Читать книгу "Ведунья. Черные топи"

Глава 4

Я затаилась в кустах, как мышь под веником, и смотрела, как женщины уходят с поляны. Старшая несла корзину, прикрытую темной тканью, молодая брезгливо отряхивала юбку и что-то ворчала.

Они двигались быстро, уверенно – знали, куда идут. Не как заблудшие путницы, а как те, кто уже проделывал этот путь.

Мы двинулись за ними.

Мокрец семенил впереди, припадая к земле, раздувая ноздри. Жулик летел высоко, над кронами, чтобы не выдать себя шумом крыльев. Я ступала бесшумно, прячась за стволами, чувствуя лес каждой клеточкой. Ночь стояла темная, луна то выходила из-за туч, то снова пряталась, и в эти мгновения я становилась почти невидимой.

Женщины вышли к опушке. Я замерла у последних деревьев, вжавшись в ствол старой сосны.

Дальше была открытая поляна. А за ней – усадьба. Та самая. Усадьба Радомира.

Я смотрела, как они пересекают поляну, как подходят к калитке, как молодая толкает ее без стука, как будто имеет на это право. Как они исчезают за забором, и через мгновение в одном из окон зажигается свет.

Я стояла, не в силах пошевелиться.

Они живут там. В его доме.

Значит, они не чужие. Не случайные собирательницы ягод, забредшие в Топи по незнанию. Они живут у Радомира. Живут, собирают смертельные ягоды в полнолуние и... зачем? Кому нужен этот яд?

Я не могла подойти ближе. Слишком рискованно. Если меня увидят, если поймают – темница уже не покажется такой страшной. Радомир предупреждал. И у него есть эти женщины, которые точно не обрадуются лесной ведунье, сующей нос не в свои дела.

– Ладно, – прошептала я, пригибаясь ниже. – Пойдем.

Мы отступили в лес. Мокрец семенил рядом, поглядывая на меня с недоумением – чего это мы уходим, не досмотрев представление? Я присела на корточки, взяла его за лохматую холку, заглянула в глаза-бусинки.

– Слушай меня, маленький, – сказала я серьезно. – Мне нужно знать, кто они. Живут ли там на самом деле, куда ходят, что делают. Но я не могу – меня увидят. А ты... ты маленький, незаметный. Пролезешь куда угодно. Сходи, посмотри. Только тихо. И не попадайся.

Мокрец вытаращил глаза.

Фыркнул. Застрекотал возмущенно – как это, мол, я, без меня, а вдруг опасно?

– Я знаю, что опасно, – перебила я его. – Потому и не иду сама. Ты понюхай, посмотри и назад. Я буду ждать. Договорились?

Он еще повозмущался, потопал лапками, чихнул для солидности. Но потом махнул хвостом и побежал к опушке. Быстро, ловко, почти сливаясь с землей.

Я смотрела ему вслед, пока темный комочек не растворился в ночи.

Дом встретил меня тишиной.

Я заперлась изнутри, задвинула засов, проверила окна. Печь остыла совсем, в избе было холодно и сыро. Жулик влетел в открытую форточку, уселся на привычное место на печи и уставился на меня. Молчал. Просто смотрел.

Я не могла сидеть без дела. Если начну ждать, сойду с ума. Поэтому достала с полок высушенные травы, расстелила на столе чистую холстину и принялась перебирать.

Зверобой. Полынь. Тысячелистник. Душица.

Каждая вязанка пахла по-своему – горько, терпко, сладко. Я перебирала стебли, отделяла сухие листья, складывала в мешочки. Работа привычная, успокаивающая. Руки помнили, что делать, пока мысли метались, как угорелые.

Женщины. Ягоды. Усадьба.

Зачем им черная волчья ягода? Настойка из нее – сильный яд. Быстрый и почти не оставляющий следов. Говорят, купцы из дальних земель платят за нее большие деньги. Говорят, ею травят неугодных мужей и богатых родственников. Говорят…

– Карр! – Жулик прервал мои мысли. Каркнул резко, требовательно.

– Что? – не поняла я.

Он каркнул снова. Коротко, отчетливо. И повел головой в сторону двери. Как будто говорил: уходи. Пока не поздно.

Я замерла с пучком зверобоя в руке.

– Ты о чем?

Жулик взъерошился, каркнул три раза подряд. На вороньем это означало: «Опасно. Здесь. Надо уходить».

Я отложила травы.

– Не уйду я, – сказала тихо, но твердо. – Это мой дом. Я его сама по бревнышку собирала, каждую тропинку здесь знаю. Не уйду.

Жулик каркнул, как плюнул. Отвернулся, демонстративно засунул голову под крыло. Мол, твое дело, дура.

Я вздохнула и вернулась к травам. Но мысли не слушались. Они всё возвращались к усадьбе, к огоньку в окне, к женщинам, которые спокойно собирали яд, как будто так и надо. И к Радомиру. Он знает? Он в этом участвует? Или они действуют тайком?

Сколько прошло времени – не знаю. Может, час. Может, все три. Луна за окном уже клонилась к закату, когда я услышала знакомое шуршание у порога.

Я вскочила, откинула засов.

Мокрец стоял на крыльце, отряхиваясь. Весь в репьях, в мокрой листве, язык набок. Но глаза сияют – видел много, расскажет еще больше.

– Ну? – я опустилась перед ним на корточки. – Что узнал?

Он ввалился в избу, плюхнулся у печи, тяжело дыша. Я налила в плошку молока, поставила перед ним. Он отхлебнул, фыркнул, потом поднял на меня глаза и застрекотал.

Долго. Обстоятельно. С паузами и повторами, как заправский рассказчик.

Я слушала, не перебивая. И чем дольше слушала, тем тревожнее становилось у меня на душе.

Мокрец пробрался в усадьбу через подвал – там щель под дверью, он как раз пролез. В доме было тихо, почти все спали. Он обошел нижний этаж, забрался на второй. Чужие запахи запомнил: старая женщина пахнет ладаном и сушеными грибами, молодая – дорогими маслами и... чем-то горьким. Лекарством? Ядом? Мокрец не понял.

Они живут в доме. У них есть свои комнаты. Старшая окликала молодую «дочка». Дочь? Служанка? Не ясно.

Мокрец слышал, как они переговаривались, закрывшись в горнице. Слова разобрать не удалось – говорили тихо. Но тон был напряженный.

Ссорились? Спорили?

Обыскал Мокрец всё, что мог. Но главного так и не понял: кто они такие. Не служанки – служанки спят в людской, а у этих комнаты на втором этаже, рядом с хозяйскими покоями. Не родня – слишком почтительно разговаривают, будто... будто гости? Или нахлебники?

И самое странное: он видел Радомира. Тот сидел в своем кабинете, при свече, и читал книгу. Не спал, хотя ночь на исходе. Мокрец заглянул в щелку – и рассказал, что хозяин сидел неподвижно, лицо у него было усталое, мрачное. И книга в руках лежала раскрытая, но он смотрел не в нее, а в окно. Туда, где чернел лес.

Мокрец фыркнул и ткнул лапой в мою сторону. Мол, наверное, о тебе думал, дурехе.

– Не остри, – буркнула я, хотя щеки предательски потеплели. – Что еще?

А больше ничего. Мокрец устал, замерз, испугался, что его заметят, и убежал. Пока он выбирался из усадьбы, чуть не наступил на дворового пса – хорошо, пес спал, носом в будку уткнулся.

Я сидела на лавке, переваривая услышанное.

Женщины живут в доме Радомира. Собирают смертельные ягоды. Скрывают это. Делают вид, что так и надо.

А Радомир... Радомир сидит ночами и смотрит в окно.

– Значит, так, – сказала я, вставая. – Мокрец, ты молодец. Отдыхай. Жулик…

Я посмотрела на ворона. Он вытащил голову из-под крыла и смотрел на меня с холодным, осуждающим спокойствием.

– Ты прав, наверное, – признала я. – Здесь что-то нечисто. Но уходить я не буду.

Жулик каркнул. Неодобрительно.

– Если эти женщины собирают яд в моем лесу, я должна понять зачем. И потом... – я запнулась, помолчала. – Если Радомир не знает, кто живет у него в доме, он должен узнать. Нельзя, чтобы под боком такое творилось.

А если знает? Если он сам... Нет. Не может быть. Человек, у которого в библиотеке такие книги, который читает по ночам и смотрит на лес... он не может быть замешан в отраве.

Или может?

Я заварила себе крепкого травяного отвара, села у окна. За стеклом серело, занимался рассвет. Тяжелый, хмурый, как и мои мысли.

В усадьбе, наверное, тоже просыпались. Женщины пили чай в своих комнатах. Радомир закрывал книгу и гасил свечу. Слуги топили печи. А я сидела на краю леса, сжимая в руках мешочек с волчьей ягодой.

Жулик, нарушив молчание, каркнул коротко. Один раз. Это значило: «Ну, ты сама выбрала».

Я усмехнулась.

– Сама. Значит, разберусь.

За окном вставало солнце, бледное, осеннее, равнодушное. Но мне почему-то казалось, что сегодня оно всходит позже обычного.

Глава 5

Наутро я проснулась с твердым намерением не лезть на рожон.

Целый день я занималась хозяйством: перебрала оставшиеся травы, зашила продранный рукав, сходила к дальним силкам – правда, пусто. Жулик кружил надо мной, каркал редко и как-то одобрительно, будто радовался, что я наконец-то взялась за ум.

– Не каркай, – буркнула я, хотя на душе было спокойно. – Никуда не иду, ни во что не лезу. Пусть эти женщины делают что хотят, я им не сторож.

Но к вечеру меня разобрало.

Сначала я просто ходила по опушке, собирала последний зверобой. Потом оказалась у знакомой сосны, откуда просматривалась усадьба. Потом присела на корточки, делая вид, что разглядываю мухомор.

– Просто посмотрю, – шепнула я Жулику, который сидел на ветке и сверлил меня взглядом. – Издалека. Никто не увидит.

Жулик каркнул. Коротко и выразительно: «Врешь».

– Да что ты понимаешь! – огрызнулась я, но с места не сдвинулась.

Усадьба стояла на пригорке, серая в предзакатном свете. Из труб вился дымок, в саду возился садовник, у крыльца двое слуг что-то перетаскивали. Всё мирно, спокойно. Никаких подозрительных женщин, никаких черных ягод. Будто и не было ничего прошлой ночью.

Я перевела дыхание. Может, Мокрец что-то напутал? Может, они просто гости, приехали погостить, а ягоды собирали для... для варенья? Глупость какая. Кто ж из черной волчьей ягоды варенье варит?

– Ничего не видно, – прошептала я Жулику. – Стоим тут как дураки. Может, ближе подойти?

Ворон закаркал так, что я подпрыгнула.

– Тише ты! – зашипела я, оглядываясь. – Или ты забыл, кто нас вчера чуть не поймал?

– Это ты про меня? – раздался голос сзади.

У меня сердце остановилось. А потом забилось так, что я услышала собственный пульс в ушах.

Я обернулась.

Радомир стоял в трех шагах, прислонившись плечом к дереву. Как он подошел – не слышала ни шага, ни шороха. Будто из земли вырос. На нем была простая рубаха, темные штаны, сапоги. Без кафтана, без плаща – домашний, свой. И от этого почему-то еще более опасный.

Волосы растрепаны, рукава закатаны до локтя, открывая сильные, жилистые предплечья. И этот взгляд – серый, спокойный, с легкой насмешкой. Будто он знает что-то, чего не знаю я.

– Снова ты, – сказал он.

Не удивленно, не зло. Так, будто ждал.

Я выпрямилась, расправила плечи. Глаза в глаза. Только вот он был выше – намного выше. И мне приходилось задирать голову, чтобы смотреть на него, что сразу лишало всякой воинственности.

– Не «снова», а «опять», – поправила я, на всякий случай делая шаг назад, к лесу. – И вообще, я по своим делам. Травы собираю. А ты на своей земле не ходишь, что ли?

– Хожу, – он скрестил руки на груди, откинулся на дерево. Весь такой расслабленный, невозмутимый. – Но обычно мои слуги не прячутся за кустами, когда я выхожу. И не шепчутся с воронами.

Я покосилась на Жулика. Предатель сидел на ветке, распушив перья, и делал вид, что его здесь нет. Вот уж точно – фамильяр называется.

– Я не прячусь, – соврала я. – Я... наблюдаю. За порядком. Лесным.

– Лесным порядком, значит, – повторил он. Уголок губ дрогнул. – И что же ты увидела, блюстительница лесного порядка?

– Ничего, – выпалила я. И тут же поняла, как глупо это звучит. – То есть всё в порядке. Как и должно быть. Травы растут, птицы поют, звери... зверствуют. Всё чинно-благородно.

– И поэтому ты стоишь на краю моего сада уже полчаса и пялишься на дом? – уточнил он.

Полчаса? Я была здесь полчаса⁈

– Не пялюсь, – процедила я сквозь зубы. – Я... отдыхаю. Присела отдохнуть. День был тяжелый.

– Тяжелый, – он кивнул, серьезно, но в глазах всё еще плясали смешинки. – Вижу. У тебя под глазом солома.

Я машинально дернулась к лицу. Никакой соломы там не было. Он усмехнулся – открыто, коротко, и от этой усмешки у меня внутри всё перевернулось.

– Ты... ты издеваешься! – возмутилась я, чувствуя, как щеки заливает краской.

– Немного, – признался он без капли совести. – Ты сама напрашиваешься.

– Я? Напрашиваюсь? – я уперла руки в боки, забыв про всякую осторожность. – Это ты ко мне подкрался, как... как леший! Это ты меня выслеживаешь! А я вообще-то по делу!

– По какому же?

– По... – я запнулась. Не говорить же ему про женщин и ягоды. – По травяному! Мне нужно было посмотреть, не растет ли на твоей стороне плакун-трава. А она растет только у человеческого жилья. Вот я и... осматривалась.

– Плакун-трава, – повторил он задумчиво. – Та, что от нечисти помогает?

– А ты откуда знаешь? – удивилась я.

– Книги читаю, – он пожал плечами. – У меня их много. Может, слышала?

Я прикусила язык. Слышала. Еще как слышала. Не меньше дюжины перекочевало ко мне на полку и обратно.

– Слышала, – буркнула я. – У тебя библиотека большая.

– Да. Жаль только, некоторые книги имеют привычку исчезать, а потом возвращаться на место, – он смотрел на меня с непроницаемым лицом. – Как думаешь, ведунья, кто бы это мог быть? Домовой? Или кто посмелее?

Я замерла.

Он знает. Он всё это время знал про книги.

– Не знаю я, – выдавила я, глядя в сторону. – Может, и домовой. У вас в усадьбе всякое водится.

– Водится, – согласился он. – Например, одна лесная девка, которая крадет мои книги, пугает моих слуг и при этом имеет наглость учить меня, где мне ходить, а где нет.

– Я не краду! – возмутилась я, забыв, что только что открещивалась от книг. – Я... беру почитать. И возвращаю! Всё до страницы! И бережно!

Он молчал. Смотрел на меня. И чем дольше молчал, тем яснее я понимала, что попалась.

– Ага, – сказал он наконец. – Значит, всё-таки ты.

Я открыла рот. Закрыла. Поняла, что меня развели, как последнюю дуру.

– Ты... ты специально! – взвизгнула я. – Ты меня подловил!

– А ты поддалась, – он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то... теплое, что ли? Или мне показалось? – Не кради больше, ладно? Если хочешь почитать – попроси. Я не кусаюсь.

– Еще чего! – фыркнула я, пятясь к лесу. – Я лучше сама... у себя... в лесу…

– В лесу, – повторил он. Голос стал серьезнее. – Послушай, ведунья…

– Меня Марой зовут, – выпалила я и тут же пожалела. Зачем? Зачем ему знать мое имя?

– Мара, – он произнес его медленно, будто пробуя на вкус. У меня по спине побежали мурашки. – Мара, я серьезно. Ты не должна здесь быть. Лес – это одно, но приближаться к дому... это опасно.

– Опасно? – я вскинула брови. – Это ты мне угрожаешь?

– Нет, – он покачал головой. – Предупреждаю.

Он смотрел на меня так, что смешинки в глазах исчезли, осталась только холодная, тяжелая серьезность. И что-то еще. Беспокойство? Страх?

– Ты о чем? – спросила я тише.

– Не важно, – он оттолкнулся от дерева, сделал шаг ко мне. – Просто... держись от усадьбы подальше. И не приближайся к дому. Особенно к ночи.

Я смотрела на него, и внутри всё клокотало. Что он скрывает? Этих женщин? Ягоды? Или что-то еще?

– А если я не послушаюсь? – спросила я с вызовом.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом усмехнулся – но не насмешливо, а как-то устало.

– Тогда я поймаю тебя и посажу в темницу, как и обещал, – сказал он. – Будешь сидеть на хлебе и воде и читать мои книги под присмотром.

– Смотри, не передумай, – огрызнулась я, разворачиваясь. – Мне твоя темница даром не нужна!

И я пошла. Быстро, почти бегом, пока он не заметил, что у меня дрожат руки. Шла, не оборачиваясь, хотя спиной чувствовала его взгляд. Жгла, как огнем.

Только когда лес сомкнулся за мной, я остановилась, перевела дух и накинулась на Жулика.

– А ты⁈ – зашипела я. – Ты куда смотрел⁈ Фамильяр называется! Ты должен был предупредить! Каркнуть! Крыльями захлопать! А ты сидел и... и глазел!

Жулик сидел на ветке и делал вид, что чистит перья. Абсолютно невинный вид. Мол, не мои это проблемы, что ты, дура, на рожон лезешь.

– Предатель, – буркнула я, пихая его мысленно. – Пернатый предатель.

Он каркнул один раз.

«Сама виновата».

Я шла к дому, злая и взбудораженная. Радомир. Его голос, его усмешка, его глаза. «Мара», – сказал он. И у меня до сих пор мурашки, хоть ты тресни.

И что он имел в виду? «Держись от усадьбы подальше»? Предупреждал? Угрожал? Или... или боялся за меня?

Тьфу ты, Мара. Распустила нюни. Он тебя в темницу обещал посадить, а ты размечталась.

Я вышла на свою тропу, уже знакомую, родную. Дом показался из-за деревьев – маленький, покосившийся, мхом поросший. Родной. Безопасный.

Я уже хотела шагнуть на крыльцо, как вдруг заметила что-то странное.

У самого крыльца, прямо на земле, лежал какой-то комок. Небольшой, с детскую голову. Из шерсти и сена, перетянутый грубой ниткой. Клочья белесой шерсти торчали во все стороны, сено высыпалось, и всё это было перевязано черной ниткой, которая обвивала комок, как паутина.

Я замерла.

Это не Мокрец. Мокрец спит под крыльцом, и он живой. А это... это поделка. Сделанная руками.

Я опустилась на корточки, не дыша.

Комок лежал прямо у порога. Кто-то положил его здесь. Сегодня. Пока меня не было.

– Жулик, – позвала я шепотом. – Ты это видел?

Ворон спланировал с ветки, уселся рядом. Наклонил голову. Помолчал. И закаркал. Громко, тревожно, будно.

Я смотрела на странный комок из шерсти и сена, и внутри всё холодело.

Кто-то был здесь. У моего дома. И оставил это.

Черная нить, обвивающая комок, тускло блестела в сумерках.

Я протянула руку, чтобы взять его, но в последний момент отдернула пальцы. Что-то останавливало. Что-то неправильное было в этой вещице.

Вороны над лесом подняли крик. И мне показалось, что даже лес затаил дыхание.

Глава 6

Я смотрела на этот странный комок, и внутри всё сжималось. Шерсть, сено, черная нить – что-то мертвое, неживое, сделанное чужими руками.

Кто-то пришел к моему дому. Кто-то положил это у порога. Зачем?

– Жулик, – позвала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. – Что это?

Ворон не ответил. Сидел на ветке, нахохлившись, и буравил комок глазом-бусинкой. Не каркал, не крыльями хлопал – просто смотрел. И это молчание пугало больше, чем любой крик.

Я сделала шаг вперед, намереваясь подцепить комок палкой, откинуть подальше от дома…

И тут комок шевельнулся.

Сам. Без ветра, без толчка. Просто качнулся вбок, как живой.

Я замерла.

– Мне показалось, – прошептала я Жулику.

Ворон молчал.

Комок качнулся снова. И вдруг – откатился. Не покатился, не перевернулся, а именно откатился, плавно, как будто его кто-то толкнул изнутри. На добрых пол-аршина в сторону.

– А-а-а! – вырвалось у меня, я отскочила назад, споткнулась о корень, едва не упала. Сердце заколотилось где-то в горле. – Жулик! Жулик, что это⁈

Ворон каркнул. Один раз. Коротко и как-то... неодобрительно? Нет, не испуганно. Скорее так, будто говорил: «Ну вот, опять ты паникуешь».

– Смотри, смотри! – я ткнула пальцем в комок, который снова замер, притворяясь безобидной кучей мусора. – Оно живое!

Жулик склонил голову набок. Посмотрел на комок. Посмотрел на меня. И каркнул снова. Уже с явным раздражением.

– Ты что, хочешь, чтобы я сама к нему подошла? – возмутилась я. – Иди ты! Ты фамильяр или кто?

Ворон демонстративно клюнул себя под крыло. Мол, фамильяр, но не самоубийца.

– Трус! – бросила я, хотя сама тряслась как осиновый лист.

Комок снова шевельнулся. На этот раз покатился ближе. К крыльцу. Медленно, переваливаясь с боку на бок, как живой ежик, только без иголок. Я смотрела на него, и волосы на затылке шевелились.

Оно катилось к ступенькам. Подкатилось к первой, замерло. Попробовало подняться – и не смогло. Лапок не было, а прыгать оно, видимо, не умело. Замерло у ступеньки, чуть покачиваясь, будто принюхивалось.

Темнело. Солнце уже село, лес за спиной стал черным, в усадьбе зажглись огни. А я стояла у своего крыльца, смотрела на шерстяной комок и не знала, что делать.

Бежать? Куда? Это мой дом. Я его сама строила, бревнышко к бревнышку. Не отдам.

Но внутри сидел холодный, липкий страх.

Комок перекатился к другой ступеньке. Потом к третьей. Беспомощно замер, чуть накренился, будто вздыхая.

И вдруг я заметила глаза.

Два маленьких, темных, блестящих глаза выглядывали из-под клочьев шерсти. Живые. Напуганные. И... знакомые?

Я сделала шаг вперед. Потом еще один. Присела на корточки, стараясь не делать резких движений.

Комок замер. Глаза смотрели на меня – испуганно, умоляюще.

– Ты... – голос у меня сел, я откашлялась. – Ты кто?

Тишина. Только сверчок завел свою песню, да где-то в лесу ухнула сова.

А потом комок пискнул. Тоненько, жалобно. И я вдруг поняла, что это не страшное, не злое. Это... просто кто-то маленький и очень напуганный.

Я протянула руку. Комок вздрогнул, но не откатился.

– Я не трону, – сказала я тихо. – Только скажи, что тебе нужно.

Глаза поморгали. Комок пошевелился, и из него вылезла маленькая, сморщенная, совсем нестрашная мордочка. С вытянутым носом, торчащими усами и огромными ушами, которые прятались в шерсти.

Я выдохнула.

– Домовой, что ли?

Мордочка обиженно скривилась. Комок фыркнул и попытался отвернуться, но из-за отсутствия шеи получилось не очень.

– Ты чего у меня под крыльцом не поселился? – спросила я, чувствуя, как страх отпускает. – У меня Мокрец живет, он не кусается. Места всем хватит.

Домовой пискнул что-то неразборчивое. Потом, собравшись с силами, пропищал:

– Молока... хлеба... тепла…

Голос у него был скрипучий, как несмазанная дверь, и очень жалобный. Я оглядела его – тощий, лохматый, перемотанный черной ниткой, которая, видимо, была не украшением, а... а чем-то, что мешало ему расправиться.

– Молока нет, – призналась я. – Только вода. Хлеб есть. Черствый, но настоящий.

Домовой помолчал. Усы его печально обвисли.

– Вода... хлеб... – проскрипел он. – Давай.

Я кивнула, встала, поднялась на крыльцо. Открыла дверь, шагнула внутрь…

И тут же услышала сзади шорох. Обернулась – домового на крыльце не было. Только пустая ступенька, да ворона на ветке, который смотрел на меня с выражением полного превосходства.

– Где... – начала я, но договорить не успела.

Из-за печки раздался скрипучий, довольный голос:

– Тепло... хорошо…

Я замерла с клюкой в руке. Потом медленно опустила ее на место.

– Вот значит как, – сказала я, глядя на печку, из-за которой торчал клочок шерсти. – Ты, значит, пока я хлеб ищу, уже и дом обжил?

Из-за печки донеслось довольно:

– Угу.

Я вздохнула, пошла к столу, отломила краюху хлеба, налила в плошку воды. Поставила на пол возле печки.

– Держи.

Из-за печки высунулась мордочка, принюхалась. Потом – шустро, пока я не передумала – маленькая корявая ручка схватила хлеб и утащила в темноту. Плошка с водой последовала за ней.

Из-за печки послышалось чавканье. И вздох. И снова:

– Хорошо...

Я села на лавку, глядя, как из-за печки торчат обрывки шерсти и сена. Черная нитка, которая обматывала домового, валялась теперь на полу – он скинул ее, как змея кожу.

– Ты откуда взялся-то? – спросила я. – Кто тебя так умотал?

Домовой молчал. Только возился за печкой, устраиваясь.

– И что за нитка? – не унималась я. – Кто тебя ею перевязал?

Молчание. Потом тихое, печальное:

– Злая... баба... привязала... не пускала... выгнала…

Я нахмурилась.

– Из какого дома выгнала?

– Из... большого... на опушке…

У меня сердце пропустило удар.

– Из усадьбы? – переспросила я. – Из дома Радомира?

Домовой пискнул. Что-то утвердительное.

– А кто тебя выгнал? – спросила я, хотя уже знала ответ. – Старая? С платком?

– Угу, – донеслось из-за печки. – И... молодая... злая... я их пугал... по ночам... а они меня... ниткой... и выгнали…

Я сидела, сжимая пальцы в кулаки. Значит, те женщины. Не только ягоды собирают, но и домовых из домов выживают. Зачем? Зачем домовому покидать дом, в котором живет? Только если в доме что-то нечисто. Или если хозяева сами хотят избавиться от защиты.

Домовой – он дому оберег. Пока он есть – дом под защитой. А как прогонят – всё можно. И чужие войдут, и порчу наведут, и…

– Мара, – раздалось из-за печки тихо. – Спать... можно? Тепло…

Я выдохнула.

– Спи, – сказала я. – Завтра поговорим.

Из-за печки донеслось благодарное сопение. Потом тишина.

Я сидела на лавке, глядя на огонь в печи. Жулик, нахохлившись, дремал на своем месте. Мокрец, видимо, уже спал под крыльцом, не подозревая, что у него появился сосед.

А я думала. О женщинах, которые собирают смертельные ягоды. О домовом, которого выгнали из усадьбы. О Радомире, который предупреждал меня держаться от дома подальше.

И о черной нитке, которая лежала на полу. Я подняла ее, повертела в пальцах. От нее пахло ладаном и чем-то горьким. Знакомым. Тем же, чем пахли ягоды на болоте.

– Что же вы затеваете? – прошептала я в темноту.