Читать книгу "Ведунья. Черные топи"

Глава 7

Я проснулась от того, что кто-то сопел мне прямо в ухо.

Открыла глаза – и встретилась нос к носу с домовым. Он сидел на краю полатей, свесив лохматые ноги, и смотрел на меня с выражением голодного котенка.

– Ты чего? – прохрипела я спросонья.

– Есть хочу, – сообщил он скрипучим шепотом.

– А хлеб? Я ж тебе вчера…

– Съел.

Я вздохнула, села, потерла лицо. За окном только-только светало, в избе было холодно и сыро. Домовой смотрел на меня глазами-бусинками, и отказать ему было совершенно невозможно.

– Ладно, – сдалась я. – Найду что-нибудь.

Пока я возилась у печи, разогревая остатки вчерашней похлебки, домовой перебрался на лавку и наблюдал за мной с важным видом.

Жулик сидел на своем месте и делал вид, что спит, но я знала – он всё видит и всё запоминает. Мокрец, проснувшись, заглянул в дверь, увидел домового, фыркнул и ушел обратно под крыльцо – знакомиться, видимо, не захотел.

– Сегодня в деревню надо, – сказала я, ставя перед домовым плошку. – Травы продать, еды купить.

– В деревню? – домовой наморщил нос. – Зачем? Тут лес, тут хорошо.

– Тут хорошо, а деньги сами не растут, – буркнула я. – И соль нужна, и крупа. И тебя, между прочим, кормить.

Домовой засопел, но спорить не стал.

Я достала из-под лавки корзину – плетеную, с крышкой, чтобы травы не помялись. Перебрала свои запасы: зверобой, душица, мята, ромашка, сушеный подорожник, несколько пузырьков с настойками – от головной боли, от бессонницы, от ломоты в костях. Всё, что обычно хорошо расходилось на рынке.

Переоделась я тоже основательно. Сняла свой обычный плащ, в котором ходила по лесу, надела старый, залатанный сарафан, повязала платок пониже, чтобы лица не было видно.

Взяла корзину, проверила – выгляжу как обычная деревенская девка, каких много. Сиротка из дальней деревни, пришла травы продать, чтобы на хлеб заработать. Никто не узнает, никто не спросит лишнего.

– Жулик, ты за старшего, – строго сказала я ворону. – За домом смотри. Если кто чужой – кричи.

Жулик каркнул. Один раз. «Сделаю».

– Домовой, – я обернулась к печке, – ты... ну, будь здесь. Не выходи никуда.

– Не выйду, – донеслось из-за печи. – Тут тепло. Хорошо.

Я усмехнулась и вышла.

Лес встретил меня утренним холодом и туманом. Дорога до деревни занимала около часа, если идти быстро. Я шла знакомой тропой, обходя болотца, перепрыгивая через ручьи, и думала.

О женщинах. О домовом, которого они выгнали. О черной нитке, которая пахла ладаном. О том, что Радомир предупреждал меня держаться от усадьбы подальше. Знал он, что у него в доме живет такая... нечисть? Или сам был частью этой истории?

Мысли путались, ответов не было.

К деревне я вышла, когда солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы разогнать туман. Базарная площадь была невелика – десяток телег, лавки, пара шатров. Народу немного, но для моих целей хватало.

Я нашла свое обычное место – у старой липы, подальше от основных рядов, чтобы не мешать торговкам. Расстелила холстину, разложила травы, пузырьки поставила рядком. Села на корточки, опустила голову пониже – сиротка, бедная, несчастная. Так проще торговать, да и вопросы лишние не задают.

Первые покупатели подошли быстро. Баба с больной спиной взяла настойку из зверобоя. Молодуха с младенцем – ромашку и мяту для успокоения. Старик с клюкой – сушеный подорожник для ран. Я отпускала товар недорого, но и не дешево – чтоб и себе на хлеб осталось, и люди не думали, что обманываю.

К полудню корзина опустела наполовину. В кошельке звенело приятно – хватит и на крупу, и на соль, и на молоко для домового. Я уже собралась сворачиваться, когда услышала знакомые голоса.

Торговки у соседней лавки – две пожилые бабы в темных платках – о чем-то судачили вполголоса, поглядывая по сторонам. Я присела пониже, делая вид, что перебираю оставшиеся травы, и навострила уши.

– ...слышала, говорят, уж и невесту присмотрел, – шептала одна, дородная, с красным лицом.

– Да ну? – вторая, тощая и юркая, подобралась поближе. – Кого ж такого? Он же никуда не выезжает, сиднем сидит в своем поместье.

– А вот и выезжает, – многозначительно сказала первая. – Люди видели – позавчера в лес ходил. Один. А потом, говорят, какие-то бабы к нему приезжали. Из города, важные. Свататься, видно.

– Бабы свататься не ездят, – хмыкнула вторая. – Это мужики сватаются.

– А вот и ездят, ежели жених-то – военный, да с достатком, да при поместье. Таких невесты сами ловят.

Я замерла, перебирая травы уже механически. Сердце почему-то сжалось.

– И что за невеста? – не унималась вторая.

– Говорят, молодая, красивая. Из хорошей семьи. А с ней – мать, или тетка, или кто там. В общем, живут они теперь в усадьбе, присматриваются. А к осени, говорят, и помолвку сыграют.

– Ох ты ж, – вторая торговка всплеснула руками. – А наш-то Радомир – сколько лет один жил, и вот на тебе! Видать, приспело.

– А чего ж не приспеть? Не мальчик уже, пора и о наследнике думать. Поместье большое, земли – не пропадать же добру.

– А невеста-то кто? Не слыхала?

– Да кто ж ее знает. Приезжие. Говорят, из столицы. Или из-за моря. Наши-то девки ему, видать, не угодили.

– Ну, нашим-то и нечего на такого заглядываться, – вздохнула тощая. – Он же затворник, вояка бывший, говорят, тяжелый человек. Кто ж за такого пойдет?

– А кому поместье нужно – та и пойдет, – отрезала дородная. – И не такие замуж выскакивали. Лишь бы в достатке жить, а мужа и перетерпеть можно.

Я сидела, не поднимая головы. В пальцах хрустнула сухая веточка мяты – я сломала ее, не заметив.

Помолвка. Радомир собирается жениться.

На той самой молодой, что собирала с матерью ягоды на болоте? На той, что пахнет дорогими маслами и брезгливо морщит нос? На той, что выгнала домового черной ниткой?

Конечно, на ней. Кто же еще? Приезжие из столицы, живут в усадьбе, присматриваются. Мать с дочкой. И дочка – молодая, красивая, из хорошей семьи. Идеальная невеста для затворника с поместьем.

А я – ведунья из Черных Топей. Дикая девка, которая крадет книги и пугает слуг. Которая не умеет улыбаться, стрелять глазками и говорить ласковые слова. Которая носит рваные юбки и спит на полатях под овчиной.

– Сиротка, – окликнули меня. Я подняла голову. Торговка с красным лицом смотрела на меня с интересом. – Ты-то чего приуныла? Травы-то небось не продала?

– Продала, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Спасибо, тетенька. Я уже ухожу.

Я быстро собрала оставшиеся травы, сунула в корзину, поднялась. Ноги не слушались, но я заставила себя идти спокойно, не бегом.

– А ты слышала про барина-то? – крикнула мне вслед дородная торговка. – Помолвка у него скоро!

– Слышала, – бросила я через плечо.

И пошла прочь, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Дорога домой тянулась бесконечно. Я шла, не разбирая тропы, почти бегом, пока лес не сомкнулся вокруг, скрывая меня от чужих глаз. Только тогда я остановилась, прислонилась к дереву и перевела дыхание.

В груди было пусто и больно. Как будто что-то важное, что я даже не успела осознать, ушло навсегда.

– Глупая, – сказала я себе вслух. – Какая же ты глупая, Мара.

Что ты могла ему дать? Ты – беглая, без роду, без племени, с фальшивым именем и слабой магией. А у него – поместье, земли, будущее. Ему нужна жена из хорошей семьи, которая родит наследника и будет сидеть дома с вышивкой. А не лесная ведьма, которая пугает слуг и крадет книги.

Я выпрямилась, отряхнула юбку. Правильно. Всё правильно. Пусть женится. Пусть живет своей жизнью. А я буду жить своей. В лесу. Одна. С вороном, мокрецом и домовым-нахлебником.

Но почему же так больно?

Я шла домой, сжимая корзину, и думала о женщинах, которые собирали ягоды. Если они хотят отравить Радомира – или кого-то еще – я должна это остановить. Не ради него. Ради леса. Потому что Черные Топи – это моя земля. И я не позволю творить здесь темные дела.

А помолвка... пусть. Мне-то что.

В лесу, у самого поворота к дому, меня встретил Жулик. Он слетел с ветки, покружил надо мной, каркнул тревожно.

– Всё в порядке, – сказала я ему. – Жива. Домой иду.

Ворон уселся мне на плечо, клюнул в ухо – легонько, будто спрашивая: «Что с тобой?»

– Ничего, – ответила я. – Просто... узнала новости. Не очень хорошие.

Жулик каркнул. Коротко, как будто соглашаясь.

Я подошла к дому, поставила корзину на крыльцо, открыла дверь. Из-за печки высунулась любопытная мордочка домового.

– Вернулась? Есть принесла?

– Принесла, – сказала я. – Молоко купила. Для тебя.

– Молоко! – домовой оживился, завозился. – Хорошо!

Я зашла в дом, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной.

Помолвка.

– Не мое это дело, – прошептала я в темноту. – Совсем не мое.

Но сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

Глава 8

Ужин я готовила молча, двигаясь по избе как сомнамбула.

Руки делали свое, а мысли бродили где-то далеко – вокруг усадьбы, вокруг Радомира, вокруг молодой женщины в дорогой шубке, которая теперь, наверное, сидит в гостиной и пьет чай из тонкой фарфоровой чашки.

– Соль! – пискнул домовой у меня под локтем.

Я вздрогнула, очнулась. Оказалось, что уже засыпала кашу и теперь стояла с горстью соли над котлом, готовая высыпать ее туда без меры.

– Спасибо, – буркнула я, отмеряя правильно.

Домовой сидел на краю стола, свесив ноги, и смотрел на меня с выражением старого ворчливого деда.

– Ты какая-то... не такая, – изрек он. – Мыслями далеко.

– Нормальная я, – отрезала я, помешивая кашу. – Устала просто. Дорога дальняя.

Домовой не поверил, это было написано на его сморщенной мордочке. Но спорить не стал – только вздохнул и сполз со стола, направляясь к печи.

Каша получилась жидковатой, но сытной. Я разложила по плошкам себе и домовому, покрошила хлеб, налила молока. Домовой уплетал за обе щеки, причмокивая и довольно жмурясь, а я ела медленно, без аппетита.

После ужина принялась за уборку. Домовой, к моему удивлению, не полез на печку отлеживаться, а принялся помогать. Он шустро смахнул пыль с полок, поправил пучки трав, висящие под потолком, и даже подмел пол своим лохматым хвостом, чем вызвал у меня невольную улыбку.

– Ты не обязан, – сказала я, вытирая стол.

– Надо, – серьезно ответил домовой. – Ты меня приютила, накормила. Я теперь твой дом берегу. Это моя работа.

Я посмотрела на него – маленького, лохматого, серьезного – и вдруг почувствовала, как на душе становится чуть теплее. Одной жить действительно было скучно. Иногда так скучно, что хотелось выть на луну. А теперь в избе было уютнее, что ли. Жилее.

– Спасибо, – сказала я тихо.

Домовой фыркнул, смущенно отвернулся и полез на печку, бормоча что-то про «хозяйку, которая благодарности раздает, а сама грустная ходит».

Я усмехнулась и покачала головой.

Ночь опустилась на лес быстро, как черная вода, заливающая всё вокруг. Луна еще не взошла, и за окнами было хоть глаз выколи. Домовой давно сопел на печи, Мокрец спал под крыльцом, Жулик устроился на своем насесте и дремал, изредка вздрагивая во сне.

А я сидела на лавке и смотрела на стопку книг.

Четыре тома. Самые любимые. Те, что я брала чаще всего и возвращала в последнюю очередь, потому что не могла расстаться.

Один – сборник старинных сказаний, другой – травник с рисунками неизвестного мастера, третий – повести о дальних странах, четвертый – тоненькая книжечка стихов, которую я выучила почти наизусть.

Я провела пальцами по корешкам. Кожа переплета была гладкой, теплой – они хранили тепло его дома. Или мне только казалось?

– Надо вернуть, – сказала я себе вслух. – И больше не брать.

Голос прозвучал глухо, неуверенно. Я откашлялась, повторила тверже:

– Надо вернуть. Хватит воровать. Хватит прятаться. Хватит…

Я не договорила.

Хватит чего? Надеяться? Мечтать? Представлять, как однажды он поймет, что это я читаю его книги, и не рассердится, а улыбнется? Глупости.

Всё глупости. У него теперь есть та, с кем можно читать книги по-настоящему. Сидеть рядом, у камина, переворачивать страницы вместе. Не крадучись, не тайком.

Я встала, сунула книги в холщовый мешок, накинула темный плащ. Подошла к двери, прислушалась. Тишина. Только лес шуршит за стеной, да сверчок за печкой стрекочет.

Домовой приоткрыл один глаз, глянул на меня из-за печи.

– Куда? – шепотом спросил он.

– По делу, – ответила я так же тихо. – Скоро вернусь. Ты спи.

Он хотел что-то сказать – я это поняла по шевелению усов, – но передумал. Только вздохнул и снова закрыл глаза.

Я выскользнула за дверь.

Лес в эту ночь был тих. Не то чтобы он спал – Черные Топи никогда не спят, – но затаился, прислушиваясь к чему-то, что ведомо только ему. Луна еще не взошла, но небо уже светлело, и в этом сером, молочном свете деревья казались призраками.

Я шла быстро, не зажигая огня. Тропу знала наизусть – каждый поворот, каждую корягу, каждое болотце, где можно увязнуть по колено. Мешок с книгами бил по боку, и я придерживала его рукой, чтобы не гремели корешки.

До усадьбы добралась меньше чем за час. Остановилась на опушке, прислушиваясь.

В доме почти все окна были темны. Только на втором этаже, там, где кабинет Радомира, горела свеча. Но я знала, что в библиотеку можно попасть с другой стороны, через малое окно, которое выходит в сад.

Окно это всегда было неплотно прикрыто – то ли слуги забывали закрыть, то ли сама рама перекосилась от времени.

Я обогнула усадьбу, стараясь ступать по траве, а не по гравию. Мелькнула тень – и я прижалась к стене, затаив дыхание. Кот? Собака? Нет, показалось. Тихо.

Окно было на месте. Приоткрыто ровно настолько, чтобы просунуть руку. Я огляделась – никого – и поддела раму пальцами. Дерево скрипнуло, но негромко, не громче ночной птицы.

Я подтянулась, перекинула ногу через подоконник, втиснулась в проем. Внутри было темно и пахло старыми книгами, пылью и воском. Я знала этот запах. Любила его.

Заползать внутрь с мешком было неудобно. Я зацепилась плащом за что-то, чертыхнулась про себя, дернулась – и наконец-то перевалилась через подоконник, оказавшись по пояс внутри. Еще одно усилие – и вот я стою на коленях на широком подоконнике, отряхиваясь, сжимая мешок в руке.

Я перевела дыхание. Опустила ноги вниз, ища пол.

Ступни коснулись твердых досок. Я выпрямилась, поправила плащ, повернулась, чтобы закрыть окно…

И замерла.

Свеча. На столе, у самого окна, горела свеча. Одна-единственная, тонкий язычок пламени, которого мгновение назад не было. Или я не заметила? Или…

Я медленно, очень медленно повернула голову.

Он сидел в кресле. В глубоком, кожаном кресле, которое стояло в углу библиотеки, там, куда не сразу падал свет. Сидел, откинувшись на спинку, положив руки на подлокотники. И смотрел на меня.

Радомир.

Серые глаза в полумраке казались почти черными. Лица я не видела – только блеск глаз, скулу, освещенную сбоку, тяжелую линию челюсти. Он не двигался. Не говорил. Просто смотрел, как я залезаю в окно, как отряхиваюсь, как ищу ногами пол.

Я стояла, прижав к груди мешок с книгами, и чувствовала, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, обжигая щеки.

– Я... – голос сел. Я откашлялась. – Я думала, никого нет.

Он молчал. Только усмехнулся – я это увидела по тени, скользнувшей по его лицу.

– Я всегда здесь в это время, – сказал он наконец. Голос низкий, спокойный. Без насмешки. Без злости. – Читаю. Ты должна была это знать.

Я должна была это знать. Потому что я бывала здесь много раз. Потому что я знала распорядок его ночей – знала, когда он ложится, когда встает, когда сидит в кабинете, а когда уходит спать. Или думала, что знала.

– Я... принесла книги, – выдохнула я, протягивая мешок вперед, как щит. – Вернуть. Я хотела... больше не буду. Честно.

Он посмотрел на мешок. Потом на меня. И вдруг поднялся из кресла.

Я попятилась. Спина уперлась в подоконник.

Он сделал шаг ко мне. Потом еще один. Теперь я видела его лицо – не вполовину, не в тени, а целиком. Свеча высветила морщины у глаз, седые пряди у висков, эту его вечную, немного усталую усмешку. Он был в простой рубахе, без кафтана, волосы растрепаны – видимо, уже собирался спать.

– Книги, – повторил он, останавливаясь в шаге от меня. – Значит, ты пришла вернуть книги.

– Да.

– Ночью. Через окно. – Он чуть наклонил голову. – Не могла прийти днем. Сказать, что я жду.

– Я... – я сглотнула. – Не знала, что ты ждешь.

Он смотрел на меня. Сверху вниз. Близко. Так близко, что я чувствовала запах его дома – дерева, воска и чего-то еще, мужского, теплого. От которого у меня подкашивались колени.

– А теперь знаешь, – тихо сказал он.

Я не поняла. Или поняла, но не поверила. Замерла, прижав мешок к груди, глядя в его глаза, в которых плясал огонек свечи.

Он протянул руку. Не ко мне – к мешку. Легко вытащил его из моих пальцев, отставил в сторону.

– Не нужно возвращать, – сказал он. – Если тебе нравятся эти книги... читай.

– Я не могу, – выдохнула я. – Это воровство.

– Я разрешаю.

– Но…

– Мара. – Он сказал мое имя тихо, внятно, и у меня внутри всё перевернулось. – Я знаю, что ты приходишь. Давно знаю.

Я смотрела на него, не дыша.

Он перевел взгляд на меня. Серые глаза – темные, глубокие, непонятные.

Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела. Что видела, как вздымается грудь под тонкой тканью рубахи. Что могла бы протянуть руку и коснуться…

Я опустила глаза.

– Мне пора, – сказала я глухо. – Уже поздно.

Он не двинулся с места. Не отступил. Просто стоял и смотрел.

А потом сделал шаг.

Один шаг – и мир перестал существовать. Не стало ни библиотеки с ее тысячами книг, ни свечи, мерцающей на столе, ни тишины за окном. Остался только он. Его дыхание на моей коже. Его руки, медленно поднимающиеся к моему лицу.

Я вжалась спиной в подоконник. Дерево врезалось в спину, но я не чувствовала боли – только его, только этот момент, когда время остановилось.

– Мара, – тихо сказал он.

Мое имя, произнесенное его голосом, прозвучало как заклинание. Я подняла голову.

И в его взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Не насмешка. Не холод. А что-то глубокое, давно спрятанное, что он, кажется, сам не хотел показывать.

Его пальцы коснулись моего платка. Осторожно, медленно, будто он боялся спугнуть. Сдвинули ткань вниз, освобождая волосы. Я почувствовала, как пряди падают на плечи, как кончики его пальцев скользят по щеке – легко, почти невесомо, но этот огонь разливался по всему телу.

– Зачем ты это носишь? – спросил он, и голос его был низким, чуть хрипловатым.

Я не могла говорить. Не могла думать. Только чувствовала – его близость, его тепло, его дыхание, которое касалось моих губ.

Он наклонился ниже.

Медленно. Так медленно, что я сходила с ума от этого ожидания. Его лицо приближалось, и я видела каждую морщинку у глаз, каждую седую прядь, падающую на лоб. Видела, как его взгляд темнеет, становится глубже, как зрачки расширяются, вбирая в себя свет свечи и меня – всю меня, замершую, не смеющую дышать.

Его губы почти коснулись моих.

Я затаила дыхание.

Мир исчез. Не стало ничего – ни прошлого, в котором я была беглянкой без роду и племени, ни будущего, в котором у него была невеста, а у меня – лес. Только этот миг. Только он и я. Только тепло его пальцев на моей щеке и его дыхание, смешанное с моим.

В голове пронеслось: это неправильно, это безумие, я не должна, я не могу…

Но я не двигалась.

Я смотрела в его глаза, такие близкие, такие глубокие, и тонула в них. И не хотела спасаться.

Его пальцы скользнули с моей щеки на затылок, запутались в волосах. Легко потянули, заставляя запрокинуть голову. Я подчинилась. Потому что не могла иначе. Потому что всё тело тянулось к нему, как трава к солнцу, как лес к воде.

Его губы замерли в миллиметре от моих.

Я чувствовала их тепло. Чувствовала, как он медлит – будто ждет разрешения, будто этот миг дороже самого поцелуя.

Сердце билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Я не дышала. Не смела дышать, потому что любое движение могло разрушить это колдовство.

Он ждал.

Я знала – он ждет, когда я оттолкну его. Когда скажу что-то дерзкое, как всегда. Когда сбегу, как делала сотню раз до этого.

Но я не отталкивала.

Я смотрела в его глаза и видела в них себя – растерянную, замершую, с приоткрытыми губами. И что-то во мне перевернулось.

Сломалось. Растаяло.

Расстояние между нами болезненно сократилось, и я на мгновение прикрыла глаза.