Текст книги "За пять минут до января"

Глава 4

Дом Игоря Андрею понравился. Красивый, двухэтажный, со множеством комнат и огромной гостиной, в которой стоял рояль, принадлежавший жене Игоря – Наталье (Наталья была однокурсницей Андрея по консерватории; именно Андрей и познакомил ее с Игорем).

Особенно Андрею понравилось то, что дом расположен на огромном участке земли и удален от соседних домов. А прямо за домом Игоря простирался большой дремучий лес (и тянулся этот лес, если верить словам хозяина, на много-много километров). Собственно, лес начинался прямо на участке, достаточно было открыть заднюю калитку сада – и ты уже в лесу.

На прощание Игорь посоветовал Андрею непременно прогуляться до бывшей барской усадьбы.

– Что за усадьба? – спросил Андрей.

– Памятник архитектуры! Гордость Бабаева! – многозначительно улыбнулся Игорь.

– Ладно, посмотрим, что там за дворец союзного значения!

Андрей попрощался с другом и отправился осматривать окрестности.

Поселок оказался небольшим и безлюдным. Гуляя по нему целых два часа, Андрей так никого и не встретил. Именно о таком уединении он давно мечтал. Кроме всего прочего, ему было приятно сознавать, что его здесь наверняка никто не знает и он может чувствовать себя свободно. В последнее время в Москве Андрей стал ощущать гнет популярности – роман с Лизой прибавил ему ненужной, утомительной славы, и если прежде он, скажем, мог спуститься к газетному киоску в старых джинсах и майке, не переживая по поводу пятидневной щетины, то теперь это было невозможно – его сразу могли узнать, а потом слушай всякие глупости: Савицкий запил. Ох, не повезло же его подружке Барышевой. Кстати, что она вообще в нем нашла? Ни кожи ни рожи, и песни у него дурацкие! Любой выход в свет с Лизой был пиар-поводом, то есть поводом для пересудов и сплетен, на них смотрели, их обсуждали, и Андрею, человеку совершенно не публичному, это не нравилось.

А здесь, в этом забытом богом поселке, он мог быть самим собой и не бояться любопытных взглядов.

Кстати, Игорь не обманул – в Бабаеве действительно была какая-то благословенная тишина. Где-то в мире в космос летели ракеты, большой город бурлил, готовясь к шумным праздникам, а здесь было поразительно тихо. И эта тишина была прекраснее любой музыки.

Воздух звенел… Деревья стояли, приукрашенные инеем, словно бы киношные декорации к какой-нибудь волшебной сказке. А снег искрился и, в отличие от городского, был очень чистым.

Андрей вспомнил, как в Японии, где он был месяц назад на фестивале, японские коллеги повели его в Музей снега и льда, созданный исследователем снежинок профессором университета Накая. В трех зданиях профессор собрал снежинки, изученные им за долгие годы работы. Андрей ничего подобного прежде не видел – музей походил на дом Снежной королевы: ледяные украшения, коридоры из осколков айсберга, шестигранные лестницы! Тогда же, в Японии, Андрей узнал, что другой японец, доктор Масару, исследуя водные кристаллы, пришел к выводу, что вода обладает памятью и запоминает информацию из окружающей среды. Доктор Масару утверждал, что вода, которой «давали послушать» классическую музыку и говорили «спасибо», при замораживании превращалась в снежную звезду самого красивого вида. А вот вода, рядом с которой играл тяжелый рок или при которой ругались, почти не кристаллизировалась, при замораживании получались лишь осколки.

А еще Андрею рассказали, что в японской культуре есть понятие «юкими» – «любование снегом». У японцев даже существует такой праздник. А кое-где в японских садах можно увидеть необычный фонарь для любования снегом – «Юкими-торо» и разглядеть на его крыше миллионы крохотных снежинок.

И вот сейчас, стоя посреди леса, Андрей любовался снегом (японец бы сказал – совершал обряд любования снегом).

…Вернувшись в дом, Андрей первым делом обустроил наблюдательный пункт – установил телескоп на втором этаже в мансарде с балконом. Теперь он точно ничего не пропустит, и лучшим новогодним подарком для него станет звездное небо.

В гостиной он подошел к роялю и коснулся клавиш. Рояль отозвался… Андрей снова и снова проигрывал финал «Рождественской», пока наконец не почувствовал себя совершенно обессиленным. Нет, никуда не годится… Разве это гимн благодарности, любви, жизни? Разве такой он задумывал симфонию?! А впрочем, чему удивляться? Когда в нем самом нет ни любви, ни жизни… Он настолько опустошен, что последние два месяца вообще не может писать. Он работает с оркестром, дает концерты (и то скорее по инерции, отрабатывая на автомате, без особенного настроения), но чтобы писать, нужно особое вдохновенное состояние, а его фея вдохновения покинула его, а без нее ничего не получается…

Он слишком устал – его продюсер просил писать музыку, которая могла бы вписываться в соответствующий формат (Андрей называл это: «Чтобы и для цирка не было тонко!» – и зачастую ему приходилось идти на компромиссы, подгонять свои сочинения под прокрустово ложе шоу-бизнеса); менеджер настаивал на участии в светских мероприятиях (да еще Лиза требовала посещать с ней светские тусовки), и эти фестивали и фуршеты его совершенно вымотали, а самая главная усталость, наверное, была вызвана чувством обиды, засевшей в нем болезненной занозой, – он до сих пор не понимал, почему у них с Катей все так получилось…

С Катей он прожил семь лет. Как в любой семье, у них были и ссоры, и дни радости, но главное, как казалось Андрею, – у них семья, сын, и это настоящая ценность.

Когда два года назад Катя объявила, что уходит от него к другому мужчине, Андрей растерялся и почувствовал, как земля уходит из-под ног. «А как же Саша?» (их общему сыну было тогда пять лет). «Ты сможешь его видеть, – пообещала Катя. – Не беспокойся, ему будет хорошо! Мой муж сможет его обеспечить, мальчик ни в чем не будет нуждаться». – «Ты все решила и за меня, и за Сашу?» В ответ был лишь виноватый взгляд Кати – ее роман с известным футболистом длился уже год.

Вскоре Катя подала на развод, вышла замуж и уехала в Англию, где в футбольном клубе играл ее новый муж. Футболист усыновил Сашу; самое неприятное для Андрея было то, что, собственно, его согласия никто и не спрашивал. Он обо всем узнавал от каких-то третьих лиц, словно бы он никто – посторонний, чье мнение не принимается в расчет.

Он часто думал о причинах, заставивших Катю так поступить. Винил себя – дескать, он слишком много времени посвящал работе, видимо, жене не хватало внимания, и потом, конечно, сказалось хроническое отсутствие денег (в то время он, будучи никому не известным композитором, зарабатывал совсем мало, жена сетовала на вечное безденежье), а ее новый муж получал миллионы.

Андрей долго переживал из-за отъезда жены и сына, воспринимая случившееся как предательство, трагедию. Он всегда считал, что истинные отношения проверяются тем, как ты переживаешь отсутствие любимого человека, разлуку с ним. Так вот теперь он знал, что действительно любил жену, потому что ее отсутствие было болезненным – каждый предмет в их квартире, любая набережная, улица, по которым он ходил вместе с Катей, кричали о том, что он остался один. А осознание того, что он не может принимать участия в воспитании сына, причиняло невозможную боль.

После развода он долго не мог работать, вообще не подходил к роялю, потом что-то стало меняться, его композиции неожиданно заметили, оценили, стали поступать предложения, о которых раньше он только мечтал, наконец, ему стали очень хорошо платить. Он даже подумал, что есть странная ирония судьбы, некая усмешка в том, что прежде с Катей они представляли, как когда-нибудь он станет известным, у них будут деньги, и вот теперь, когда это действительно случилось, ни успех, ни деньги больше не имели смысла. Он много работал, находя в музыке спасительную отдушину, заглушал работой боль, он почти научился жить с ней, но… Несколько месяцев назад его вновь накрыло девятым валом тоски, лишающей сил и вдохновения, которые были так необходимы ему для сочинения серьезной музыки.

Андрей вздрогнул, увидев на мобильном высветившийся номер Лизы. С минуту он колебался, отвечать или нет, потом, сделав вид, что забыл телефон на столе, ушел курить во двор.

Уже стемнело. Андрей стоял на крыльце и смотрел на огромные, словно бы художественно выписанные мастером, снега, снежинки, кружащиеся в воздухе. Красиво… Он вспомнил строчки из песни «Снежинки», написанной им как-то за несколько часов, на спор, еще в студенчестве. Удивительно, но песню сейчас поет вся страна!

 
Воздух пахнет Новым годом,
Радостный на вкус,
Он от каждого порога
Прогоняет грусть…
 

«Вот бы прогнать грусть и от этого порога», – усмехнулся Андрей.

Он стоял так долго-долго, ему не хотелось возвращаться в дом, где на столе лежал телефон с одним пропущенным вызовом, а то и с несколькими (Лиза обычно имела обыкновение звонить настойчиво – до тех пор, пока он не ответит). Он не знал, что ей сказать… Потому что боялся обидеть, ведь любого человека больнее всего можно обидеть нелюбовью.

Он корил себя за то, что тогда, весной, позволил этим отношениям развиваться. Надо было разорвать их отношения еще тогда, а он все надеялся, что у них с Лизой еще что-то может получиться; и потом, она, конечно, произвела на него впечатление… Такая незаурядная женщина никого не оставит равнодушным. Да, по отношению к Лизе можно было испытывать любые чувства: восхищение, зависть, гнев, обожание – все, что угодно. Все, кроме равнодушия. Вот и он сначала попал под ее чары, порой на съемочной площадке (когда они работали на одном проекте), он застывал, любуясь ею, – Лизе удивительно шли роскошные костюмы девятнадцатого века. Его восхищали ее талант и потрясающая работоспособность (он всегда знал, что она талантливая актриса, и ее невероятный успех ею честно заслужен), а главное, ему было приятно, что он удостоился внимания такой женщины. И потом, он старался забыть Катю, искал утешение в новых отношениях.

Но как безжалостно показало время, у них с Лизой вряд ли могло получиться что-то серьезное. Слишком уж они были разные. Полное несовпадение во всем – как два противоположных полюса. Их отношения были обречены, они только мучили друг друга, и, понимая это, он чувствовал перед ней сильную вину. Он не хотел морочить ей голову, давать пустые обещания, обнадеживать, заставлять страдать.

Андрей так и не понял, какая Лиза настоящая. Все-таки в этой ослепительной, надменной женщине, капризной, переменчивой по сто раз на дню, было много искусственного, нарочитого, словно она забывала, где роли, а где жизнь, и слишком часто заигрывалась. Но одно он знал точно – она достойна настоящих серьезных чувств! «Она достойна большего, чем могу дать я!»

Снежинки кружились в воздухе, и, глядя на этот снежный вальс, Андрей подумал, что если японские исследования о том, что на кристаллы влияет любая негативная информация (в том числе дурные, бранные слова), верны, то они с Лизой своими ссорами (которых в последнее время было так много!), резкими словами, несправедливыми упреками испортили много прекрасных снежинок.

Он вернулся в дом и увидел еще три пропущенных вызова от Лизы. «Зачем мы мучаем друг друга? – вздохнул Андрей. – В этой жизни двум людям так сложно встретиться, но еще сложнее, оказывается, расстаться, даже если они оба давно поняли, что их встреча не была счастливой».

* * *

«Вот это да!» – ахнула Олеся, увидев машину родителей, на которой собиралась ехать в Бабаево. Она была завалена снегом. Олеся принялась расчищать джип отца, а снег, пушистый, самый что ни на есть новогодний, все падал и падал, словно бы в небе образовалась бездна.

«Этак я до Бабаева, чего доброго, не доберусь!» – усмехнулась Олеся, садясь за руль. Тем не менее отступать было поздно, и она поехала навстречу намечающейся метели.

В дороге она слушала любимые радиостанции; забавно, но почти на каждое второе 31 декабря крутили песню «Снежинки» композитора Андрея Савицкого. Ту самую, которую Олеся исполняла на кастинге. Она и сейчас подпевала известному певцу своим простуженным голосом:

 
Все сверкает и искрится,
На елке огни,
Счастье рядом,
Счастье близко —
Руки протяни!
 

Все-таки замечательная песня! – улыбнулась Олеся.

Ей удалось относительно быстро выехать из Москвы (пробки, с учетом праздника, могли быть и больше), но в какой-то момент, когда она уже проехала большую часть пути, ее машина забуксовала в снегу. У Олеси в голове мгновенно пронесся табун тревожных мыслей: а что, если она здесь застрянет, да еще надолго?! Она яростно нажала на газ – ну же давай! И джип, взревев, тяжело вышел из колеи.

По пути он буксовал еще пару раз, и то, что Олеся все-таки смогла доехать до Бабаева, можно было назвать настоящим новогодним подарком.

Дед Василий вышел ее встречать, радостно забасил Пират, а на плечо прыгнул Полковник. Олеся увидела любимого деда, дом, сад, погладила собаку, уткнулась в плюшевую шубу кота и прошептала: «Наконец-то я дома!»

В гостиной горел камин, дед Василий колдовал на кухне.

– Куда столько еды? – удивилась Олеся. – Нам двоим ни за что не съесть!

– Может, у нас сегодня будут гости? – подмигнул ей дед. – Отец звонил, просил принять его приятелей с Севера. Если приедут – надо будет накормить!

Олеся села в кресло-качалку у камина и долго-долго качалась, выгоняя из головы все грустное, лишнее, все, что мешало ей быть счастливой.

* * *

Ирония судьбы – блистательная Лиза Барышева, игравшая королев и аристократок, чувствовала себя нищенкой на паперти, молящей о любви (хотя чего уж там – все мы на этой паперти, с той же просьбой).

Но Лиза Барышева не была бы Лизой Барышевой, если бы не попыталась переломить ситуацию. Да, ей тридцать девять, а не двадцать пять (переживай, не переживай – ничего не изменится!), и у нее нет времени вот так плакать и ждать, когда Андрей наконец решит, нужна ли она ему. У нее вообще мало времени на выяснение главного вопроса: если она хочет семью, ребенка, состояться как жена и мать – нужно спешить.

«Значит, Бабаево? – усмехнулась Лиза. – Парад планет? Не выйдет, дорогой Андрей! Придется несколько изменить твой сценарий новогодней ночи! Нам надо серьезно поговорить и расставить все точки над „i“! Либо мы вместе по-настоящему, либо… Я не согласна на компромиссы!»

И если сегодня он скажет, что не готов к серьезным отношениям, – значит, они расстанутся. В новом году – новая жизнь! Как бы ни было больно, она постарается забыть его.

Лиза взглянула на часы – она успеет приехать в это самое Бабаево уже к вечеру. И предупреждать Андрея о приезде она не станет – так сказать, устроит ему новогодний сюрприз!

Лиза набрала номер своего водителя Виктора. Однако тот не ответил. Лиза удивилась – вчера они договорились, что тридцать первого она позвонит ему и скажет, отпускает ли его на сегодня в «увольнительную», или же ему в новогодний вечер придется возить ее на машине. Она снова набрала номер его мобильного, и после долгой паузы Витя наконец ответил:

– С наступающим, Лизавета Петровна!

– И тебя! – сказала Лиза и сразу перешла к делу: – Витя, как быстро ты сможешь за мной приехать?

Витя молчал.

– Але?! Ты там спишь, что ли? – вспыхнула Лиза. – Давай просыпайся, ты мне нужен!

– Такие дела, Лизавета Петровна… – горестно вздохнул Витя и опять замолчал.

– Какие дела? – строго уточнила Лиза.

– Я тут вчера ездил к теще в Гусь-Хрустальный…

– Меня это не интересует, – отрезала Лиза. – Чтобы через час машина была у подъезда. У меня столько дел сегодня! Поторапливайся!

– Я бы и рад, но… – промямлил Витя. – Понимаете, меня тут так хорошо приняли, Новый год ведь… А тесть как раз самогон поставил, и вот…

Виктор был Лизиным новым водителем и работал у нее всего две недели. Прежний, Михалыч, пожилой и ответственный, как назло, сломал ногу месяц назад.

Лиза ахнула:

– Ты пьяный, что ли?

– Да выпил-то всего ничего, – пробубнил Витя.

– За руль сесть сможешь?

– Смогу, – быстро выпалил Витя и добавил: – Но не совсем!

– Ты вообще где сейчас?

– У тещи. В Гусе… Хрустальном…

– Понятно! – хмыкнула Лиза. – Ты уволен, голубчик! Чтобы завтра утром привез мне ключи от гаража и машины. Надеюсь, машина в гараже?

– Ну как сказать… – замялся Витя. – Машина-то со мной…

– Где с тобой? – похолодела Лиза.

– Ну… в Гусе.

– Ты что же, хочешь сказать, что поехал по своим личным делам на моей машине?

Витя что-то мычал, сопел, кряхтел.

– Как ты посмел? Пьяная рожа! – Лиза задыхалась от ярости. Она хотела сказать, что он уволен, но вспомнила, что уже сообщила об этом минуту назад. – Да я тебе не знаю, что сделаю!

Она и в самом деле не знала, что такого ему сделать! Колесовать, четвертовать, кастрировать будет мало!

– Чтобы завтра, когда проспишься, пригнал машину и поставил в гараж. Ключи завезешь мне.

Вне себя от возмущения, она швырнула телефон. Хорошие дела! Ее любимый «Мерседес» престижной модели сейчас где-то в Гусе! Хрустальном! И что ей теперь делать? Заявлять в милицию за несколько часов до Нового года? Но вроде жалко этого идиота Витю. Его, конечно, убить было бы не лишним, но так чтобы в тюрьму засадить – на это она, пожалуй, не готова. Это не гуманно.

Лиза прикинула: если попросить Андрея приехать в Москву, то он, может, и согласится под напором с ее стороны, но вернуться в Бабаево до полуночи они точно не успеют. Значит, ей все-таки придется отправиться туда самой.

Водить машину она умела, и права у нее были, но вот на чем ехать? Лиза задумалась: в ее подземном гараже стояла еще старенькая «Ауди», на которой никто не ездил уже лет семь. «Что ж, – вздохнула Лиза, – придется ехать на старушке, авось доберемся до этого самого Бабаева».

Сборы были недолгими. Сначала Лиза подумала, что надо бы переодеться (свитер, брюки?), но, представив, как она эффектно выйдет из машины навстречу Андрею в новом вечернем платье от Армани и на высоченных каблуках, решила повыпендриться. «Ладно, поеду в платье, – улыбнулась она, – а сверху накину манто „автоледи“, чтобы совсем не окоченеть!»

Она захватила с собой бутылку дорогого французского шампанского и спустилась в подземный паркинг, где стояла ее древняя «Ауди».

Садясь в машину, Лиза напевала песню, которую написал Андрей:

 
За пять минут до января
Остановлюсь я у порога,
И в Новый год ведет дорога…
 

Увы, Лиза еще не знала, куда ведет ее дорога, и даже не могла представить в самом страшном сне…

* * *

Начальник колонии строгого режима Рыков был прав в своих опасениях – приезд иностранных правозащитников нарушил обычный уклад учреждения и внес в распорядок дня осужденных изрядную сумятицу. Поскольку больше всего начальство колонии боялось, что правозащитники найдут какие-то нарушения в их работе (а самым главным таким нарушением западные правозащитники считали ущемление прав заключенных), решено было предоставить зэкам некоторые послабления. В частности, разрешить им относительную свободу перемещений в пределах колонии («Пусть иностранцы видят, что у нас тут все гуманно!»). Также руководство решило показать, что в колонии работает много кружков «по интересам» и заключенные ведут насыщенную духовную жизнь.

В связи с чем срочно организовывались эти самые кружки: кого из заключенных отрядили в изостудию, кого в кружок умелые руки, а Философ Аркадий Хныкин отправился в местную библиотеку, где он должен был картинно сидеть с увесистым томом Толстого в руках под плакатом «Знание – сила!». Надо сказать, что для Философа библиотека была родным домом (в отличие от остальных заключенных, которые в рабочие дни шили кальсоны, Философ, ввиду исключительной начитанности, высшего образования и безобидной статьи, работал библиотекарем – выдавал книги, заполнял формуляры, поддерживал в библиотеке порядок). Саня Бешеный добровольно тоже прикрепился к библиотеке, якобы для помощи Философу.

С утра в колонии царила необычайная суета. Наблюдая за ней, Саня неодобрительно заметил: «Ишь, как забегали! Показушники!» Зэки, впрочем, были довольны происходящим – это же бесплатный цирк: весь вечер на арене дрессированный Рыков!

В приезде «западных фраеров» был еще один очевидный плюс – по случаю их приезда меню заключенных приятно разнообразили. Увидев в столовой мандарины, Философ вытаращился на них, как на диковинное чудо, и мечтательно вздохнул: «Еще бы торт „Наполеон“, и вообще был бы настоящий праздник!»

Мандаринами пыль в глаза пускали не зря – во время обеда в столовой появились правозащитники.

– А кто у них пахан? – спросил Саня, разглядывая инспектирующих столовую иностранцев.

– Вон тот! Финн в красной шапке! – шепнул Философ. – Говорят, Рыков специально по такому случаю припас два ящика водки «Лапландия». Видать, бухать будут.

Саня задумчиво смотрел на кряжистого высоченного финна. Теперь самым важным было подать ему какой-нибудь знак. Вот если бы представился случай… И случай представился!

Когда финн с задумчивым видом направился в подсобное помещение, где мыли посуду, Саня Бешеный, схватив тарелку с недоеденным борщом, бросился за ним. Краем глаза Саня увидел, что в этом же направлении уже идут надзиратели, которые уловили его движения. Однако ему все же удалось улучить пару минут, чтобы обратиться к главному правозащитнику:

– Мистер, сеньор, как тебя там! – крикнул Саня, выразительно двигая бровями.

Финн подался к Сане, всем видом выказывая внимание.

Саня заговорщически шепнул:

– Такие дела, в натуре… есть политические, их тут сильно прессуют.

Видно было, что из всего Саниного сообщения финн уловил одно-единственное слово. Зато оно его сильно взволновало.

– По-ли-ти-чес-кие? – по слогам произнес оживившийся финн.

– Ну, – моргнул Саня.

– Кто? – спросил финн и даже оглянулся на жующих зэков, желая увидеть «политических» и поговорить с ними.

– Я! – Саня ударил себя в грудь. – Слышь, вечером заворачивай в библиотеку, я тебе все расскажу! И про Сталина, и про Путина! Как здеся людей жестоко пытают!

Финн что-то залопотал на своем языке и кивнул – дескать, сигнал принял. Увидев, что к ним подходят недовольные надзиратели, Саня выпалил, чтобы финн все-таки приходил в библиотеку и что тот «сукой будет, если не придет».

Но финн не подвел – вечером, когда в колонии большинство заключенных и начальство во главе с Рыковым смотрели стихийно организованный концерт местной самодеятельности, ему удалось как-то уклониться от прослушивания стихов в исполнении местных чтецов и песни «С чего начинается Родина», исполняемой сводным хором, и прийти в библиотеку. С собой он притащил обеспокоенного судьбами «политических» датчанина, который знал русский язык. В этот час в библиотеке были только разбиравшие пачки новых книг Саня с Философом.

Финн с датчанином, падкие до сенсаций, обратили на заключенных пытливые взгляды:

– Ну как вам живется, товарищи?

– Хреново! – честно сказал Саня. – Айдате, зайдем за ту полочку, я вам все как есть расскажу.

Доверчивые, как дети, иностранцы пошли за коварным Саней к полке, где стояли тома русской классики.

Первым удар принял хлипкий датчанин. Саня легко вырубил его томом Тургенева. Не выдержав такого соприкосновения с русской классикой, датчанин охнул и сполз по стене. Чтобы вырубить здоровяка финна, Тургенева было недостаточно, тут понадобилась мощь Толстого, и Саня, не растерявшись, мгновенно огрел финна кирпичом бородатого классика, воскликнув:

– Вот тебе загадочная русская душа!

Финн пошатнулся, но устоял, и тогда в ход пошел чугунный бюстик Пушкина, заранее заботливо припасенный Саней. Пушкин сработал, как контрольный выстрел, – финн затих.

– Знание – сила! Так-то вот! – удовлетворенно заметил Саня, склонившись над поверженным финном.

– Это же международный скандал! – охнул Философ.

– Нормально! – успокоил его Саня.

– А что дальше? – растерянно спросил Философ. – У тебя есть план?

– Сейчас разберемся! – сказал Саня и, указав на финна, подмигнул Философу: – Чо с этим делать? Закрыть фраера?

Философ знал, что на воровском жаргоне «закрыть» означало нечто не вполне гуманное, а именно, проломить кому-нибудь черепушку тупым предметом – чугунный «Пушкин» в руках Бешеного как раз подходил для этой цели. Но, приобщившись к философии, бывший бухгалтер Хныкин также прочел массу религиозной литературы, в категоричной форме запрещавшей насилие над ближними нашими, а потому изрек:

– Не ты ему жизнь давал, не тебе и отнимать!

– Связался же я с тобой, юродивый, – сплюнул Саня. – Ладно, пусть живет. Вот только отдохнет немного!

Бешеный принялся стаскивать с финна одежду.

– Сань, на кой тебе его шмотки? – испугался Философ.

– Заткнись! Давай этого пока обработай. – Саня хмуро кивнул на датчанина.

Через десять минут заключенные Бешеный и Философ, переодетые в одежду правозащитников, с пропусками в карманах, покинули библиотеку. А потом и колонию. «Бывайте, товарищ Рыков, как говорится, не поминайте лихом!»