Читать книгу "История одной деревни"
Автор книги: Альфред Кох
Жанр: Документальная литература, Публицистика
Возрастные ограничения: 16+
сообщить о неприемлемом содержимом
Нередко арестовывали целыми семьями. Так, была арестована почти вся семья Шельске: Шельске Вольдемар (Владимир) Христианович, Шельске Александр Христианович, Шельске Теодор Христианович и сам Шельске Христиан, их отец. Имена для Джигинки знаменитые. Иоганну Шельске, который когда-то привел в эти места первых переселенцев из Бессарабии, и в страшном сне, вероятно, не могло присниться, что эта земля, с которой он связывал надежды на будущее счастье, станет однажды Голгофой для его потомков. Статистика семьи Шельске такова: из четверых арестованных только Александру Шельске удалось выжить. Только Александру выпал жребий избежать расстрела и не погибнуть в трудовой армии.
В целом же по Джигинке из 135 арестованных в 1937–1938 годах в живых осталось не более 10 человек. В некоторых источниках звучит цифра и того меньше – 5–6 человек. Кого-то расстреляли почти сразу, кого-то осудили и препроводили в трудовые лагеря… Лагеря – это была та же казнь, но в режиме замедленного времени. Немногие выживали. Направляли осужденных в Кировскую область на лесоповалы, на Урал, в Казахстан, в Магаданскую область.
Из воспоминаний Андрея Пропенауэра
«…В конце 1938-го было затишье. Людей теперь не брали, не арестовывали, и люди стали немного веселее…»
Затишье
Люди потихоньку возвращались к привычной жизни. Работали, рожали детей, строили планы на будущее. Колхоз по-прежнему был в передовиках. Миллионер. Благополучный. Удачливый. И районное переходящее Красное знамя по-прежнему было в Джигинке. Вроде и праздники опять появились. Снова можно было слышать на улицах приглушенный смех парней и девчат, собирающихся на посиделки после длинного рабочего дня.
Вроде все было как всегда. И все-таки уже никогда не могло быть «как всегда». Тени ушедших, пропавших без вести, загубленных, безвинно замученных исключали саму возможность жить «как всегда». Нет, «как всегда» уже быть не могло. Должны были пройти годы и годы, прежде чем те, кого арестовывали в 1937-1938-м, но чаще их родственники, стали получать справки о реабилитации. Справки эти были подобны друг другу. Бесстрастный текст сообщал о том, что справедливость восстановлена и ваш муж (отец, сын, брат, любимый) ни в чем не виноват. Ошибка.
Из справки о реабилитации Ивана Готфридовича Штумма, жителя села Джигинка
«Штумм Иван Готфридович, 1888 года рождения, уроженец села Джигинка, Анапского района, Краснодарского края.
21 января 1938 года арестован и по политическим мотивам по Постановлению тройки УНКВД по Краснодарскому краю от 4 февраля 1938 года в связи с обвинением в контрреволюционной деятельности (без ссылки на закон), подвергнут высшей мере наказания – расстрелу.
Расстрелян 3 марта 1938 года.
19 июня 1989 года уголовное дело в отношении Штумма Ивана Готфридовича пересмотрено Прокуратурой Краснодарского края, и на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 года “О дополнительных мерах по восстановлению справедливости жертв репрессий, имевших место в 1930–1940 годах и начала 1950-х годов” он полностью реабилитирован».
Напомню, что из 135 человек, арестованных в Джигинке в 1937–1938 годах, в живых осталось не более 10 человек. Остальные погибли, умерли, пропали без вести, были расстреляны по дороге, в ссылке, в тюрьмах, в трудовых армиях. Другими словами, в живых осталось всего 7 % от общего количества арестованных.
Спиритический сеанс с товарищем Сталиным (Альфред Кох)
– Итак, Гитлер не напал на Англию, потому что знал, что Сталин хочет ударить ему в тыл?
– А в этом его убедили англичане. Через своих агентов в окружении Гитлера. Англичане – серьезные люди. Я их, правда, после войны переиграл, у меня были там ребятки, кембриджская пятерочка… Но в начале войны они меня объегорили, конечно… И с Польшей потом мне долго голову морочили. Одно варшавское восстание сколько нам вреда принесло!
– Поляки вас считали своим врагом?
– Поляки всех русских считают врагами. Всегда. Я думаю, что и сейчас поляки русских все равно считают врагами. Это не вопрос дискуссии, это вопрос национальной ментальности. И это длится уже 500 лет. Это как Пушкин писал: «Старый спор славян между собою».
Поляки, конечно, сильно верили своим союзникам – Англии и Франции. А те их фактически предали… Нет, ну каковы союзнички, а? Герои, правда? Выдающиеся люди! Если они даже собственный Париж защищать не стали, неужели бы они за Варшаву легли? Откуда у поляков эта наивность? Так не любить русских, чтобы из-за этого так полюбить французов! Это же просто потеря национального благоразумия!
– Все-таки никто не был готов к такой войне.
– А у Гитлера не могло быть другой войны, потому что у него не было ресурсов. Он мог только чудовищной жестокостью и молниеносностью, огромным напором уничтожить врага. Конечно, к такой войне никто не был готов. И мы не были готовы, поэтому мы до Москвы и отступали. Мы не могли представить себе, что это будет такое остервенение. Теперь-то я понимаю, что у него просто не было другого варианта.
Даже если брать только военную сторону дела и не рассматривать гитлеровские зверства на оккупированных территориях. Такой мощной концентрации танков на узких участках фронта, такими массированными артиллерийскими подготовками задавить противника… Мы к этому были не готовы. Мы не ожидали.
А его солдаты? Какая мотивация! Как он накачал эту пионерию свою за 1930-е годы! Конечно, мы потом тоже развернули наш пропагандистский аппарат: «братья и сестры», русский народ, церкви… Это мы тоже сделали. Я, кстати говоря, очень много у Гитлера понял и перенял. Потому что все-таки классовое на тот момент было слабее, чем национальное. Мы тогда развернулись от интернационализма к национализму, если вы помните. Погоны дали армии…
– Сейчас про вас распускают даже такие слухи: перед Сталинградской битвой Сталин стоял перед иконой на коленях, молился.
– Чушь какая! Слушайте, я учился в духовной семинарии. И я был абсолютно сознательный атеист! Это чушь собачья. Я действительно верил, что Его нет.
– Почему?
– Потому что я был материалист. Я был марксист, я в это искренне верил. Вам это не понять. Вы все такие толерантные! Может, есть Бог, может, нет…
– А облет с иконой Тихвинской Божией Матери на самолете позиций советских войск – этого тоже не было?
– Я не знаю, может, и было. Может, попы попросили, и им дали самолет: летайте, колдуйте! Но вы думаете, что все, что случалось в Советском Союзе, – это все товарищ Сталин? У меня бы рука отвалилась все подписывать!
– Ну и все-таки, Иосиф Виссарионович. Был фильм Эйзенштейна «Иван Грозный». Был роман Алексея Толстого «Петр I». Везде царь, везде Бог. Осмысленная политика.
– «Александр Невский» был. Это все на ту же тему.
– То есть возрождение национального духа перед войной и во время войны…
– Перед войной не было. Во время войны. «Иван Грозный» – 1944–1945 годы. «Александр Невский» – 1941-й.
– А Толстой, скажем, он что, сам по себе написал своего «Петра I»?
– Конечно! Я его очень хорошо знаю. Я же его вернул в страну! Он был русский националист. И именно в этом качестве он был мне нужен, особенно во время войны. Он был талантливый человек, но он был русский националист.
– Этот ваш поворот к русскому национализму был тактический, только на время войны?
– Безусловно! Я же потом все это прекратил!
Годы войны
…Мы знаем все. Мы помним все. Мы поняли: немцы не люди. Отныне слово «немец» для нас самое страшное проклятье. Отныне слово «немец» разряжает ружье. Не будем говорить. Не будем возмущаться. Будем убивать.
Илья Эренбург. Убей! 1942 год
Сказать, что весть о начале войны ошеломила всех жителей Джигинки – ничего не сказать. Люди еще не успели прийти в себя от черной полосы репрессий последних лет, как пришло это новое испытание. И снова нужно было готовить себя к самому худшему.
В самом начале войны многие в Джигинке еще надеялись, что она продлится недолго. Год или полтора. Не больше. Во всяком случае, такие разговоры ходили среди джигинских немцев в те дни. Уверенность в непобедимости Красной армии была слишком сильной. Да и не хотелось верить в худшее. Но с течением времени надежд на то, что война скоро закончится, оставалось все меньше. Сводки Информбюро не утешали. Не могли немцы Джигинки не понимать и того, что это не просто война, а война с Германией.
Тревожно было на сердце. Нет, у немецкого населения Джигинки еще не было оснований чувствовать себя вне своей страны, вне Советского Союза. Они по-прежнему ощущали себя частью советского народа. Но тревожные предчувствия их рождались не на пустом месте. Взять хотя бы тот факт, что мужчины-немцы, мобилизованные в самом начале войны, стали постепенно, один за другим, возвращаться в село. Они были «изъяты» из рядов Красной армии. Именно слово «изъять» звучит в директиве народного комиссара обороны СССР № 35105 от 8 сентября 1941 года.
Процитирую выдержку из этой директивы:
«…Изъять из частей, академий, военно-учебных заведений и учреждений Красной армии, как на фронте, так и в тылу, всех военнослужащих рядового состава и начальствующего состава немецкой национальности и послать их во внутренние округа для направления в строительные батальоны…»
Изъятие немцев из РККА проходило в течение всей войны. Но самый первый этап его прошел с 30 июня до 7 сентября 1941 года. Ида Готлибовна Балько (Кроль) свидетельствует, что через три дня после начала войны ее старшего брата мобилизовали на фронт. А уже в сентябре этого же года он вернулся в Джигинку. Понятно, что подобные факты не могли не настораживать джигинских немцев те дни. Но в худшее верить не хотелось до последнего.
Из воспоминаний Андрея Пропенауэра
«…Начало войны. Мы быстро отмобилизовались, дали фронту людей, автомашины, хороших лошадей, из местного населения был сформирован истребительский батальон, которому было поручено в случае появления неприятельских парашютистов их истреблять. Командиром этого батальона был назначен председатель сельского совета Пропенауэр А.И. Проводились регулярные военные занятия…»
Из воспоминаний Клары Пропенауэр
«…Гитлер напал на СССР в 1941 году. Это было самое страшное для нас, русских немцев… У меня двух братьев сразу забрали на войну. Один, Соломон Зейб, погиб в карело-финском селе Ухта в июле 1941 года. Второй, Эдуард, погиб в Ростове в 1942 году. На них похоронки пришли, моя мама пенсии за них получала…»
Сентябрь, 1941 год
Урожай в этом году выдался в Джигинке отменный. И осень в этом году была какая-то особенная. Золотая осень. А на душе джигинских немцев не было покоя. Тревога витала в воздухе. Тягучая, холодная, гнетущая тревога. И было от чего тревожиться.
К этому времени уже появился знаменитый Указ Президиума Верховного Совета СССР от 28 августа 1941 года «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья», недвусмысленно отделивший часть немцев, проживающих на территории Советского Союза, от советского народа. И хотя в этом указе речь шла пока только о немцах Поволжья, было понятно, что и остальные советские немцы не могли чувствовать себя в безопасности. Приведу выдержку из этого указа с той целью, чтобы был понятен основной мотив, по которому выселяли немцев Поволжья (и других советских немцев в дальнейшем).
Из Указа Президиума Верховного Совета СССР от 28 августа 1941 года «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья»
«…По достоверным, полученным военными властями данным среди немецкого населения, проживающего в районах Поволжья, имеются тысячи и тысячи диверсантов и шпионов, которые по сигналу, полученному из Германии, должны произвести взрывы.
О наличии такого большого количества диверсантов и шпионов среди немцев, проживающих в районах Поволжья, советским властям никто не сообщал, следовательно, немецкое население района Поволжья скрывает в свое среде врагов советского народа и советской власти. В случае, если произойдут диверсионные акты, затеянные по указке из Германии немецкими диверсантами и шпионами в республики немцев Поволжья или в прилегающих районах, и случится кровопролитие, советское правительство по законам военного времени будет вынужденно принять карательные меры против всего немецкого населения Поволжья. Во избежание таких нежелательных явлений и для предупреждения серьезных кровопролитий Президиум Верховного Совета СССР признал необходимым переселить все немецкое население, проживающее в районе Поволжья, в другие районы, с тем чтобы переселяемые были наделены землей и чтобы им была оказана государственная помощь по устройству в новых районах…»
Таким образом, первый удар приняли на себя немцы Поволжья. А вскоре пришла очередь немцев, проживающих на других территориях Советского Союза, в том числе и на территории Северного Кавказа. К этому времени, впрочем, порядок депортации немцев изменился. Решение о депортации отныне принимал Государственный комитет обороны СССР или даже более низшие инстанции: руководство НКВД, военные советы фронтов.
Из книги «История немцев России»
«…Предварительно органы НКВД производили учет всего немецкого населения, проживающего в зоне предстоящего выселения, полученные результаты докладывались в Наркомат. Далее на имя Сталина направлялась докладная записка за подписью наркома внутренних дел Л. Берии, в которой указывалось общее количество немцев, проживающих в зоне выселения, численность “антисоветского” населения, предложения о его аресте и порядок переселения немцев на новые места…»
Вскоре вышло постановление ГКО СССР № 698 от 21 сентября 1941 года о депортации немцев из Тульской области, Краснодарского и Орджоникидзевского районов, Северо-Осетинской и Кабардино-Балкарской АССР.
В конце сентября 1941 года, то есть через три месяца после начала войны, с приказом о выселении были ознакомлено и немецкое население Джигинки. Немцам Джигинки велели собраться у кирхи. Здесь жителям объявили, что им дается время до утра, чтобы подготовиться к отъезду. С собой разрешалось брать только самое необходимое.
Оглушенные этой новостью люди, вероятно, не вполне еще понимали, что происходит. Не вполне понимали и свое будущее, и свое новое положение в стране, которую за долгие годы, десятилетия привыкли считать своей. Еще вчера они были единым целым с советским народом, ощущали себя его частью, были связаны с ним единой кровеносной системой, одними устремлениями, надеждами, едиными радостью и болью. Россия была их Родиной. А теперь они неожиданно для себя оказались в положении чужих среди своих.
О предстоящей депортации немцам Джигинки сообщили 28 сентября 1941 года.
Из воспоминаний Альмы Карловны Герман
«…Пришел приказ, чтобы всех немцев выселить из Джигинки. Всех до одного – старого, малого, больного, здорового… Всех. Чтобы духу немцев не было…»
А уже 29 сентября 1941 года, как запишет позже в своем дневнике Эммануил Фельхле, всех джигинских немцев вывезли из села. Другими словами, немцам дали на сборы менее суток.
Из воспоминаний Александра Эрфле
«…Хозяйство у нас было большое. Корова, два поросенка, куры, утки, гуси. …Отец зарезал поросенка поменьше, сало присолили, мясо, хлеб испекли, молоко взяли… Фотографии не разрешили брать… На следующий день погрузили на телеги со всем этим имуществом…»
Из воспоминаний Алиды Фогель
«…Все оставили в селе. Фотографии брать не разрешали, все сожгли, память о близких увозили в своих сердцах…»
Из воспоминаний Клары Пропенауэр
«…И нам всем объявили об эвакуации, что мы должны собраться за 24 часа. С собой разрешили брать 30 килограммов на человека – это питание. А все имущество – птица, скотина, дома с мебелью и одеждой – осталось…»
Из воспоминаний Иды Балько
«…Это был самый страшный день в жизни нашей семьи. Пришли домой и стали спешно собираться в дорогу. Прежде всего необходимо было запастись едой на дорогу. Ведь не знали, сколько она может продлиться. Хозяйство-то у нас было большое – две коровы, овцы, поросята, куры, утки – не счесть этого добра. Все пришлось оставить. Отец выбрал барашка пожирнее, прирезал его… Потом… Ах, это нужно было видеть. Голова в одну сторону, кишки в другую… Торопились же очень… Ужас, ужас… Нет, это не пересказать словами, это нужно было видеть…
А смеркалось уже. Свет в этот день не дали, приходилось все делать в полутьме. А поскольку время военное, то нужно было занавесить все окна, чтобы и полоска света не просачивалась. Специально ходил человек по селу, проверял и стучал в окна – предупреждал, если у кого был свет виден. Мы с матерью все одеяла поснимали с кроватей, чтобы спешно завесить все окна. Потом всю ночь напролет мать у плиты жарила мясо, топила жир, пекла хлеб… Не передать словами. Печки-то тогда были не те, что теперь. Ни газа, ни электричества. Всю ночь печь топили и готовили. А под утро мать взяла большое, хорошее такое ведро с плотно закрывающейся крышкой, положила в ведро большие куски мяса и доверху залила содержимое жиром. Жир когда застыл, то получилось что-то вроде консервов… Потом мать велела нам надеть на себя как можно больше одежды. Потому что с собой разрешили брать только то, что могли унести с собой в руках и надеть на себя. Смешно и страшно… Мы как капуста были – дети и взрослые. А ведро-то с тушенкой тоже в одежду закутали. Тогда нам-то, детям, даже и смешно было от этого. Хотя какой уж смех… Но ведро так мать специально обрядила, чтобы, значит, за ребенка приняли и из рук-то при посадке не вырвали. Ко всему готовились. Отец взял с собой столярный инструмент, поскольку он был хороший столяр. Он еще приговаривал, что этот столярный-то инструмент – наш хлеб. То есть нашей семьи. Он надеялся в чужом-то месте зарабатывать столярным делом… Скотину отец всю выпустил в огород, чтобы с голоду не умерла скотина-то без нас. Вот и все сборы…»
Некогда было предаваться размышлениям, причитаниям, разочарованиям. Нужно было только сосредоточенно и взвешенно обдумать, что взять с собой в дорогу. Для каждой немецкой семьи главной заботой было сделать необходимый запас продовольствия на дорогу. А сколько продлиться эта дорога – один Бог ведал. Немцы Джигинки даже не могли предположить, куда и насколько они уезжают. Ничего не знали. Теплилась, конечно, надежда, что они уезжают ненадолго. Такие разговоры ходили среди немцев. Что, мол, скоро все прояснится и они вернуться в родное село. Возможно, такую информацию им намеренно сообщали власти, чтобы немцы не паниковали. Во всяком случае, немцы с собой брали только самое необходимое – еду, одежду и рабочие инструменты. Ничего лишнего брать с собой не разрешали, кроме того, что можно унести с собой в руках или надеть на себя.
Хотя, например, в соответствии с инструкцией по проведению переселения проживающих в АССР немцев Поволжья, Саратовской и Сталинградской областях переселенцем разрешалось брать с собой личное имущество, мелкий сельскохозяйственный инвентарь, продовольствие – всего весом одну тонну на одну семью. Постройки, сельхозинвентарь, скот и зернофураж должны были сдаваться по оценочному акту специальным комиссиям. Да и переселение поволжских немцев осуществлялось целыми колхозами. Джигинским же немцам, повторю, было разрешено взять с собой только самое необходимое из продовольствия, одежды и прочего. Едва ли набиралось несколько десятков килограммов на всю семью. Все, что годами наживали тяжким трудом, приходилось оставлять. Но разве у немцев Джигинки был выбор?
Раннее утро 29 сентября 1941 года
Ранним утром 29 сентября 1941 года все немецкие семьи, как им и было приказано, уже ждали у ворот своих домов машины, которые должны были отвезти их к кирхе. Пунктуальные, исполнительные, ответственные – немцы и в эти минуты не изменяли себе.
Из воспоминаний Иды Готлибовны Балько
«…Наша семья погрузилась в машину со всеми своими пожитками. Каждый ребенок нес на себе какой-то рюкзачок с тем, что мать считала необходимым взять в дорогу… Все-таки у нас, у детей, было менее трагическое восприятие происходящего, чем у взрослых. Для нас, например, прокатиться в этой машине уже было маленьким приключением. Мы-то до этого машины не часто видели…
Нас подвезли к кирхе и здесь высадили. У кирхи к этому времени уже собрались почти все немецкие семьи…»
Среди немцев не было заметно паники. Вели себя сдержанно и достойно. Ни рыданий, ни безудержных слез, ни причитаний, ни истерик. Хотя сердца, конечно, разрывались от боли и страшных предчувствий.
Из воспоминаний Иды Готлибовны Балько
«…Повсюду были автоматчики. Караулили, чтобы никто не убежал в плавни. А кто побежит? У каждого семья, дети маленькие. Да и болота там кругом…»
Солдаты с автоматами отныне сопровождали джигинских немцев на всем протяжении пути. И в самой Джигинке, и при погрузке в вагоны на станции Крымская, и в самих вагонах. И в этом тоже была особенность их нового положения. Но не автоматчики, не общая тягостная обстановка в тот день более всего поразили Иду. В эти минуты ожидания у кирхи произошел один, казалось бы, незначительный, почти незаметный случай. Но Ида запомнила его на всю свою жизнь. Именно он провел безнадежную черту между ее прошлой жизнью и настоящей.
Из воспоминаний Иды Готлибовны Балько
«…Машина, которая нас привезла к кирхе, остановилась напротив школы. Я заметила на ступеньках школы одного из наших учителей. Учитель этот строгий был, мы даже побаивались его. Да, очень уж был строгий… И принципиальный. Но уважали его очень. И вот он неожиданно для нас вдруг так это картинно встал на ступеньки школы, выкинул руку вперед, вроде как для доклада, и громко так произнес, чтобы, значит, все слышали. Что, мол, сегодня мы вышлем этих немцев, а для других (это он оставшихся в Джигинке немцев имел в виду, поскольку не всех выселяли) мы наточим острые сабли. Вот так прямо и сказал – наточим, мол, острые сабли. Так и сказал… Ну, к чему это он так сказал-то?..»
Слова учителя глубоко поразили Иду. Пожалуй, вот в эту самую минуту до ее сознания окончательно дошло, что они, немцы, теперь отверженные. Вчера еще нее, у Иды, было все – село, школа, любимые учителя. А теперь от нее открещивались. Ее почти ненавидели. Предавали. Этого потрясения Ида не могла забыть и годы спустя. Когда у нее уже появились свои дети, когда позади было тяжелое время депортации, трудовой армии, когда уже вернулась на родную землю, она все же так и не могла стереть из своей памяти тот ненастный день и ощущение первого в своей жизни предательства. Рана была настолько глубокой, что однажды, уже годы и годы спустя, когда она узнала, что в село приедет тот самый учитель, ей непременно захотелось еще раз его увидеть. Просто увидеть. Может, что-то понять для себя. Ей хотелось еще раз посмотреть на того человека, который в тот страшный день с таким пафосом отрекся от всех немцев Джигинки и от нее, от Иды…
Она увидела того учителя. Он, конечно, сильно постарел за прошедшие годы. Давно уже жил в Анапе и, наверное, даже не вспоминал о том случае у школы и о своих словах. Он, может быть, и забыл совсем тот случай. Старенький, поживший человек. Нет, Ида Готлибовна не подошла к своему бывшему учителю, ничего ему не сказала. Только смотрела издалека. И не то чтобы она не простила своего учителя до сих пор. Просто понять так и не может.
