Читать книгу "Ведунья. Черные топи"

Алиса Росман
Ведунья. Черные топи

Глава 1

Черные Топи никогда не были тихими. Даже в самую глухую полночь здесь кто-то вздыхал, чавкал, перешептывался. Лес жил своей, непонятой обычным человеком, жизнью. Но этим утром он затаился. Прямо скажем, нехорошо затаился.

Я сидела на корточках у старого дуба-двойчатки и методично обдирала листья с волчьей ягоды.

Дело спешное: до полнолуния три дня, а у меня еще настойка не готова, припарки не собраны, да и запасы зверобоя на исходе. Слабый моросил дождик, противный, осенний, затекал за воротник, но я только отмахивалась. Не до жиру.

– Карр, – раздалось прямо над ухом.

– Занята, – буркнула я, не оборачиваясь.

Жулик – а это был именно он, мой пушистый (в смысле пернатый) фамильяр – обиженно клацнул клювом и перелетел на нижний сук. Я покосилась на него. Ворон сидел столбом, нахохлившись, и смотрел куда-то в сторону Западной тропы.

– Что там? – насторожилась я.

Жулик каркнул коротко, два раза. Это означало «чужой».

Я мысленно выругалась. Опять эти слуги из усадьбы прутся! Ну сколько можно? Я же их уже и туманом водила, и страшные голоса из болота им устраивала, и сонную одурь подсыпала. А им хоть бы хны, всё равно лезут.

Хворост им тут нужен, видите ли. Грибы.

Тьфу.

Ладно. Сейчас я им устрою такое светопреставление, что они своих внуков заклинают в Черные Топи нос совать.

Я сунула мешочек с волчьей ягодой за пазуху, подхватила заранее заготовленные причиндалы: пучок дурман-травы для дыма, веревку с погремушками для шума, пузырек с болотным светом для моргания в кустах. С этим набором я любого мужика до полусмерти довести могла. Проверено.

Бесшумно скользнула в чащу, обходя тропу стороной. Тут я каждую кочку знала, каждую корягу.

Месяцы жизни в Топях даром не прошли – я стала частью этого леса. Или он стал частью меня. Тут уж как посмотреть.

Выбрала удобное место за густым орешником, откуда тропа просматривалась идеально, и замерла в ожидании.

Слуги обычно ходили гурьбой, топали как лоси, крестились на каждое дерево. Я сначала дым пускала, они начинали кашлять и кружиться. Потом, когда они теряли направление, включала звуки: уханье, вой, треск веток. А под конец – болотные огни. Мужики в ужасе разбегались, и потом неделями боялись за порог выходить.

Красота.

Я уже приготовила дурман-траву, чиркнула кресалом…

И замерла.

По тропе шёл не слуга.

Один. Совсем один.

Я так и застыла с кресалом в одной руке и травой в другой, глупо хлопая глазами. Потому что таких мужчин я в своей жизни не видела. Даже в книжках не читала.

А книги я люблю читать, мне стыдно признаться, но прожив в лесу, в одиночестве столько времени, я не придумала ничего лучше, чем воровать книги из библиотеки, в той самой усадьбе. Но я всегда возвращаю на место!

Вернемся к незваному гостю!

Высокий. Очень высокий.

Широкоплечий, но не как медведь-перекормыш, а как воин – сухой, жилистый, опасный. Одет богато: темно-зеленый кафтан, добротное сукно, серебряная пуговица у ворота поблескивает. Сапоги мягкие, по голенище, без единого пятнышка грязи – как он по такой топи умудрился пройти, ума не приложу. Плащ темный, с высоким воротником, развевается за спиной.

Но лицо... Лицо я разглядела, только когда он подошел ближе.

И пожалела об этом.

Потому что теперь я это лицо до конца дней своих буду помнить.

Смуглый, обветренный. Брови темные, вразлет. Нос с горбинкой, решительный такой, мужской. Скулы острые, волевые. Но глаза... Глаза серые, холодные, как вода в лесном озере осенью. И смотрят они так, будто видят тебя насквозь, до самых косточек, до всех твоих страхов и тайн.

Волосы у него темные, чуть длиннее, чем у обычных мужиков, собраны в хвост на затылке. И пара седых прядей у висков. Ранняя седина. И шрам. Чуть заметный, над левой бровью. Белая тонкая полоска.

Красивый. До зубного скрежета. До дрожи в коленках. Вот так просто идешь по своим делам, собираешь травку, а тут – такое. Несправедливо.

Я вжалась в мокрый ствол ольхи, приказывая себе: дыши, дура, дыши! Чего застыла? Беги, пока не увидел!

Поздно.

Взгляд скользнул по кустам и уперся прямо в меня. На одно страшное мгновение мне показалось, что он меня видит. Но нет. Отвернулся. Пошел дальше.

Я выдохнула.

Так, Мара, соберись. Это не слуга. Это кто-то поважнее. Может, сам хозяин усадьбы? До меня доходили слухи, что там какой-то затворник живет, бывший военный. Людей не любит, из поместья не выходит. А тут – на тебе, собственной персоной в Топи пожаловал.

И что ему надо?

Ладно. Какая разница? Моя задача прежняя: запугать и выгнать. Чтобы неповадно было. Чтобы запомнил на всю жизнь: в Черные Топи ходу нет.

Я дождалась, пока он поравняется с моим укрытием, и начала представление.

Первым делом – дым. Подожгла дурман-траву, пустила облачко прямо на тропу. Дымок завился белесой змейкой, пополз к ногам незваного гостя.

Он остановился. Посмотрел под ноги. Потом – прямо в ту сторону, где я сидела. И ничего. Даже не кашлянул. Просто перешагнул через дым и пошел дальше.

Я нахмурилась. Так, ладно. Способ второй – шум.

Дернула за веревку, которую заранее протянула между деревьями. На ней болтались сухие кости, погремушки, берестяные свистульки. Лес наполнился жутким треском, стуком, завыванием. Звук разнесся эхом, заметался между стволами.

Мужчина снова остановился. Прислушался. И вдруг – я готова была поклясться, что мне не показалось – коротко хмыкнул. Усмехнулся, понимаете? Ему было смешно!

Злость взяла. Ах так? Ну держись, барин дорогой.

Я достала пузырек с болотным светом. Самая страшная моя штука. Светлячков на болоте ловила, неделю собирала, настаивала на лунном свете. Когда пузырек открываешь, огоньки начинают летать и мерцать в темноте. Мужики думают, что это души умерших, и падают в обморок. Проверено.

Я откупорила пузырек, выпустила огоньки. Они заплясали вокруг него, замигали, закружились в диком хороводе. Красиво и жутко одновременно.

Мужчина поднял руку. Совершенно спокойно. Один из огоньков сел ему на ладонь. Он поднес его к лицу, разглядывая. Потом дунул – и огонек погас.

Погас! Просто взял и погасил своим дыханием! А я их месяц собирала!

– Да что ж ты такое... – прошипела я сквозь зубы.

Но сдаваться не собиралась. У меня еще кое-что оставалось. Самое страшное.

Я достала из-за пазухи маленький рожок. Обычный охотничий манок, только я на нем научилась выть по-волчьи так, что у людей кровь стыла. Поднесла к губам, вдохнула поглубже…

И тут он заговорил.

– Хватит, – сказал громко, внятно, обращаясь прямо к кустам, где я пряталась. – Выходи.

Я замерла с рожком у рта. Сердце ухнуло в пятки.

Не может быть. Не может он меня видеть. Я же в полной темноте, за орешником, в сером плаще! Меня даже леший не всегда замечает!

– Я знаю, что ты там, – продолжил он. Голос низкий, спокойный, без тени страха. – И знаю, что это ты моих людей пугаешь полгода. Дым, шум, огоньки... Неплохо придумано. Для девчонки.

Для девчонки?! Это он про меня – «для девчонки»? Да я…

Я осеклась. Потому что он вдруг резко повернулся и сделал шаг прямо в мою сторону. Прямо сквозь кусты.

Я отшатнулась, вскочила, рванула бежать – но поздно. Сильная рука схватила меня за запястье и выдернула из орешника, как морковку с грядки.

– А ну пусти! – заорала я, пытаясь вырваться. – Пусти, кому говорю! Я нечисть! Я тебя прокляну! Я... я тебе такой кикимору нашлю, что…

Я замолчала, потому что он развернул меня к себе и я снова утонула в этих серых глазах. Близко. Слишком близко.

Я чувствовала его дыхание, видела каждую морщинку у глаз, каждый седой волос у виска. От него пахло кожей, дымом и чем-то еще... Дорогим. Мужским. Таким, от чего у нормальных девушек подкашиваются ноги, а у меня – тем более, хоть я и не нормальная, а лесная отшельница.

Он смотрел на меня сверху вниз. Разглядывал. Мое перепачканное лицо, выбившиеся из косы волосы, рваный подол, перепачканные тиной руки. И молчал.

– Пусти, – сказала я уже тише. – Руку сломаешь.

Он разжал пальцы. Я отскочила на шаг, потирая запястье.

– Ты кто такая? – спросил он. Не зло, скорее устало.

– Ведунья я, – буркнула, глядя в сторону. – Хранительница этих мест. Нечего тут ходить.

– Ведунья, – повторил он. Усмехнулся опять. Краешком губ. И от этой усмешки у меня внутри что-то перевернулось. – Ведунья, которая от дыма чихает, шумом пугает и светлячков собирает.

– А ты много понимаешь! – вспыхнула я. – У нас тут свои порядки! И вообще, ты кто такой, чтобы мне указывать?

– Я – хозяин этих земель, – сказал он спокойно. – Радомир. И это мой лес. Моя усадьба на опушке. Мои люди, которых ты полгода до заикания доводишь.

Я сглотнула. Хозяин. Тот самый затворник. Доходили слухи, что он страшный человек. Что на войне людей убивал, что после войны из дома не выходит, что слуги его боятся пуще лесных чудищ. А он... стоит передо мной, красивый как грех, и смотрит так, будто я провинившаяся кошка.

– И что? – вздернула я подбородок. – Твои люди по лесу шастают, покой нарушают. Я их пугаю для их же пользы! Тут такие места, что и не выберутся без меня. А они ломятся, как медведи, все тропы мне истоптали, всю тишину распугали!

– Для их же пользы, значит, – повторил он задумчиво.

– Да!

Он помолчал. Потом шагнул ближе. Я попятилась, уперлась спиной в дерево.

– Слушай меня, ведунья, – сказал он тихо. Так тихо, что у меня мурашки побежали по спине. – Ты здесь не хозяйка. Ты здесь никто. Дикая девка, которая забралась в чужой лес и пугает честных людей. И если ты не прекратишь, я лично прикажу тебя поймать и посадить в темницу. В моем поместье. На хлеб и воду. Надолго.

Я смотрела на него во все глаза. Он не шутил. Это я поняла сразу. В его взгляде было что-то такое... стальное. Нерушимое.

– Поняла? – спросил он.

Я кивнула.

Потом мотнула головой. Потом снова кивнула. Язык присох к небу.

Он выдохнул. Отступил на шаг.

– Вот и хорошо. А теперь проваливай.

И тут во мне что-то щелкнуло. То самое, за что меня мамка в детстве по щекам била: упрямство пополам с дурью.

– А вот прямо сейчас и провалю, – сказала я и рванула в кусты.

Не ожидал. Совсем не ожидал.

Я это по глазам увидела – на одно мгновение в них мелькнуло удивление. А потом я уже летела сквозь чащу, прыгая через коряги, огибая болотца, ныряя под ветки.

– Стой! – крикнул он сзади.

Но куда там! Я в своем лесу, я здесь каждая кочка знакома, каждый кустик родной. Я бежала и смеялась, потому что адреналин кипел в крови, потому что я сбежала от самого хозяина этих земель, потому что – надо же – он почти поймал меня, а я вывернулась!

Забралась на высокий холм, поросший папоротником, и залегла там, тяжело дыша. Сквозь листву было видно тропу.

Он вышел из кустов через минуту. Огляделся. Понял, что бесполезно. И вдруг – я готова была поклясться – снова усмехнулся. Покачал головой. Поправил плащ и пошел прочь. К опушке. К своей усадьбе.

Я смотрела ему вслед, пока темный силуэт не скрылся за деревьями.

Смотрела и думала: Радомир. Красивое имя. Для такого красивого гада.

Жулик спикировал с неба, уселся на ветку рядом.

– Ну чего уставился? – прошептала я, все еще глядя туда, где скрылся мужчина. – Лети, проследи, куда пошел.

Жулик каркнул и улетел.

А я откинулась на спину, глядя в серое небо сквозь ветки. Сердце колотилось где-то в горле. В руке все еще был зажат пустой пузырек из-под болотного света. Месяц работы – коту под хвост.

– Радомир, – повторила я вслух. Попробовала имя на вкус. – Ну погоди, Радомир. Я тебе еще покажу, кто тут ведунья и хозяйка этих земель.

Но внутри было почему-то тепло.

И страшно. И хотелось, чтобы он обернулся.

Он не обернулся. Ушел. А я осталась лежать в папоротнике, слушая, как затихают шаги, и пытаясь унять дурацкую дрожь в коленках.

Глава 2

Я сидела в папоротнике, пока шум в ушах не утих, а сердце не перестало выпрыгивать из груди.

Радомир ушел. Совсем. Даже не оглянулся.

– Карр! – раздалось над головой, и в следующую секунду мне на макушку прилетела шишка.

– Ай! – взвизгнула я, вскакивая. – Ты сдурел⁈

Жулик сидел на ветке, наклонив голову, и смотрел на меня с таким выражением, будто я была самой большой дурой в его пернатой жизни.

– И не каркай! – огрызнулась я, отряхивая юбку. – Сама знаю.

Жулик каркнул снова. Длинно, выразительно. На вороньем это означало примерно: «Ты влипла, девочка. По самые уши. И клюв не разевай».

– Ничего я не влипла, – буркнула я, но на душе было неспокойно. – Подумаешь, поймал. Сбежала же.

Жулик каркнул коротко. Один раз. Это означало: «Врёшь».

Я закатила глаза и зашагала вглубь леса, к своему домику.

Настроение было... странное. С одной стороны, меня чуть не поймали, чуть не упекли в темницу, чуть не лишили всего, что я с таким трудом построила. С другой стороны... сердце до сих пор колотилось как бешеное, стоило вспомнить его лицо. Эти глаза. Эту усмешку. Как он смотрел на меня сверху вниз, держа за руку…

– Тьфу, – сказала я вслух и ускорила шаг.

По пути проверила ловушки. В силки попался жирный заяц – хоть не с пустыми руками домой. Я быстро свернула ему шею (прости, ушастый, но зима близко), забрала из петель и пошла дальше.

Домик мой стоял в самой чаще, куда даже грибники не забирались. Маленькая избушка, слепленная из глины и брёвен, с покосившимся крыльцом и мхом на крыше. Со стороны – типичное жильё лесной нечисти. Внутри – чисто, сухо и пахнет травами. Полки ломились от склянок и пучков, в углу – печка, у окна – стол и лавка.

Я скинула плащ, повесила сушиться, достала зайца – разделать потом, – и принялась чистить юбку.

Грязь оттиралась плохо, но я старалась. В конце концов, это моя единственная приличная одежда. Второй у меня просто нет.

Закончив с уборкой, я присела к столу, отломила краюху хлеба, пожевала сушёную ягоду. Есть не хотелось. Мысли крутились вокруг одного: как сделать так, чтобы он меня не выгнал?

Потому что теперь он знает. Он видел меня, говорил со мной, угрожал темницей. И если он всерьёз решит избавиться от "дикой девки" в своём лесу... у него хватит людей, хватит власти. А у меня – только слабая магия и ворон-предатель.

Нужно что-то серьёзное. Не дым и не погремушки. Что-то, что заставит его передумать. Или... или хотя бы отвлечёт?

Я задумалась так глубоко, что не сразу заметила, что за окном стемнело. А когда заметила – вспомнила, что забыла принести воды.

– Вот же... – простонала я, хватая пустое ведро.

К реке идти не хотелось. Во-первых, далеко. Во-вторых, она как раз протекала рядом с усадьбой Радомира. В-третьих, я была не в том состоянии, чтобы снова рисковать с ним столкнуться.

Но вода нужна. Пить, умыться, зайца обварить. Деваться некуда.

Я накинула плащ (влажный ещё, но ладно), взяла ведро и поплелась к реке.

Река Чернавка петляла между лесом и полями, отделяя Топи от человеческих земель. С одной стороны – чаща, с другой – аккуратные луга, а дальше, на пригорке, темнела усадьба. Большой дом с резными наличниками, хозяйственные постройки, сад. И окна... в некоторых горел свет.

Я замерла на берегу, глядя на эти огоньки. Где-то там, за одним из этих окон, сидит он. Радомир. Может, ужинает. Может, читает книгу. Может, думает о том, как выкурить меня из леса.

– Ой, глупая, – прошептала я и присела на корточки, чтобы зачерпнуть воды.

– Ма-ара! – раздалось из воды тоненько и протяжно.

Я вздрогнула, едва не опрокинув ведро.

Из реки, прямо у моих ног, высунулась голова. Мокрая, зелёноволосая, с глазами-омутами и хитрющей улыбкой. Русалка. Моя единственная подруга в этих краях.

– Клава! – зашипела я. – Напугала до смерти!

– А чего ты тут стоишь, как неприкаянная? – Клава оперлась локтями о берег, подтянулась повыше, разглядывая меня. Чешуя на её хвосте поблескивала в лунном свете. – Я смотрю, ты какая-то... странная сегодня. Случилось что?

Я вздохнула, зачерпнула воды, поставила ведро на траву и села рядом.

– Случилось, – призналась. – Меня сегодня хозяин усадьбы поймал.

Клава ахнула. В смысле, булькнула. Очень выразительно.

– Тот самый затворник? Страшный вояка? И что, убил? Съел? В темницу посадил?

– Если бы, – буркнула я. – Просто поговорил. Сказал, чтобы людей его не пугала, иначе запрет.

– И всё? – Клава разочарованно наморщила нос. – А я уж думала, интересное что. Такой мужик, говорят, видный. Вдовец. Богатый. Чего ж ты не воспользовалась?

– Чем воспользовалась? – не поняла я.

– Головой своей, – Клава постучала пальцем по виску. Вернее, по тому месту, где у неё должен был быть висок. – Ты подумай. Он тебя поймал, но не убил. Поговорил, но отпустил. Пригрозил, но не выполнил. Значит, ты ему зачем-то нужна. Или интересна.

Я фыркнула.

– Интересна, как заноза в одном месте.

– А вот и нет! – Клава оживилась, блеснула глазами. – Мужики – они простые. Если баба им не нужна, они на неё и смотреть не станут. А этот на тебя посмотрел. И руку, говоришь, держал? Долго?

– Ну... – я почувствовала, как щёки начинают гореть. – Не знаю. Мгновение.

– Мгновение! – передразнила Клава. – Да за мгновение можно и укусить, и утопить. А он тебя держал и разглядывал. Я права?

Я промолчала. Потому что она была права.

– Вот! – Клава довольно хлопнула хвостом по воде, поднимая брызги. – А ты говоришь. Слушай меня, подруга. У тебя есть уникальный шанс. Мужик одинокий, в поместье сидит, баб не видит. Ты молодая, симпатичная, глазки у тебя во какие... – она повела рукой, изображая мои глаза. – Приоденься, причешись, да и выйди к нему не как пугало лесное, а как девица красная. Он и растает.

Я смотрела на неё во все глаза.

– Ты предлагаешь мне его... соблазнить?

– А что? – Клава пожала плечами. – Способ древний, верный. Мужик на мужика, может, и пойдёт войной, а на бабу красивую – никогда. Ты ему улыбнись, глазками стрельни, скажи что-нибудь ласковое... Глядишь, не то что не выгонит – ещё и пригреет где потеплее.

– Клава! – возмутилась я, чувствуя, как краска заливает щеки, шею и даже уши. – Ты... да как такое можно предлагать⁈

– А что такого? – русалка искренне удивилась. – Я ж не говорю сразу в постель к нему прыгать. Я говорю – понравиться. Заинтересовать. Чтобы он сам захотел тебя в лесу оставить. Чтобы для него твоё присутствие стало... ну, приятным, что ли.

Я открыла рот. Закрыла. Представила, как подхожу к Радомиру, улыбаюсь, стреляю глазками... и меня вырвало. Мысленно, но выразительно.

– Нет, – отрезала я. – Не буду. Я не такая.

– А какая? – Клава склонила голову, разглядывая меня с любопытством. – Ты ж сама сказала: он тебя выгнать может. И что тогда? Куда пойдёшь? В город? К родным? Ты ж оттуда и сбежала, я помню.

Я прикусила губу. Она была права. Снова.

Куда я пойду, если он меня выгонит? В другие леса? В чужие края?

Здесь, в Черных Топях, я хоть как-то прижилась, меня знают, меня приняли. А там – всё заново. Или того хуже – найдут те, от кого я прячусь.

– Я что-нибудь придумаю, – упрямо сказала я. – Травы там... зелья... или магию какую посильнее раздобуду.

– Ага, – Клава скептически хмыкнула. – Раздобудешь ты. С твоей-то силой. Ты, подруга, не обижайся, но ведунья из тебя так себе. Хорошая, добрая, травница отличная, а магия... ну, сама знаешь.

Я знала. И это было обиднее всего.

– И что ты предлагаешь? – буркнула я, глядя в воду. – Прямо сейчас пойти и начать ему глазки строить?

– Не сейчас, – Клава задумчиво поблёскивала глазами. – Ты пока понаблюдай. Узнай о нём побольше. Что любит, что не любит, чем дышит. А потом... случай сделай. Ну, там, упади в обморок возле его усадьбы. Или травами какими полезными поделись. Или книгу принеси – ты ж у него книги таскаешь, говорила? Вот и верни. С благодарностью и улыбкой.

Я вспомнила про книги. Про те, что брала тайком, читала ночами, а потом аккуратно возвращала на место. Он даже не знает, что я там была. Что сидела в его кресле, листала страницы, вдыхала запах его дома…

От этой мысли стало как-то... странно. Тепло. И снова стыдно.

– Ладно, – сказала я, поднимаясь с ведром. – Я подумаю. Спасибо за совет.

– Подумай-подумай! – Клава махнула рукой и начала погружаться в воду. – И приоденься! А то ходишь как чучело огородное, а мужик вон какой... видный!

Она нырнула, только круги пошли.

А я осталась стоять на берегу, глядя на огоньки в усадьбе. И глупая улыбка сама собой лезла на лицо, хоть ты тресни.

– Видный, – прошептала я. – И правда видный. Гадина такая.

Жулик, прилетевший неизвестно когда, уселся на ветку и каркнул. Коротко и ехидно.

– Молчи, – буркнула я. – Без тебя тошно.

Глава 3

Дом встретил меня тишиной и запахом сушеных трав. Я поставила ведро у порога, повесила плащ сушиться, заперла дверь на тяжелый засов – и всё равно не чувствовала себя в безопасности.

Мысли крутились, как белка в колесе.

Радомир. Его усмешка.

Слова Клавы про "приодеться" и "улыбнуться". И главное – тоска под ложечкой: что теперь делать? Как остаться в лесу, который стал моим домом?

Я растопила печь, бросила пару поленьев, чтобы в избушке стало тепло. Сварила похлебку из зайца – ела без вкуса, глядя в одну точку. Потом еще раз проверила засов. Потом еще раз.

Жулик сидел на печи, нахохлившись, и молчал. Даже он понял, что сейчас не до шуток.

– Ложусь, – сказала я ему, как будто он спрашивал. – Ты дверь карауль. Если кто – кричи.

Жулик каркнул один раз.

"Договорились".

Я забралась на полати, укуталась в овчину, свернулась калачиком. Глаза слипались сразу, как только голова коснулась подушки. День выдался долгий, тяжелый, полный страха и... странного волнения.

Ничего. Что-нибудь придумаю. Не выгонит. Не посмеет.

Только сверчок за печкой поскрипывает. Только ветер в трубе гудит. Только сердце стучит – ровно, успокаивающе.

Я закрыла глаза и провалилась в сон.

Не знаю, сколько прошло времени. Час, два, целая вечность.

Сквозь дрему пришел звук. Сначала я не поняла, что это – показалось, приснилось. Но он повторился. Хруст веток. Там, снаружи. Совсем близко.

Я открыла глаза. В избе темно – печь прогорела, только угли тлеют. За окном – чернота. Ни луны, ни звезд.

Хруст.

Чей-то шепот. Не разобрать слов, но голоса есть. Человеческие голоса. В моем лесу. Ночью.

Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Я села на полатях, замерла, прислушиваясь.

Жулик не каркал. Значит, не чужие? Или наоборот – такие чужие, что он сам испугался?

Я осторожно сползла с полатей, на цыпочках подошла к двери, прильнула к щели. Ничего не видно – чернота. Но звуки стали отчетливее: два голоса. Женские. Один старше, другой молодой. И треск веток – они идут. Идут по тропе, той самой, что ведет к болоту.

– Надо было днем идти, – капризно протянул молодой голос.

– Днем эти ягоды не берут, – ответил старший, спокойный, уверенный. – Только в полнолуние, и только ночью. У нас еще есть время.

Я нахмурилась. Ягоды? В полнолуние? Какие ягоды можно собирать в Черных Топях в такую пору?

И тут меня осенило. И сердце ухнуло вниз.

Волчья ягода. Но не та, что я собирала утром, простая, для ссадин и напастей. Другая. Черная волчья ягода. Она растет только в самом сердце Топей, у Козьего болота.

Ягоды черные, с синим отливом, красивые – и смертельно опасные. Одна ягодка – и человек мучается три дня, а потом умирает в страшных корчах.

Их нельзя собирать. Их вообще трогать нельзя. Даже я, которая полжизни с травами, обхожу те кусты стороной.

Кому понадобилось собирать их в полночь?

Я действовала на автомате. Накинула плащ, сунула ноги в лапти, прихватила с полки пузырек с успокоительным зельем и мешочек с солью – на всякий случай. Отодвинула засов.

И чуть не наступила на Мокреца.

– А-апчхи! – чихнул маленький лохматый комок, шарахнувшись в сторону.

Я замерла, прижав руку к груди. Мокрец – мелкая домашняя нечисть, что поселилась у меня под крыльцом еще осенью. Существо размером с кошку, только лохматое, с большими ушами и носом-пятачком. Спал он, свернувшись клубочком, и я его разбудила.

– Тихо ты! – прошептала я. – Тоже мне, сторож…

Мокрец фыркнул, тряхнул ушами, принюхался. И вдруг насторожился. Маленькие глазки-бусинки заблестели.

– Апчхи-апчхи! – застрекотал он, показывая лапкой в сторону леса. Мол, чужие, чужие!

– Знаю, – кивнула я. – Пойдем, посмотрим?

Мокрец не заставил себя упрашивать. Он вообще был существом любопытным до невозможности – ради нового зрелища готов был из-под крыльца выползти даже днем, хотя по своей природе должен был спать до рассвета.

Мы двинулись в лес. Я – бесшумно, как умела, ступая по мху, чтобы не хрустнула ветка. Мокрец – семеня за мной, раздувая ноздри и чихая от возбуждения. Сверху, с ветки на ветку, перелетал Жулик. Молчал, только крыльями похлопывал.

Я вывела их к тропе, что вела к Козьему болоту, и затаилась в кустах.

Они были там.

Две женщины. Одна – пожилая, в темном платке, с корзиной в руках. Двигалась уверенно, знала, куда идет. Другая – молодая, лет семнадцати-восемнадцати, в дорогой, но совершенно неподходящей для леса одежде: светлая шубка, расшитая бисером, сапожки на тонкой подошве.

Лицо у нее было красивое, но капризное, брезгливое. Она шла, задрав подол, чтобы не испачкать юбку, и морщилась от каждого шороха.

– Матушка, ну сколько еще? – ныла молодая. – Я вся замерзла. И здесь пахнет... болотом.

– Потерпи, Любава, – ответила старшая. – Совсем немного осталось. Ты же знаешь, зачем мы здесь.

– Знаю, – голос молодой стал жестче. – Но могли бы и слуг послать.

– Слуги глупы. Им такое не доверишь. Идем.

Я следила за ними, и внутри всё холодело. Они идут к болоту. За черной ягодой. За смертельной отравой.

Зачем?

Зачем кому-то понадобилось собирать яд в самую страшную пору?

Мокрец ткнулся носом мне в бок, застрекотал тихонько, вопросительно.

– Не знаю, – прошептала я. – Но это не к добру.

Жулик спланировал мне на плечо, клюнул в ухо – легонько, чтобы привлечь внимание. Мол, не стой, иди за ними.

Я помедлила. Мой лес. Мое болото. Мои ягоды – в смысле, опасность, за которую я отвечаю, потому что никто другой здесь не разбирается.

Если эти дуры наберут черной волчьей ягоды и... и что? Продадут? Используют? Кому нужен такой яд?

– Ладно, – прошептала я, пригибаясь ниже. – Пойдем. Но тихо. Чтобы не услышали.

Мокрец радостно фыркнул. Жулик взлетел с плеча и пошел вверх, высматривая путь.

Мы двинулись следом.

Я знала эти тропы как свои пять пальцев. Каждый куст, каждую кочку, каждое болотце, где можно утонуть по колено. Женщины шли прямо, не сворачивая, – видимо, им кто-то указал дорогу. Но они не знали главного: ночью Черные Топи меняются. Тропы текут, болота дышат, коряги переступают с места на место.

Мы шли за ними, держась в тени. Мокрец бесшумно семенил рядом, его лохматая шубка сливалась с землей. Я ступала мягко, как кошка, прислушиваясь к каждому звуку.

Женщины вышли на поляну у Козьего болота и остановились.

– Вот они, – сказала старшая, указывая на кусты.

Черные ветви, усыпанные синими ягодами, змеились у самой воды. В лунном свете они казались живыми – шевелились, тянулись к людям, будто приглашали. Красивые. Опасные.

– Смотри, Любава, – старшая достала из-за пазухи маленькую серебряную ложку. – Не трогай руками. Только этой ложкой. И клади в этот мешочек. Поняла? Ни в коем случае не касайся.

– Поняла, – буркнула молодая, но взяла ложку неохотно. Подошла к кусту, поморщилась. – Какие мерзкие…

Я смотрела на них, и внутри росло нехорошее предчувствие.

Мокрец дернул меня за подол, застрекотал тихонько. Спрашивал: что делать?

А что я могла сделать? Выскочить, закричать, прогнать? Они испугаются, убегут – и придут снова. Или пошлют кого-то другого. А может, они не одни, и я только привлеку внимание.

Но оставить их собирать смертельную отраву – тоже нельзя.

– Посмотрим, – прошептала я Мокрецу. – Проследим, куда пойдут дальше. Узнаем, кому это нужно.

И мы затаились в кустах, наблюдая, как женщины собирают черные ягоды в серебряном свете полной луны.

Что-то здесь было не так. Совсем не так.