. На ходу, не останавливая ишачка, она достает из рюкзака бутылку с водой и пьет. Душно, парит. Дальше на Якиманке, в сопровождении родителей, вприпрыжку бегут мальчик и девочка лет десяти, он в джинсиках, и она в джинсиках, он в голубой панамке, она в зеленой, и они хором поют тонкими голосами: «Мы здесь власть!»
Когда колонна с веющими флагами, яркая и праздничная, в сиянии белоснежных лент, одна из которых имеет в длину тридцать метров (ее несут несколько десятков человек, как шлейф королевы), в ореоле воздушных шариков, которые вырываются из рук и быстро поднимаются в небо, медленно выходит из устья Полянки на простор площади, то раздается общий вздох изумления и потрясения, который быстро сменяется смехом. Каменный мост впереди перегорожен оранжевыми поливочными цистернами, перед ними стоят серые цепи ОМОНа и зеленые внутренних войск. Тысячи черных шлемов-сфер сияют на солнце. Между цепями расхаживают офицеры. Медленно выезжают сбоку, из проезда у сквера, белые автозаки и там, в глубине этого средневекового боевого построения, четко, как на параде, разворачиваются задом к колонне, словно приглашая ее прямым ходом проследовать в тюремный ад.
Это – невиданная мной Москва, хотя я прожил в моем городе всю жизнь и исходил все его улицы. Но такого хамства – перекрыть центр города от людей и спрятаться там накануне инаугурации за спинами бесчисленных ОМОНов – я и представить не мог. Этот перекрытый старый московский мост, и заблокированные на выход 12 станций метро, и отрезанный от людей Манеж, и нагнанные в центр бесчисленные войска, и сам себя посадивший в осаду Кремль, словно там не законная избранная власть, а самозванец и вор – все это свидетельствует о страхе. «Линия Мажино», – говорит мужчина рядом со мной, разглядывая серо-черные цепи впереди. «Мордор какой-то», – добавляет другой, задумчивый голос. А по колонне, которая все подходит и подходит, катится, набирая силу, рев десятков тысяч голосов: «Путин – трус!»
Три часа назад, еще только выйдя из метро Октябрьская, я увидел, что за спинами формирующейся колонны стоят оранжевые цистерны, перегораживающие улицу. Кто-то с самого начала словно решил сдавить людей в тесное пространство и закрыть им выход на Ленинский проспект. Такое же обрезание пространства ждало марш на Болотной площади. Десятки тысяч людей втягивались на площадь перед «Ударником» и в сквер и оказывались в ловушке. Выйти некуда. Впереди развернута целая армия, сквозной проход через сквер закрыт, назад не уйти, потому что оттуда густым потоком течет и течет народ. И все время, давя на психику, на открытом, как плац, пространстве строились, развертывались и перестраивались бесконечные цепи серых солдат с неестественно круглыми черными головами.
Удальцова в двадцати метрах от меня, в самой гуще толпы, подняли на плечи. Он с мегафоном. Вслед за ним говорил Немцов, их речи в моем сознании слились в одну. Они говорили о том, что надо простоять и продержаться тут всего-то двенадцать часов, до момента инаугурации. «В ногах правды нет! Садитесь!», – крикнул Удальцов, и десятки людей вокруг него, действительно, садились на асфальт, начиная то, что в шестидесятые называлось сит-ин – смесь сидячей забастовки с сидячей медитацией. И тут же сюда, к кругу сидящих и к бритой наголо голове Удальцова откуда-то сбоку стал пробиваться ОМОН в космических шлемах. «Держись, Серега!», – закричали несколько голосов. Колонна впереди колыхнулась, огромный черный транспарант анархистов опасно зашатался, искривился и упал под ноги напирающей толпы. По бурлению впереди было ясно, что там началась свалка. Вдруг толпа взревела – цепь ОМОНа была прорвана.
Справа, у входа в сквер, поднимался столб сначала белого, а потом коричневого дыма. Над головами людей летали палки и бутылки. Я стал проталкиваться в ту сторону. События спрессовались, и я уже не очень хорошо чувствовал время. В какой-то момент, обнаружив себя на куске асфальта между цепью ОМОНа и сцепившимися руками демонстрантами, я рассеянно посмотрел в сторону Полянки, туда, где я был час назад. И удивился. Кажется, только что там была густая, заполнявшая все пространство, веселая, праздничная и всемогущая толпа с флагами, лентами и шариками. Теперь там стояли несколько сотен человек, а за ними зияла какая-то неприятная, пугающая пустота.
Тут, на набережной канала, между водой и зеленью сквера, уличный бой шел второй час подряд. Он не был непрерывным, он состоял из периодических атак ОМОНа на живую стену, которая кричала в сотни глоток: «Это наш город!» и «ОМОН, пошел вон!» Асфальт между цепью ОМОНа и живой стеной демонстрантов был густо усеян рваными газетами, сломанными древками флагов и бутылками, раздавленными тяжелыми ботинками. Люди напротив ОМОНа стояли, сцепившись с такой силой, что возникала живая стена невероятной плотности. Это был не один ряд, а пять или шесть рядов, и я ходил вдоль этих людей и смотрел им в лица. Это были хорошие лица московских ребят, которых нельзя запугать всеми этими дубинками, кирасами, зубодробительными перчатками и воронками. Это были те две или три тысячи людей из «Левого фронта», анархистских организаций и примкнувших к ним добровольцев, которые считали, что Москва их город, что он принадлежит людям, а не полиции, и что за право демонстрировать на площади стоит драться. Когда ОМОН в очередной раз после атаки откатился назад, вся эта неразрывная людская стена начала скандировать с яростным и почти безумным напором: «Это мирный митинг! Это мирный митинг».
В тот момент, когда ОМОН в очередной раз идет на живую стену, главное успеть убраться с этого куска асфальта, забросанного бумагой и бутылками. Тут же валяется содранная с ноги туфля. Надо быстро убраться, потому что они не остановятся в своем движении, и ты попадешь под их дубинки. Я тут не один такой, все мы бросаемся в сторону, к парапету, огораживающему канал. Серо-черная цепь с угрожающей силой накатывается на живую разноцветную стену, и там, в этой куче-мале, молча вздымаются дубинки и идет бешеная махаловка. Из задних рядов летят палки от флагштоков и куски асфальта, разбитого демонстрантами специально для этой цели. Я вижу, как с ОМОНовцев срывают шлемы – по пологой траектории они летят в воду, и вот уже по всему каналу плавают, покачиваясь, черные сферы. ОМОН отходит, утаскивая с собой добычу: тащат согнутого лицом к земле, с завернутыми за спину руками парня в розовой разодранной рубахе, бегом волокут двоих, вырванных из живой стены, но так и не расцепивших руки.
Тогда сзади, за пятью плотными рядами так и не прорванной живой стены, начинают бить барабаны. Барабанщиков двое, тот, что стоит впереди, в модных дымчатых очках на невозмутимом лице менеджера среднего звена. Они дружно, в четыре палочки, выбивают оглушительный военный мотив, под который когда-то шла вперед русская пехота графа Салтыкова и князя Суворова. Звучит команда: «Вперед!» – и живая людская стена под барабанный бой начинает наступать, забирая назад пространство узкой набережной, которая сейчас стала для них той единственной землей родного города, которую стыдно отдать, пока тебя не огрели дубинкой по голове, не скрутили и не утащили в автозак. Наступает паренек, у него на плечи накинуто алое знамя, на котором я с удивлением читаю надпись: «150 стрелковая ордена Кутузова Идрицкая дивизия». Это та самая, что штурмовала рейхстаг. И плывет вперед красное знамя, на верхушку которого надет трофейный омоновский шлем.
Женщины ходят вдоль мрачных рядов ОМОНа и кричат с такой силой, словно хотят вбить свой гнев под опущенные щитки шлемов. Лица под прозрачными щитками угрюмы и бессловесны. Женщины кричат им о том, что они бьют мирных людей. О том, что тут собрались такие же люди, как их родители, братья и сестры. О том, что за их спинами спрятался трус. Требуют от них быть с народом. Некоторые предлагают им воду. Старый человек идет вдоль бесконечного длинного ряда – шлемы, кирасы, мрачные лица и так без конца, без конца – и несет маленький листок, на котором написано: «Мне стыдно за страну».
Тут, на узком пространстве у парапета набережной, куда быстро сбегаются те, кто спасается от атаки ОМОНа, много девушек, и они смотрят на все происходящее с чем-то таким в глазах… это не страх, это не скорбь, но это что-то такое, что может быть в глазах у человека в момент постижения чего-то важного и страшного. Вот так этот молодняк, эти хорошие мальчики и девочки, постигают свою страну. Они не притерлись ко лжи, у них нет опыта мимикрии и привычки подлости, и они знают, что на выборах их обманули. И вот теперь они видят, как мирный марш и мирный митинг разгоняют дубинками. И это в родном городе, в самом его центре, на виду у дома Пашкова и кремлевских стен, неподалеку от любимых кафе, по соседству с мостиком, где тысячи запертых замков символизируют тысячи соединенных навеки сердец. Они видят, как бьют и тащат людей, вина которых состоит в том, что они хотят стоять тут во время инаугурации и этим своим стоянием напоминать о том, что одним словом выразил безымянный демонстрант с простеньким плакатом на вытянутой руке. И там было только одно слово: «Нелегитимен!»
Я не могу написать про всех. За этот день – день, когда тучи и орды нагнанных в город войск зачищали Москву, чтобы она имела благообразный покорный вид во время инаугурации – я видел сотни и тысячи лиц, и все они до сих пор плывут и кружатся в моей памяти. Лицо той женщины в первом ряду марша, которая шла с мегафоном и всю Якиманку повторяла как заклинание: «ОМОН с народом! Полиция с народом! Армия с народом! Не в тюрьме!». Лицо того седого человека в костюме палевого цвета, со звездой героя России, который тоже был на Якиманке. Лицо того парня в белой рубашке, который сорванным горлом, хрипя и чуть не плача, стоял перед рядом ОМОНа и кричал в эти черные шары вместо голов горячие, жаркие, отчаянные слова о том, что бить народ – преступление. Лицо того огромного омоновца, который с высоты своего роста говорил что-то раздраженно недоброе обступившим его мальчикам и девочкам, а я посмотрел на него и увидел под щитком залитый потом лоб и утомленные вспухшие глаза и сказал ему: «Ты устал, друг». И он вдруг замолчал, кивнул, словно выходя их этого охватившего тут всех безумия, и коротко сказал: «Да». И еще лицо спортивного, поджарого полковника, командовавшего сложными маневрами бесчисленных омоновских цепей, которые он посылал в бой и сам шел на фланге и даже рванул однажды за теми, кто сидел на дереве с плакатом: «Мы против жуликов и воров!» – ломанулся так, что затрещали ветки и люди посыпались с дерева. Я ему ничего не сказал, а он мне сказал вдруг необъяснимо человеческим тоном, словно скидывая наконец короб, в которой его загнали: «Я тридцать три года в милиции, и меня всегда ненавидели! Всегда! Я начинал простым милиционером! Заберешь пьяного, и народ сбежится и за него просит и тебя ненавидит!». В голосе его была горечь и даже какая-то странная нотка истерики, возможная только в человеке, которого уже измучили эти женщины, упрашивающие не бить детей, и эти старики, уговаривающие убрать отсюда ОМОН, и эти журналисты, беспрерывно лезущие под дубинки и щелкающие камерами прямо в лицо.
Я бы про всех них хотел написать, про весь этот московский и не московский народ, пришедший на Якиманку и Болотную, чтобы сказать, что он больше не хочет лжи, несправедливости и воровства. Но про всех не выйдет, поэтому вот еще только три лица. Вот разъяренный донельзя низкорослый парень с кудлатой шевелюрой – он в черных шортах-бермудах пляжного тусовщика и в майке фиолетового электрического цвета – и он кричит отбитому и отходящему ОМОНу с гневом и яростью, которые были у многих из тех, кто остался сопротивляться на набережной: «Что, ссыте, бля!? Это только начало!». И девушка с соломенными волосами и бритыми висками, с таким серьезным, простым и честным лицом, в неказистом платьице в цветочек, в черных туфельках на плоской подошве и в белых аккуратных носочках, которая стояла в живой стене на самом краю и держала плакат: «Нет – выборам без выборов!». ОМОН пошел, и она из стены не побежала, потом все смешалось, а когда ОМОН отхлынул, я ее больше не видел. И тот молодой человек культурной студенческой наружности, которого я видел у автозака уже тогда, когда битва была закончена, и по пустой площади, закиданной кусками асфальта, древками и бутылками, маневрировали колонны войск и уже появились мирные дворники в оранжевых робах. Он стоял в окружении серых и сизых униформ и здоровенных фигур, совершенно невозмутимый, не показывающий ни страха, ни волнения посредине своего родного города, напротив старого «Ударника» и вечного Кремля, и на белой майке его было написано коротко и ясно: «Государство – это я».
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?